your name, my safeplace

Вечером, под вой ветра и стук холодного дождя – от беспрерывно начавшихся вновь ливней протекала на чердаке крыша, капая на половицы чердака, – все, кто был дома, спустились на первый этаж, где недавним часом Бора растопила камин. Потрескивающий поленьями огонь обогревал заледеневший дом. Юхён замерзала даже в согретой комнате, и когда плотнее куталась в свой свитер, накинутый сверху на сорочку, её грозно окликивала недовольная Бора. – Не двигайся. – Извини, – пытаясь не шевелить губами, прошептала она. Бора грубо провела карандашом линию вручную сделанном небольшом альбоме. Зачертыхалась, заворчала, бормоча под нос, бросая поверх кромки бумаги беглые, внимательные взгляды. Её карие глаза исследовали кропотливо: Юхён ощущала себя неловко, подставленная в открытую под чужое наблюдение, без шанса повернуть руку или даже вздохнуть. – Будь спокойнее, Бор-а, – шиёнов сонный голос на последней букве сорвался на зевок. Она приоткрыла на миг глаза, осмотрела надутую, сосредоточенную Бору и глаза обратно закрыла, упрятав помятое от недосыпа лицо в закутанную шалью шею Минджи. – Разве не лучше рисовать днём, когда света побольше? – между делом спросила Минджи, переворачивая книжную страницу. Поверх круглых очков воровато глянула на застывшую смущённую Юхён – на губах появилась нечаянная мягкая, но грустная полуулыбка. Она шустро уткнулась в книгу, чтобы остаться незамеченной. Бора раздражённо запыхтела: – Мне нужно нарисовать Юхён такой! – Почему? – не выдержав, зашептала Юхён. Шиён сквозь сон тихо засмеялась. Рукой гладила спящую на коленях Гахён по красным волосам. Бора закатила глаза и, штрихуя тень на рисунке, отрешённо сказала: – Ты очень красивая сейчас. – А? – Юхён залилась румянцем. – Меня она вот давно не рисовала, – бурча, пожаловалась Шиён, плотнее прижимаясь лицом к минджиной одежде. – Это не значит, что я не считаю тебя красивой. – Но всё равно повод задуматься. Бора вновь закатила глаза. Шиён тихо посмеялась. Не выдержав, Минджи тихо прыснула; на сердце было очень тепло. Она никак не могла вникнуть в книгу, зачарованно слушая шум вокруг: как ровно дышала Шиён на плече, обдавая горячим дыханием кожу; как неподалёку ворочалась Гахён; как Бора касалась карандашом бумаги, громко скрежеща заострённым кончиком. Но от Юхён – шума не было. Она сидела бесшумно, притихши, боясь шевелиться, и Минджи нехотя в её сторону глядела, чтобы убедиться – Юхён здесь; Юхён никуда не пропала. И, в очередной раз посматривая на высокую юхёнову фигуру, Минджи встретилась с ней взглядами. Юхён робко вздрогнула, заробела, непослушно двинувшись так, чтобы отвернуть подальше голову, и Бора, заметив, размашисто и грозно отчитала: – Не двигайся, Юхён! Я почти закончила. Щёки Юхён загорелись румянами пуще. Минджи, не выдавая забившегося смятенно сердца, закусила влажную малиновым чаем губу, отвернувшись. Между ней и Юхён – царила полная, наполненная до краёв холоденная неловкость. Разбавить никак не получилось: после затяжного молчания Юхён не решалась вести себя как прежде, как озорной ребёнок. Только жалась, грустила, пряталась, избегала, не встревая излюбленными вопросами в любое Минджи сказанное. Во время обработки ран молчала, не смотрела в глаза, не искала зеленью своих зрачков чужие руки. По утрам не заглядывала в чулан. Ненароком показываясь рядом в коридорах – весенней птицей вспархивала, убегая обратно в спальню. Засевшая вина пожирала Минджи заслуженно. И как она ни старалась, как ни пыталась вывести лесную девчонку на звонкий, оживлённый как прежде разговор – лесная девчонка боязливо молчала и жевала пухлые искусанные губы, не отвечая. Минджи с шелестом перевернула страницу. Головная боль давила в висках, текст перед глазами смывался в туман. Она припомнила, какими пахучими лесом и домом были юхёновы осторожные объятия. Как было приятно засыпать с бледными хрупкими руками на талии, как согревало безвкусное рваное дыхание. Минджи скучала по Юхён. Даже тогда – когда она сидела в нескольких метрах, казавшись и близкой, и далёкой, но всё равно своей. – Ты очень глупая, – вполголоса прошептала Шиён около уха, – скажи ей обо всём, а не влюблённой дурочкой пялься издалека. Шиён не зазря занимается предсказаниями; читать людей она умела лучше иных. Минджи привыкла, но от резкости произнесённого – пойманная врасплох удивлённо выдохнула. И, подумав, тихонько, чтобы не привлечь излишнее внимание вторила шёпотом: – Я никак не придумаю, что ей сказать. Глухой шиёнов волчий фырк прошёлся мурашками, и она недовольно заворочалась, чем вызвала у Минджи ожидаемую улыбку. Несмотря на трудности, вокруг была её семья, и от осознания становилось чуточку легче. Тишина кружила вокруг, становясь колыбельной. Минджи чувствовала тёплое дыхание, тёплый камин, тёплые вороватые, спешные на себе взгляды зелёных глаз, и, натягивая выше накинутый на согнутые колени шерстяной плед, никак не могла вникнуть в текст книги. Прочитанные сотнями должные стать полезными книжки оказались бесполезными и расточительными на время. Минджи бестолку в них копалась, находя в самых отдалённых углах чулана коробки с пыльными томами, потому что ближние к ней давно вызубрила и в краткие часы свободного времени – когда на огне варилось лекарство или рукам нужен был отдых – зачитывалась и гневалась, понимая, что ничего нужного о лесной девчонке не найдёт. Но привычку просто так согнать не получалось – не будь в уставших руках книги, Минджи была бы вынуждена прятать куда-то свой взгляд, силясь не засмотреться на застывшую юхёнову фигуру и её бледный, острый профиль. Минджи подогнула угол страницы и намеревалась закрыть книгу, чтобы мягко уложив голову Шиён на спинку дивана, уйти готовить чай. Спящая ранее Гахён встрепенулась, толкнула Шиён, подняла голову, сощурившись, настороженно пялясь на дверь. Минджи лениво обратила на девчушку-лисицу взгляд, почти протягивая ладонь к растрёпанным красным волосам. Гахён часто просто так пугалась и вздрагивала от громких снаружи звуков, и из-за ливня, сильного ветра – деревья скрипели, ломались, и животные у кромки леса к ночи бунтовали. Входная дверь шумно открылась. Впуская капли холодного ливня на половицы и несколько сухих листьев. Взгляд Минджи тут же метнулся на дверь, и сердце испуганно сжалось. – Вы бы хоть на замок закрывались, я ничего не говорю о магической защите, – недовольно забурчала вошедшая, смахивая с мокрой макушки капюшон чёрного плаща. Гахён отреагировала первой. Пока остальные удивлённо поворачивались, пытаясь осознать происходящее, Гахён спрыгнула с шиёновых коленок, больно ударяя ногами и окончательно прерывая сон Шиён. – Дон-и! Её звонкий, радостный голос оглушил. Лисица мигом преодолела небольшой расстояние и врезалась телом в неподвижно стоящую Хандон, на лице у которой играла мягкая насмешливая улыбка. Хандон уложила в кожаных перчатках руки на красную макушку и обратилась к онемевшим девушкам: – Не угостите смертельно уставшую гостью ужином? – Конечно! – Минджи вскочила на ноги и Шиён заспанно, удручённо застонала, поглядывая на Хандон каким-то ничуть не удивлённым, ожидающим того взглядом. Бора отложила альбом, карандаш, глядя на Хандон с искренней улыбкой, и потом перевела взгляд на засуетившуюся Минджи, что не знала – подойти сначала обнять или разогревать оставшуюся еду. Бора встала с кресла, сказала: – Я сделаю. Минджи ей кивнула и застыла перед Хандон в нескольких сантиметрах. – Рада тебя видеть. – И я, – хандонова слабая улыбка дрожала, наверняка из-за холода. Гахён отказывалась размыкать объятия, прижимаясь с каждой секундой сильнее, страшась, что Хандон снова уйдёт на долгие месяцы. – Может, сядешь? – Минджи указала рукой в сторону дивана. И сама туда взглянула. Наткнулась на в непонимании застывшую лесную девчонку, сложившую на коленях длинные, замотанные в бинты бледные руки. Она с нескрываемым интересом изучала Хандон. Хандон это заметила и, обернувшись, спросила: – В твоём сиротском доме пополнение? Юхён обиженно скукожилась, спешно отводя взгляд. Ей не понравилось, как холодные чёрные глаза незнакомки её оценивали, сурово проходя от ног до головы, вызывая неприятные мурашки. Глубоко вздохнув, Минджи, привыкшая к манере общения Хандон, спокойно ответила, делая шаг по направлению к дивану, пока Бора хлопотала на кухне, разогревая куриный суп: – Это Юхён. Она потеряла память – поэтому живёт с нами. – Как занимательно, – кошачьи глаза прищурились. – Давно? – С середины лета. Юхён хотелось сбежать от тех ощущений, которые настигли от взгляда этой незнакомой девушки. Это был не страх, не неприязнь, что-то глубже и непонятней, что-то, от чего на затылке вставали волосы. От Хандон веяло опасностью. Юхён вспоминает, что Минджи часто упоминала какую-то ведьму, которая, возможно, смогла бы помочь в непростой ситуации с потерей памяти, ожогами, из ниоткуда взявшимися юхёновыми приступами всеведения. Раньше Юхён думалось, что все ведьмы подобны Минджи: мягкие, добрые, пахнут солнцем и заботой. Но Хандон острая и высокая, в длинном богатом плаще, с аристократичного цвета молочной кожей, и на ней совсем нет грязи – пусть Юхён уверена, она пробиралась через влажную лесную грязь до чайной. С первого взгляда Хандон Юхён не понравилась. И когда она грациозной плавучей походкой пронеслась мимо, оставляя за собой запах океана и розовых масел для ванны, Юхён инстинктивно отскочила назад, вжимаясь лопатками в обивку мягкого кресла. Минджи почувствовала настроение лесной девчонки, но ничего сделать не могла. Юхён в несколько раз станет хуже, если Минджи внезапно приблизится и попытается унять дрожь. Поэтому Минджи постаралась не обращать внимания на поджатые пухлые бледные губы и села на диван, тесня сонную Шиён к краю, чтобы освободить место Хандон и вцепившейся в ней Гахён. – Когда ты вернулась? – спросила Минджи, держась, чтобы не выпалить тысячи мучавших вопросов. Минджи спросит о важном, когда останутся наедине и когда вымотанная дорогой Хандон отоспится. – Несколько часов назад, – негромко ответила она, с лёгкой улыбкой смотря на всё ещё обнимающую её Гахён. – Что стряслось с моим домом? – Последствия странностей вокруг. – Расскажешь завтра, – Хандон не просила, а утверждала. – Моё состояние не совсем благосклонно к долгим беседам. – Я и не собиралась вынуждать тебя, – Минджи мягко засмеялась. Взглянула на Юхён через уголок глаза. Нужно как-то сменить атмосферу. Бора вовремя принесла разогретый суп, держа миску полотенцем. Хандон отцепила от своей руки лисицу (только с Гахён она была настолько ласковой, что медленно, прося, отодвинула от себя и тут же потрепала по макушке), пересела на кресло, стоящее поближе к камину и столу, сняла мокрый плащ, спрятав небольшую походную сумку за спину и принялась молча есть, прежде кинув благодарное и сухое: «Спасибо». В освободившееся на диване место рухнула Бора, тесно касаясь плечами плеч Шиён. Бора поманила её к себе и закинула на неё руку, позволяя улечься на свою грудь. Тёмные волосы щекотали подбородок. Бора оставила на макушке поцелуй, прижала девушку ближе, слушая мерное сопение, и подняла взгляд, встречая чуть сощуренный озорной хандонов. В последний раз, когда они виделись, Бора была грубой и неприветливой, только учившейся жить земной жизнью, и никогда не позволяла себе выставлять напоказ чувства к Шиён. Но и теперь Бора чувства не выставляла – просто приобнимала Шиён, чтобы она смогла спокойно подремать без вмешательств извне. Хандон детально изучала произошедшие в доме изменения. Минджи казалась намного взрослее, чем была до: держалась ровней, выглядела иссушенной множеством переживаний, и Хандон прослеживала её беглые взгляды, каждый раз неминуемо натыкаясь на безмолвную худую девицу, уткнувшуюся носом в плед, кутаясь в него же плотнее. Сделала вывод, что уставшей Минджи выглядит скорее всего из-за неё. Но взрослой – потому что взаправду повзрослела. Доев, Хандон отодвинула от себя миску и нарушила тишину севшим, хриплым от дождя голосом: – Что вы думаете над тем, чтобы выпить? Она ловко выудила из походной сумки увесистую, до краёв наполненную тёмной жидкостью бутыль. – Мне всучили её жители одной деревушки глубоко на юге. Очень крепкий и на редкость вкусный напиток. У Минджи заблестели восторгом глаза. Она перехватила из рук Хандон бутылку, немедля открывая крышку и понюхала. Спустила с губ блаженный стон. Гахён тем временем обратилась в лисицу и прыгнула на хандоновы колени. – Знаешь, какие подарки приносить, – усмехнулась Бора, – у Минджи как раз сезонное обострение алкоголизма. – Я надеялась на подобное, – Хандон рассмеялась. Минджи не принялась сразу осушать бутыль, а ушла на кухню за кружками, вполуха слушая тихие хандоновы рассказы про путешествия. Бора увлечённо кивала, машинально поглаживая Шиён по ладонями, и сидящая, будто отгороженная от всех лесная девчонка, с тоской поглядывала на свои пальцы. Возвращаясь обратно и неся три вымытых кружки, Минджи, не выдержав, уселась в ноги к Юхён, облокотившись спиной об кресло. Поймала на себе изумлённо встревоженные зелёные глаза. – Меня вынудили скорейше уноситься прочь из того городишки, потому что… – Хандон замолкла на миг, незаметно усмехнувшись от нарочито уверенно сидящей на полу Минджи, что, как ни в чём не бывало, разливала крепкий напиток, и продолжила, вновь обратив взор к Боре: – Один гаденький и тщеславный аристократ, владелец тех земель, вознамерился запереть меня в своём замке – пустили слух, что в город пожаловала ведьма. – Для меня всё ещё тайна, как ты каждый раз из передряг выбираешься совершенно без проблем, – заметила Минджи, отпивая из кружки – язык обожгла приятная на вкус яблочная горечь. Кожей она ощущала юхёнову бесконтрольную волнительную дрожь. Бора с кривой улыбкой покосилась на Минджи – из-за неё лесная девчонка вечно пребывает в состоянии беспорядка и хаоса. Минджи ничего не предпринимала неделю, хоть видела, какой потухшей и слёзной была Юхён, но когда в доме вновь стало шумно и наполнено, она прильнула к без того растерянной Юхён, бессовестно её смущая. И Юхён, позабыв про тревожную гостью, сфокусировалась на сидящей внизу Минджи, что касалась плечом её оголённых ног. Соблазн прикоснуться к чёрным волосам был невыносимо велик. Но Юхён тряслась в непонимании, задавалась беззвучными вопросами и готова была уродливо заплакать, потому что чудовищно скучала по Минджи. Минджи, что, казалось, издевается и понапрасну выводит Юхён на эмоции, до этого отвратительно громкого и болезненного стука в груди. Разговоры никак не смолкали, переходя в заливистый чистый смех, бутыль пустела усилиями Минджи, когда Бора с Хандон к выпивке почти не притронулись – Бора, потому что не могла много двигаться из-за заснувшей на плече Шиён, а Хандон вовсе после дороги желала лениво полулежать в кресле и отогреваться от наступившей осени. И выпитый только Минджи наполовину алкоголь скоро ударил волной жара в голову, туманя рассудок. Она давно так не напивалась. Не было чем, не было шанса, причины. А здесь – вернувшаяся после долгих месяцев Хандон, знающая бесконечно много будоражащих историй, и Минджи впервые за те же долгие месяцы позволила себе полностью расслабиться и хотя бы на мгновение забыть обо всех тяготах. Потому что с утра предстоял серьёзный выматывающий диалог с Хандон. Потому что с утра – Минджи точно узнает что-то, что помутнит её разум сильнее крепкого яблочного напитка. Минджи, ощущая лёгкое головокружение, закинула назад голову, встречаясь с горящим краской бледным худым лицом. На фоне Хандон объясняла для Боры – как живут вдали от них люди и чем зарабатывают, кроме рыбалки, ковки оружия и рубки деревьев. Бора слушала с энтузиазмом, и не потому, что многое не знала, она просто в действительности любила слушать про другие страны, города, деревни, будто примеряясь, в какое место сможет сбежать. Разговор мешался в неразборчивый белый шум, который слабо доносился до Минджи, что пьяно растеклась по полу, самозабвенно вглядываясь в лицо над ней, и после, переложив кружку в другую руку, она смело, настырно и очень бесстыдно коснулась кончиками длинных горячих пальцев косточки угловатой юхёновой коленки. Юхён громко выдохнула, прикусив опухшую от предыдущих укусов губу, и усилием воли сохранила взгляд на болтающей ведьме, таинственная кошачья красота которой по-прежнему навевала что-то недоверчивое. – А вы расскажете мне что-то стоящее? – Хандон обратилась на Минджи, вырывая её из пьяного полусна. Тогда все взгляды сцепились в одной точке – Хандон нарочито ядовито усмехнулась, завидев, как Минджи трогает ладонью коленку дрожащей Юхён. Бора же напряглась: Минджи продолжительное время не выпивала много алкоголя, лишь немного вина пару недель назад, и, отвыкнув, она могла что-нибудь учудить. Проблем в доме без того хватало. Бора подумала, что нужно поскорее всех увести спать, прикончить поскорее бутыль и вместе с тем не разбудить спящую, мерно сопящую на плече Шиён, что оплелась руками вокруг талии. На просьбу Хандон Минджи что-то профырчала. – Ты не будешь в восторге, если я начну жаловаться на проблемы, – медленно, отделяя каждое слово, сказала Минджи, запив пьяную речь ещё одним глотком горечи. – Не приключилось совершенно ничего интересного? – Хандон повернулась к Боре. – М. Нет. У нас нет никаких историй, что тебе понравятся. – Искренне в этом сомневаюсь, – хандоновы глаза сощурились, метнулись в сторону Юхён, вынудив вздрогнуть. Юхён скукожилась в плечах, готовая заплакать. Она не понимала, чего добивается Минджи. Ей не нравилось, что после долго времени безмолвия Минджи без объяснений льнёт слишком близко, к той близости, которая между ними воцарялась в особенно ценные моменты. И неясность, исходящая от той ведьмы, добивала. Юхён было слишком плохо, она едва держала себя целостной, не распадаясь на жалкий щенячий скулёж. – Вы всё ещё не закончили? – в затянувшейся тишине прозвучал сонный бархатный голос. Шиён заворочалась недовольным волчонком, оглянула девушек рассеянным взглядом и, тягостно вздохнув, выпрямилась, мило моргая, пытаясь сфокусировать зрение. Бора поодаль от неё почти ринулась, чтобы несдержанно поцеловать. Хандон показательно подняла бутыль, встряхнув остатки алкоголя – чуть меньше половины. – Всем и впрямь пора спать, – спохватилась Бора, уличив правильный момент прогнать пьяную Минджи спать. Бора, конечно, привязалась к Юхён намного меньше, чем то сделали остальные, но всё равно переживала за состояние лесной девчонки, боясь, что от сильного морального потрясения её состояние ухудшится: Юхён без того ходила, шатаясь, и держа саму себя в сидячем положении через непомерную силу. – Рано, – Минджи, не совладав с потяжелевшей головой, уронила её на юхёново бедро. Юхён подскочила. Минджи выпила из кружки, облизав губы, то ли намеренно, то ли неосознанно игнорируя дискомфорт лесной девчонки. – Но вы можете идти, если устали. – Да, пойдём, – Шиён встала и потянула за собой Бору, трепетно цепляясь за рукав широкой бежевой рубашки. Боре не оставалось ничего, кроме как последовать следом – Шиён выглядела измученной (к полнолунию с ней случается подобное часто) и требующей к себе много-много внимания. Напоследок Бора осмотрела оставшихся девушек долгим, тягучим взглядом, как-то неуверенно двигаясь к лестнице на второй этаж с шиёновой ладонью в своей. Оставлять пьяную Минджи с Хандон, которая мастерски выводила на эмоции одним словом – нежелательно. Но будто Боре позволено силком утащить Минджи в кровать. – Спокойной ночи, – им вдогонку прошептала Минджи, полностью теряя контроль за телом и обваливаясь на Юхён, закинув на её согнутые колени руку. Минджи до нестерпимого хотелось быть к лесной девчонке очень близко. Терпкий яблочный алкоголь в крови перекрывал крики разума, на место им превознося желание сердца. А минджино глупое, вспыльчивое, отчего-то из-за лесной девчонки ставшим безрассудным и совсем не взрослым – молило быть поближе; чтобы чувствовать чужое дыхание; узкие худые ладони на теле; и привычный взгляд влюблённых зелёных глаз. – Я тоже, – Юхён сглотнула, – хотела бы пойти спать. – А? Что? – Минджи подняла на неё затуманенный взгляд. Наконец увидела. Как Юхён сжимает в полосу пухлые и от частого покусывания алые губы, как ершится, стесняется, чуть гневается. Минджи, что ты, чёрт подери, творишь. Резво – чересчур резво – Минджи отскочила. Хандон усмехнулась. Юхён сжала пальцами запястье и опустила вниз голову. Её тут же захотелось утешить – Минджи едва не ринулась лесную девчонку обнять, но мысли прямо сейчас были какими-то спутанными, во всей суете она улавливала лишь ругательство на свою собственную неосторожность. Они с Юхён ничего не обсудили, не поговорили нормально с того самого момента, и, конечно, для Юхён всё ещё более непонятней, чем для самой Минджи. И вот теперь – под гнётом пугающих хандоновых тёмных глаз, когда Юхён без того дурно, Минджи бездумно лезет, чтобы быть поближе, словно они вернулись к себе месяцем ранее. Тогда, когда Минджи почти ответила на вопрос о поцелуе «Да». На просьбу Юхён Хандон лукаво замурчала: – Ох, нет. Останься. Расскажи что-нибудь о себе. Мне интересно.        Что я могу рассказать, если помню свою жизнь меньше, чем полгода?        В вопросе Хандон скрывалось нечто большее. Что-то такое, что влёт распознать не получится. Что-то, что трезвой Минджи, возможно, и поняла бы. Юхён сжалась в плечах сильнее, пытаясь сжаться в крошечный комок. Минджи додумалась прийти на помощь. – Взаправду уже поздно, – сев прямо, Минджи откинула назад волосы, поправила очки, вынуждая голос быть ровным и чётким, без колебаний. Получалось плохо, но Минджи старалась. – Продолжим разговор утром, когда все отдохнём. Тем более, ты с дороги. Хандон негромко цокнула языком, но противиться не стала. На её лице безошибочно читалась насмешка. – Как скажешь, – тихо сказала она и ловко, слишком грациозно, несмотря на выпитый алкоголь, встала, умудрившись подхватить лисицу на руки. – Займу комнату для гостей, – приглушено, но высоко хихикнула она, шустро покинув гостиную. Комнатой для гостей Хандон называла чулан. Всякий раз приходя к ним, она не смела теснить Минджи в собственной спальне, потому спокойно уходила спать туда. Хандон, привыкшая ко сну в разных местах, была непривередлива. Когда она на прощание пожелала хороших снов, Минджи увидела странный, хитрый блеск её глаз, будто Хандон догадалась о чём-то, что случится через несколько минут между ней и Юхён, оставшихся наедине. И будто поэтому – не возражая ушла в «комнату для гостей». Недопитую бутыль Хандон оставила в кресле. Повисло неприятное, мрачное молчание. Минджи, неудобно сидя в странной полусидячей позе, крутила пустую кружку, слушая спешное чужое дыхание, не осмеливаясь поднять взгляда. Набрав побольше воздуха в лёгкие, Минджи нехарактерно смущённо прошептала, ненароком севшим голосом: – Прости меня. Юхён громко втянула воздух носом. – Я… – продолжила Минджи, – не хотела причинить тебе… что-то плохое. Прости. В последние дни я сама не своя. Но тебя это не должно было касаться. – Мне совсем не стоило пить, – после непродолжительной паузы выдохнула она. Юхён ничего не отвечала, лишь пялилась на сжатые на коленях ладони, что сминали ткань сорочки. Минджи её безмолвие не обижало. Она привстала, опираясь на руку, намереваясь убрать кружки, пустую миску и бутыль. Минджи хотела поманить лесную девчонку спать, но та внезапно заговорила: – Ты не виновата. То есть… немножко. Но не виновата во всём. Не вини себя, пожалуйста. Минджи обернулась, едва держась на ногах и не шатаясь. Юхён по-прежнему смотрела на свои руки, сжималась в плечах, казалась маленькой, несмотря на то, что выше, и лунные серебром волосы прикрывали покрасневшее лицо, как и блестящие влагой зелёные глаза. Её голос слышался умоляющим и честным. – Это мне не стоило говорить те слова. Минджи не сразу поняла, о чём она. – Юхён… – с придыханием начала Минджи, но лесная девчонка её оборвала. – Можно мне тоже выпить? – вдруг заявила она и подняла голову, суетливо стирая под веками влагу. Минджи не успевала за ней реагировать: способность соображать уснула с первым глотком алкоголя. Поэтому она замедленно моргнула и забыла возмутиться, как Юхён сразу начала объясняться: – Хочу попробовать, как это. Немножко. На мгновение показалось, что Юхён бежит от разговора, хватается за призрачную возможность наладить общение, потому спешно переводит тему и придумывает оправдания, лишь бы не обсуждать случившееся. Как если бы она была уверена, что от начавшегося разговора уже сбежит Минджи – и Юхён вновь не сможет её догнать. И, наверное, по этой причине Минджи сама налила в кружку остатки из бутыли и протянула Юхён. От нескольких глотков ничего не станется. Юхён взяла кружку обеими ладонями, подозрительно принюхиваясь. Минджи нечаянно улыбнулась. Догоравшие поленья в камине угрожали опустить всю комнату в кромешную тьму. В этой полутьме, когда искры огня отражались на бледной юхёновой коже, она выглядела запретно красивой. – Спасибо, – пробубнила Юхён. Несмело глянула на застывшую напротив Минджи. – Аэм… – Присядь ко мне. Минджи рухнула на пол к изножью дивана, сняла очки, зачесав длинные спутанные волосы назад, и похлопала рядом, призывая Юхён спуститься. Никак иначе – Юхён послушно, с тем торопливо, смахнула птицей с кресла, вся такая преданная и нескрываемо влюблённая, садясь рядом, но не касаясь плечами других плеч. Граница. Она чувствовалась. Минджи это раздражало, она хотела скорее границу разрушить (сломать, раскрошить, хоть что-то), чтобы безбоязно и просто так смочь прикоснуться к лесной девчонке. Юхён держала кружку у губ, никак не начиная пить. Минджи откинулась головой назад (дымка не растворялась, а только сгущалась, и с каждой секундой опьянение становилось больше) и замерла в моменте, слушая треск поленьев и беспокойное дыхание. Минджи чувствовала, что готова провести так всю оставшуюся жизнь. Рядом с Юхён спокойно. Все прошлые годы Минджи отчаянно спокойствие искала. Нежданно найдя его не только в лесе: оно хранилось в хрупком девичьем теле. – Передумала пить? – Минджи скосила взгляд, выискивая Юхён. В размытом пятне силуэт лесной девчонки находился сразу, будто для Минджи ничего не стоит находить её всегда и везде. – М, нет. Выпью. Лесная девчонка волновалась. Минджи замечала это даже пьяной. – Тебе не обязательно. – Хочу попробовать. Юхён залпом влила в рот содержимое кружки (Минджи благоразумно налила на один глоток) и смешно сощурилась от горечи, начав плеваться. От Минджи вырвался смешок. – Гадость! – полукрикнула Юхён, тряхнув головой. – Та ещё, – подтвердила она. – Но тебе же нравится… – робко заметила Юхён, странно двигая ртом, стараясь избавиться от привкуса; к Минджи она не поворачивалась. До сих пор не верилось, что они, как прежде, обыденно говорят. Юхён не хотела повернуться и понять, что всё это иллюзия. – Нравится. – Но ведь гадость… – Нравится, пусть и гадость. Юхён нахмурилась и надула губы. Минджи вновь рассмеялась, полноценно наклонив голову так, чтобы посмотреть на лесную девчонку. Её щеки были пунцовыми. А глаза сверкали счастьем, вместо той грусти, которую Минджи ненавидела. Было ошибкой наклониться и неуловимо коснуться горячей щеки губами, но Минджи осознала это с опозданием. Она ощутила, как перестала дышать Юхён, резко и быстро, как она напряглась, и увидела как широко, удивлённо раскрылись глаза. Минджи не отпрянула, а замерла, оставшись в кошмарно смущающем их обеих положении. Губы почти касались припекающей после поцелуя кожи. Запах Минджи – ванильный, дразнящий, от которого щекотало возле рёбер – заполнил собою всё, и Юхён была близка к тому, чтобы потерять сознание. Юхён так невыносимо скучала. Дыхание Минджи обдавало яблочной горечью. От её тела тянулся запредельный жар. С каждой секундой она наваливалась на Юхён, неосознанно, не владея собой, и как же это сводило с ума. – Прости, – наконец шёпотом сказала Минджи извиняясь в третий раз за вечер. Шёпот пронёсся возле уха. По позвоночнику прошла волнительная дрожь, мурашки волнами вскочили на забинтованных руках. – Не понимаю, что творю, – через изломанный полусмех призналась Минджи, вперившись взглядом куда-то в линию челюсти. Когда Юхён заговорила, её голос било рябью: – Ш-Шиён предупреждала, что ты становишься неуправляемой, когда выпьешь. Спустя секунду Минджи, рассыпавшись на звонкий смех, рухнула головой на острое, костлявое плечо, зарываясь носом в распущенные пушистые волосы, пахнущие лесом. – Тебя, значит, подготовили? – Н-нет. Юхён никогда не подготовлена к близости с Минджи. На мгновение она замолкла. Только громкое, глубокое дыхание ложилось на кожу ключиц, не избавляя от мурашек; и чувствовалось, несмотря на вязку свитера. Юхён не понимала: та гадость подействовала или всё потому, что Минджи. – Послушай, – выдохнула Минджи с настораживающей интонацией, слишком серьёзной, серьёзней, чем раньше, и её речь, пусть немного вялая, сбивчивая, одним словом прозвучала твёрже. Юхён заволновалась. Кончики ушей безбожно горели. – Насчёт твоего признания, того, недавнего, я- Юхён едва не подскочила, но сдержалась, чтобы не потревожить лежащую на плече Минджи. – Не говори ничего, – нервно потребовала лесная девчонка, непроизвольно подобрав под себя ноги. – Можно я… Можно я заберу свои слова обратно и мы сделаем вид, что я их не произносила? Минджи поднялась с плеча, и Юхён ощутила холод. – Посмотри на меня, – в её интонации зазвучала знакомая сталь; когда Минджи говорила так, Юхён бесконтрольно подчинялась. Когда Юхён испуганно повернулась, ожидая увидеть искажённое острой строгостью лицо, то её встретил просящий, обиженный взгляд. У Юхён болезненно заныло у сердца. – Не смей делать так, – отчеканила Минджи, поджав губы и спрятав родинку. Глаза сощурились. В полутьме казались бездной. Юхён туда затягивало. Суматошно рассматривая минджино лицо Юхён хрипло, размыкая сухие слипшиеся губы, спросила: – …Почему? И, не дожидаясь ответа, только увидев загорающиеся искры гнева в чужих зрачках, Юхён добавила, перепугано, растерянно: – Тебе не нужно было моё признание. Из-за него я почти перестала для тебя существовать. Так почему? Упрямые, блестящие эмоциями зелёные глаза глядели словно в душу, видя то, что Минджи усердно силилась спрятать. Она не готова раскрыть себя просто так: потому что озвучить вслух никак не решалась. Даже пьяной. Даже когда с губ несдержанно, пылко, сбивчиво рвалось сойти опрометчивое ответное признание, в истинности которого Минджи уверена не была. Она не была уверена ни в чём. Чувство беспомощности вызывало внутри бурю, летнюю, прошедшую, предвещая зимние вьюги, и пока за окном осень: снег таял, становясь нечаянным океаном. Минджи держалась, чтобы не заплакать, стыдливо, неправильно, ей не подобающе. Но эмоций, отражение которых она видела в зелени чужих глаз, становилось непомерно много. Избегая ответа, Минджи спрятала лицо в широком вороте свитера на Юхён. Она не готова ответить. Но если Юхён заберёт слова «я люблю тебя» обратно – скорее всего, Минджи вконец заблудится в тумане, окружившем её жизнь. – Нечестно, – заворчала Юхён. Минджи прижалась плотнее, ощущая острые юхёновы ключицы и стук её шумного сердца. Юхён хотела начать возмущаться, но Минджи, близкая и тёплая, вновь уязвимая, хрупкая, непривычно беззащитная, нуждающаяся в ней, Юхён, – лишала дара речи. Оставляя одно: желание заключить дрожащую девушку в свои руки, прижимая к груди и обещая несуразное всё будет хорошо.        Шиён меня обманула, – думала сгорающая от смущения и трепета Юхён, – пьяной Минджи не неуправляемая, она просто требует больше прикосновений.        Идя наперекор своим желаниям, Юхён сомкнула за спиной Минджи длинные, подрагивающие руки, осторожно, застенчиво, очень невинно, но на касание получила продолжительный вздох, слишком схожий с задушенным всхлипом. Юхён всегда осознанно будет идти на поводу у Минджи. Она хотела, да, она очень хотела узнать ответ, разъяснение, узнать, отчего Минджи реагирует вот так, очень странно, неожидаемо, но. Но обнять её Юхён хотела во много раз сильнее. В её руках Минджи беспокойно крутилась, ёрзала, тёрлась об шею румяным лицом, захватывая нечаянно приоткрытыми влажными губами кожу, и каждым своим движением ускоряла стук юхёнова сердца, беспощадно заставляя себя любить глубже, крепче, безвозвратней. Юхён с трудом сидела, не падая спиной на ледяной пол. Это доставляло боль и радость одновременно. Минджи настолько доверилась ей, странной лесной девчонке, подобранной на опушке, про которую ничегошеньки не знает, что преспокойно наваливалась всем телом, по-детски утыкаясь носом в пахнущую домом длинную шею. Прекращая притворяться сильной. В который раз она позволяет себе быть слабой рядом с Юхён. В шею Минджи что-то неразборчиво прошептала – Юхён стиснула зубы, терпя мурашки и непривычное, тревожащее напряжение где-то ниже живота, и, сглотнув, переспросила: – Повтори, пожалуйста. – Спроси меня о том, о чём ты постоянно спрашиваешь, – каждая буква давалась ей с трудом. – Спросить, что я… Аэм. Что я постоянно спрашиваю? На этот раз Минджи заелозила возмущённо. – Тот вопрос, – от её подсказок понятнее не становилось. – Ты задавала его с первых дней. Юхён, как запутавшийся щенок, глуповато моргала, никак не припомнив, о чём толкует Минджи. – Я не пойму, что за вопрос… – стыдливо призналась Юхён. Зазвучал тихий, расстроенный хнык – поразивший Юхён до глубины души; она умеет издавать такие звуки? – с которым Минджи оторвалась от груди лесной девчонки, выпрямляясь. Её взгляд пристыженно прирос к полу. Юхён продолжала непонятливо моргать, удивляясь, теряясь, суматошно, бегло высматривая в полутьме минджино лицо. Заметила покрасневший кончик уха, виднеющихся из-под лохматых, завитых небрежно чёрных волос.        Минджи смутилась?        Смутилась настолько, что упёрла взгляд вниз, только бы скрыться?        – Минджи?.. Всё хорошо? Заскрежетал волнительным шёпотом юхёнов голос. На её лице застыла кривая улыбка. Какая Минджи безбожно милая, залитая красным цветом смущения, что цвёл рассыпанными по коже пятнами. Юхён было непривычно, ужасающе непривычно видеть, как тушуется, робеет всегда властная, уверенная, серьёзная Минджи, как жует влажные, яблочные губы, не решаясь что-то напрямую сказать. – Да, всё хорошо, – почти обиженно пробубнила в ответ Минджи, поёжившись, плотнее накинув на плечи шаль. – Пора спать, так что пойдём. – Но тот вопрос… – Забудь, – она сказала это резко, как-то отрывисто и глухо. Юхён ничего не ответила, потому что быстро, шустро, почти сумасшедше соображала, что имела в виду Минджи, чтобы её сильнее не расстраивать, из-за чего застыла на полу, пялясь куда-то в затухающий камин, пока Минджи, беззвучно фырча, нерасторопно поднялась, продолжив прятать горящий смущением взгляд. Про очки Минджи забыла, и они остались валяться у изножья. Весь мир плыл перед глазами размытыми очертаниями. Ноги подкашивались, тьма сгущалась, и Минджи замерла, не сделав ни шага, чтобы дождаться, когда следом встанет лесная девчонка и доведёт её до кровати. Юхён подниматься не спешила. Злость Минджи увеличивалась. – Сама дойду, – шёпотом, оставшимся для лесной девчонки неуслышанным. Минджи капризно отвернулась, тычась лицом в угол шали, намотанной на ладонь. Сделать шаг ей помешали трепетно вцепившиеся в ткань брюк бледные пальцы. – Постой. Я… я поняла. Покорно Минджи плюхнулась обратно на пол. На бедре она ощущала подрагивающую холодную ладонь, а на себе – оробелый, взволнованный взгляд заблестевших зелёных кристальных глаз. Юхён казалась замёрзшей – но лицо её могло обжечь жаром. Минджи хотелось прильнуть к её мягкой щеке в повторном поцелуе. Но она застыла под её изучающими глазами, выискивающем подтверждение собственным домыслам (конечно, догадливая лесная девчонка шустро разобралась в заданной ей загадке, и это понимание селило в животе тяжесть, трепет, ожидание). Юхён слегка помедлила, сделалась вмиг вдумчивой, какой-то нехарактерно взрослой и, облизнув сухие губы, попросила, сохраняя зрительный, кошмарно смущающий контакт: – Я могу тебя поцеловать? Минджи кивнула. И замерла в невыносимом чувстве ожидания. Юхён не сразу осознала, что Минджи, впервые за долгое время упрашивания, согласилась. Осознание пришло неспешно. В груди начался пожар. Горло сдавило комом. Застенчиво Юхён на немножко приблизилась, очень осторожно, боясь спугнуть, и ощущала себя словно во сне. Она оглядела Минджи недоверчивым взглядом, опираясь ладонью об заледеневший дощатый пол. Получив разрешение, Юхён всё равно сомневалась. Минджи была пьяна, вела себя по-новому, странному, ребячливому, и ещё так пылко, так несдержанно, открываясь с другой стороны, которую Юхён, конечно, тут же полюбила. Но она не была уверена, что поутру минджино желание о скорейшем поцелуе не испарится, что поутру Минджи не станет, как раньше, её избегать. Но Юхён ненароком опустила взгляд на приоткрытые пухлые губы и остановить себя попросту не смогла. Она робко коснулась минджиных отдающих яблочной горечью губ в лёгком поцелуе, заслышав сдавленный вздох, что обжёг рот тем же алкогольным запахом, и поспешно отпрянула, держа веки закрытыми. Юхён приложила к груди руку, силясь утихомирить колотящееся об рёбра сердце, и никак не могла восстановить дыхание. Минджи напротив неё выглядела более пьяной, чем секундой назад. – Всё? – выгнув бровь, недовольно прошептала Минджи, безотчётно облизывая нижнюю губу. – Угу, – выдавила всхлипом лесная девчонка, едва не теряя сознание. – Юхён, не издевайся. Очень медленно, очень по-щенячьи, словно провинившись, но на самом деле из-за нахлынувших неконтролируемых чувств, Юхён приподняла голову, заглядывая на Минджи. Та смотрела с досадой, почти разочарованно. – Я сделала что-то не так?.. – дрожа, засипела она. Минджи закатила глаза и громко, негодующе выдохнула. – И это ты называешь поцелуем? – Так это не поцелуй? – Юхён была взаправду ошарашена. Минджи бы засмеялась, не будь она так возбуждена. И как она не догадалась ранее. Раз она учила лесную девчонку читать, то, конечно, придётся учить её целоваться. Размытым, рябящим зрением в полутьме Минджи запросто углядела ворот юхёнова свитера, без спросу рванув на себя, что лесная девчонка сдавленно охнула ей в лицо, округлив встревоженные зелёные глаза, и упёрлась тонкими, ломкими пальцами в грудь, перепугавшись сильнее. – Я покажу, как, – только и прошептала Минджи в сантиметре от чужих сухих губы, прежде чем вжаться в юхёнов рот напористым поцелуем. Юхён задрожала. Не оттолкнула, но застонала сладко, мелодично, когда горячий язык лизнул совсем едва губы, и Минджи, держа лесную, хрупкую девчонку в своих руках, ощущала себя самой счастливой во всем мироздании. Минджи отпустила ворот свитера, подняла ладонь до затылка, зарылась в волосы, прижимая уже за затылок. Но того не требовалось: лесная девчонка сама жалась ближе, осторожно и робко, отвечала на поцелуй, неловко приоткрывая рот, царапая ногтями кожу ключиц скрытую шалью. Юхён была такой отзывчивой, мягкой, вкусной, вскружив Минджи голову окончательно. Опьянение показалось мелочью. Какой, к чёрту, алкоголь, когда неуклюжая, но старательная Юхён покорно подставлялась под поцелуи и через тяжёлое дыхание выдыхала заглушенные, застенчивые полустоны. Губы Юхён были искусаны и в ранках. Она жмурилась, стоило Минджи целовать хаотичнее, прикусывая, оставляя вкус яблок, малины, горечи и солнца. Поэтому Минджи, едва справляясь, заставляла себя быть спокойнее: поцелуи сменились на нежные касания, невинные, сдержанные. Юхён сжимала в ладонях её шаль. Не решалась тронуть что-то кроме. Для неё всё это – было слишком. Мягкие минджины губы, сминающие её, ласковые минджины ладони в волосах, опьянённые минджины хриплые выдохи, опаляющие без того горящие, ноющие губы. И когда Минджи потребовала пошире открыть рот и скользнула влажным языком, Юхён вздрогнула, сдавив трясущимися руками её плечи. Она аккуратно отодвинулась, ловя, как рыба, воздух, опустив голову до уровня подбородка. Минджи ласково коснулась её красной щеки. Внутри всё клокотало и бешено стучало. – Юхён, – намеренно нежно протянула Минджи, гладя большим пальцем острую линию челюсти. В словах лесная девчонка не находилась. – Хэй, – забеспокоившись, Минджи приподняла её лицо, заглядывая в глаза. В них было жар, пламя, смущение, такое, что и помыслить было невозможно. Вся бывшая минджина капризность словно в миг испарилась: когда требовалось позаботиться о лесной девчонке, она просто не могла надумано дуться, даже пьяной. У Юхён опухшие алые губы маняще блестели влагой, зелёные радужки заволокла пелена, волосы, без того растрёпанные, пребывали в хаосе, а худые скулы вспыхнули тем же алым. Она была красива. Смотря на лесную девчонку, всю сжавшуюся от непонимания собственных ощущений, внезапно пришедших, Минджи очень хорошо понимала Бору: её хотелось рисовать, запечатлеть, запомнить, забрать себе частичку этой красоты. – Всё хорошо, – предсказывая минджин вопрос, охрипшим голосом поспешила заверить Юхён. – И… Мне понравилось. Но было неожиданно. Я… Я не знала, что можно… так. Юхён увела взгляд, никак не свыкнувшись с произошедшим, и Минджи улыбнулась, прикусив изнутри щёку. – Можно ещё раз? – не смотря в глаза, попросила Юхён. Минджи, отрицательно качнув головой, легонько поцеловала лесную девчонку в губы и поспешила отодвинуться, чтобы встать. – На сегодня хватит. Думаю, нам пора спать. Хоть крупица разума, совсем небольшая, крошечная, но оставалась. И Минджи понимала, что если позволит себе снова поцеловать Юхён долго, глубоко, пылко, то обязательно снимет с неё этот широкий свитер, ночную сорочку, обнажит высокое худощавое тело и… Юхён нескрываемо огорчилась. Наблюдала снизу вверх, как неповоротливо, неуклюже вставала на ноги Минджи, рассеяно оглядываясь по сторонам, будто вспоминая, где находится лестница. И когда она протянула Юхён руку, Юхён вдруг вспомнила, что, возможно: – А мы будем спать вместе? Ну… Раз Хандон пошла спать в твою мастерскую. Юхён не увидела, но почувствовала нежную минджину улыбку, вместе с длинными пальцами вплетающимися между её. – Да. Будем спать вместе.