your name, my safeplace

В последние недели Юхён ощущала горькое, ледяное и гадкое одиночество. Она по-прежнему была заперта в одной комнате, развлекаясь книгами и редкими разговорами то с Борой, то с Шиён, то с Гахён, что спала лисицей на коленях, молча и лениво, изредка награждая сухим и мимолётным общением. Гахён оживлялась только тогда – когда Шиён, два раза в неделю, звала с собой сходить в лес по минджиным поручениям, после мимоходом заглянуть в город, купить еды, проверить, как обстановка. Минджи навещала Юхён по два раза за день: утром и перед сном, чтобы перебинтовать руки, нанести мазь и дать выпить лекарства. Остальное время она, казалось, Юхён избегала, глубже заседала в чулане, возилась с травами, и Юхён её видела слишком мало, настолько, что уже к концу недели такого времяпровождения – скулила и грустила, чувствуя, как скучает по Минджи. Юхён стало лучше, и Минджи приходила реже. У Юхён затянулись ожоги, раны, покрылись шероховатой корочкой, которую она сцарапывала отросшими ногтями, когда Минджи снимала бинты и на секунду отвлекалась, чтобы после сурово отчитать за безрассудство. И даже в эти моменты – Минджи не смотрела подолгу в глаза, касалась осторожно, на поверхности, не притрагиваясь к коже, спешила поскорее закончить и на юхёновы обыденные вопросы отвечала вскользь и неохотно. Не целовала заботливо в лоб. Не дарила тепло своих мягких пахнущих базиликом рук. Юхён, застрявшая в комнате из-за слабого, ломкого как высокое старинное дерево тела, впервые испытала невыносимое одиночество, к которому невозможно привыкнуть. Минджи её избегает – Юхён избегает в ответ, из-за нежелания мешать, тревожить, доставлять неприятности. Она пыталась прийти побитым щенком к порогу чулана, держась бледными, покрасневшими на костяшках пальцами за дверь, посмотреть на Минджи, почувствовать от неё тепло, улыбнуться от минджиной солнечной улыбки. Но наткнулась на сорванное и суетливое: «Иди обратно, ты только-только выздоровела», сказанное броском, неряшливым и глухим. Минджи не подняла взгляд, не посмотрела, когда Юхён шмыгнула носом, когда молча развернулась и неуклюже потопала в ненавистную комнату, а продолжила нарезать-натирать-перемалывать на столе травы, чихая от концентрации запахов в маленькой комнатушке. Минджи очень занята, чтобы помочь ей, Юхён. И Юхён – должно быть благодарной, а не пасмурной дождливой осенью, с влажными от непрошеной соли веками. Это юхёново состояние прочла понимающая и такая добрая-добрая Шиён, что тоже в последние неприятно сложившиеся недели ходила немножко понурой и непривычно для себя тихой. Шиён, проходящая мимо спальни, мягко застопорилась около открытой нараспашку двери, подумала и, опершись знакомым жестом об косяк, позвала: – Скучаешь? На согнутых коленях Юхён лежал не начатый приключенческий роман, и она слабо кивнула, отрешённым и влажным голосом отвечая: – Да. По Минджи. Шиён рвано втянула носом воздух, вновь поражаясь искренности и честности лесной девчонки. Приглушённо засмеявшись, Шиён шагнула вглубь комнаты. – «Скучаешь» – я имею в виду: тебе нечего делать? – Да. Это тоже. А что? Она подняла зелёные потускневшие глаза. Шиён подошла ближе, положила на нижний край кровати ладони, нависая, и весело улыбнулась, надеясь прогнать грусть с бледного лица лесной девчонки. – Мне тоже скучно, – ложь; у неё десятки поручений и дел, – и у меня появилась идея. – Какая? Интригующий шиёнов тон подействовал – у Юхён в радужках заблестел интерес. – Хочешь вместе со мной приготовить любимое блюдо Минджи? – Хочу! Юхён подскочила на кровати, разбудив Гахён. Та сдавленно фыркнула, свернувшись в комок и спрятав мордочку в живот. – Отлично! – Шиён отпрянула на кровати и хлопнула ладонями. Поманила Юхён за собой. Юхён медленно, аккуратно, чтобы не пораниться, откинула одеяло, спустила голые ступни на замёрзший пол. – Позовём Гахён с нами? – М? – Шиён остановилась в дверях. – Гахён, будешь готовить с нами? Гахён громко фыркнула. «Нет». – Видимо, не позовём. Ну, мы и сами справимся… наверное.        \        У Юхён возникали мысли, что она где-то допустила ошибку, сделала что-то не так, обидела Минджи, потому что других объяснений, почему Минджи начала относиться к ней так холодно – нет. Минджи не была такой равнодушной даже в первую встречу, в первый день юхёнова пребывания в доме. Поэтому приготовить любимое её блюдо – показалось Юхён возможностью наладить отношения. В прошлый раз Минджи очень радовалась, когда они с Гахён готовили вишнёвый пирог, пусть позднее пришлось весь вечер убирать беспорядок. Но, была одна проблема. Ни Шиён, ни Юхён – ничего не смыслили в готовке. – Так, – Шиён растеряно оглядела кухню. – С чего бы начать… – А что мы будем готовить? – на ночную сорочку Юхён накинула шерстяную шаль, забытую утром Минджи. Она утыкалась в свои плечи носом, вдыхая сладкий запах. – Мясо в вине с тушёными овощами. – В вине? Минджи вроде говорила, что последнюю бутылку вы выпили год назад, а новое купить не находилось денег?.. Шиён растянула губы в широкой, хихикающей улыбке. – Я ей так сказала, да. И припрятала одну бутылку на чёрный день. – Ты жестокая, Шиён. Минджи же очень любит выпить… – Она может вино хлестать без перерыва. Однажды выпила половину запаса, просто потому что захотелось. И пьяной Минджи… бывает неуправляемой. – Почему? Шиён упёрлась бёдрами об тумбочку около печи. – Алкоголь влияет на человека. По-разному. – Почему? – Потому что это алкоголь, – выдохнула Шиён. – И нам сейчас не об этом думать надо! – Ты не знаешь, как готовить любимое блюдо Минджи? – Я… знаю… – уклончиво прошептала Шиён. – Ну, ладно, я видела, как его готовила Бора. На её имени Шиён на мгновение изменилась в лице, стирая улыбку, и, встряхнув плечами, воспрянула. Нельзя уходить в печаль – когда она пытается развеселить Юхён. С Борой они не помирились. Бора несколько недель назад попыталась – подошла, заговорила, но разговор шустро сменился на повышенный тон, потому что Шиён в тот день вновь уходила в лес. Так и жили: Шиён пряталась за пределами дома, долго сидела на крыльце, наблюдая, как резвится Гахён в пожухлой осенней траве, ухаживала за клумбой цветов, Минджи пряталась в чулане, непонятно от чего и почему, а Бора пряталась в комнате, в их спальне, без продыху рисовала – к осени у неё случились эти вдохновлённые припадки, и она то писала картины, то их сжигала, то прятала ото всех подальше. Дом, казалось, омертвел, погрузился в гнетущую тишину, нетерпимый колкий холод, истратив любые намёки на солнце. Юхён той тьме соответствовала: тускнела с каждым днём стремительней и вот теперь, стоя-покачиваясь, держась дрожащими пальцами за стол, была серой, обесцвеченной, и Шиён её вид приносил боль. Раз она не может помириться с Борой, не может помочь Минджи, она поможет Юхён – отгонит заодно и от себя апатию. Лесная девчонка шмыгнула носом, болезненно, простужено. И глухо предложила: – Тогда, может, позовём Бору? Шиён мотнула головой. – Она занята. – Откуда ты знаешь, если с ней не говоришь? – Юхён, не нарывайся. Она потупила робкий взгляд и пробормотала: – Извини. – Давай приступим, – с натужным энтузиазмом полукрикнула Шиён. Юхён кивнула. – Раз мы тушим овощи – их сначала надо вымыть и нарезать, правильно? – Наверное. – Почему ты не читала справочники по готовке… – с шуткой протянула Шиён. – Минджи их не приносила, – Юхён шутки не поняла. Посмеявшись, Шиён достала из шкафчиков завёрнутое в ткань мясо. И обернулась на Юхён с таинственной ухмылкой. – Ты мясо от Минджи прятала? – неуверенно сказала Юхён. – Нет. Ну, да… Но нет. Я купила его сегодня, пока была в городе. – Минджи говорила, мясо очень дорогое и есть его можно только в особенные дни. – Боже, Юхён, – она закатила глаза, – тебе Минджи про всё говорила? – Я много у неё спрашивала. – Не сомневаюсь… Но, в любом случае, чем сегодня – не особенный день? Мы же хотим выманить Минджи из её берлоги. – Тебе тоже кажется, что она нас, – меня, – избегает? – Избегает? – Шиён, развернув мясо, недоумевающе нахмурилась. – Она что, тебя избегает? Юхён сцепила пальцы друг с другом и смущённо опустила на руки взгляд, сжимаясь в плечах. Не ответила. Но и ответ – не требовался. Шиён всё поняла в молчании. Она гулко, раздосадованно выдохнула, перекладывая кусок свежей говядины – доставшиеся нешуточной борьбой с местными пожилыми людьми – в глубокую миску, прикрывая полотенцем. – У вас что-то случилось? – шиёнов голос звучал ласково и дружелюбно. – Нет. – Минджи не будет без причин кого-то избегать. – Может, она и не избегает… Она… Она обращает на меня мало внимания и очень… Очень чужая, когда я с ней рядом. Я не знаю, как это назвать. – Избегает, – заключила Шиён. – Теперь всё встало на свои места. Мне думалось странным, что в доме атмосфера вмиг поменялась. Ты, наверное, уже поняла – что тут всё держится на Минджи. И когда у неё, этой скрытной особы, появляются какие-то проблемы, страдают все. Осталось понять, что ты такого сделала. – Я ничего не делала! – вспылила Юхён. Её щеки и нос были красными, как и уставшие, сонливые глаза. – Только из-за тебя, Юхён, она могла так поменяться. Понимаешь? – Нет, – тихонько прошептала Юхён. Значит, всё взаправду из-за неё? Значит, она взаправду сделала что-то не так и обидела, расстроила, оскорбила, разозлила Минджи? – Я не обвиняю тебя. Шиён протянула руку, невесомо коснувшись юхёнова костлявого плеча. – Правда? – губы лесной девчонки дрожали. Она была чересчур ранимой, открытой, читалась, как самая простая детская книжка, такой эмоциональной и податливой, что у Шиён очень скоро появились какие-то семейные к ней чувства. Хотелось лесную девчонку ото всех бед оберегать. – Правда. Не обвиняю. Но важно знать, что случилось, чтобы исправить. Ты можешь вспомнить, было ли что-то странное в последний месяц? – Странное? – Может, ты ей сказала что-то, что не говорила раньше. Или сделала. Юхён задумалась, наморщилась, и тряслась из-за слабых отвыкших долго стоять на полу ног, перебирала воспоминаний как карточки; после того, как она потеряла память, как поняла, какая память штука важная: начала всё-всё хранить в голове, как драгоценный хрусталь, хрупкий и легко теряемый. Потому ей казалось необходимым заучивать любые в Минджи вещи. Её улыбки, искренние, вымученные, горестные, движения её ловких рук, её походку, то уставшую, то плавучую, родинки на её лице, родимые пятна, шрамы, любимую одежду, какую она надевала в плохую погоду, какую – в солнечную, по каким часам пила чай, отдыхая, и когда Юхён могла к ней спуститься, чтобы побыть рядом и не отвлекать. Юхён в деталях выучила Минджи, вслепую могла посчитать блеклые веснушки на её щеках и плечах, но Минджи поменялась, показала себя другую, плотно закрывшись ото всех, и все юхёновы воспоминания – будто потеряли вес. Раньше Юхён не нужно было мучительные часы думать, рассуждать, выискивая подсказки из воздуха, чтобы понять Минджи. Она могла спросить. Узнать прямой ответ – или прочитать сама в минджиных эмоциях. Теперь всё, что видела в ней Юхён – критичную, пугливую осторожность, как если бы кожа Юхён была заразной, и намеренное желание отогнать от себя любых людей, оставаясь одной. У Юхён защемило сердце. Без Минджи – она потерялась в летней ушедшей на время буре, превратившейся в осень, в холод, моросящий, гадкий дождь и этот кислый, трухой осадок на языке. Юхён очень в Минджи нуждалась. – Ничего не припоминаешь? – Шиён опустилась ниже, пригнулась, заглядывая в прикрытое отросшей серебряной чёлкой лицо. – Нет. Я вела себя как обычно. Может… – Юхён всхлипнула, – ей просто надоело заботиться обо мне? – Не надумывай, – грозно отсекла Шиён. На пугающий тон Юхён подняла взгляд, глядя на Шиён исподлобья, убрала с лица мешающиеся волосы, дожидаясь продолжения с трепетной надеждой. Шиён нахмурилась и обратила взор куда-то сквозь Юхён. Она так делала часто – когда думала, когда говорила серьёзно, когда старалась не сорваться, оставшись в маске лучшего лжеца. – Минджи безвозмездно всем помогает и считает – что сама не заслуживает помощи. Поэтому, когда ей нужно в чём-то разобраться, она словно отключается от внешнего мира. И никогда не скажет, что её тревожит. Юхён натянула до костяшек края шали. Им же вытерла сорвавшиеся крупные, редкие, горячие слезы, кусая покусанные опухшие красные губы, чтобы не зарыдать во всю. Юхён знала, что Минджи ненавидит её слёзы, и держалась, даже порознь. Тело сковало жгучее, эгоистичное, громкое, истеричное желание побежать, корябая голые ступни в кровь об половицы, и обнять Минджи, закрытую в полутьме пыльного чулана. Может, этого ждала от неё Шиён. Может – это требовалось от Юхён. Но Юхён помнила чётко сказанное звонким светлым голосом приказное и беспрекословное.        «Личное пространство, Юхён».        – Не переживай, – Шиён слабо улыбнулась и, не удержавшись, потрепала Юхён по макушке. – Я живу с Минджи не первый десяток лет и могу тебя заверить – через время она придёт в себя. Ей нужно дать время подумать. Юхён вяло кивнула, едва не роняя тело на пол. – Я пока что достану овощи, а ты попытайся что-нибудь вспомнить. От выбранного слова Юхён наморщилась. От неё давно не требовали что-то вспомнить. Шиён заметила, но вместо извинений, она, присев на корточки и выискивая картошку, сказала, пропав из юхёнова поля зрения: – Это же приятно, и впрямь суметь что-то вспомнить? – Да, – неохотно признала Юхён. И замолкла. На несколько минут, – за которые Шиён шумно отыскала картошку, морковь, лук, несколько других овощей и с умным видом стояла над ними, выложенными на столе, приложив к подбородку палец. Если она постарается, то ничего не сгорит. Но жечь дорогое мясо слишком обидно, Шиён долго откладывала на что-то подобное, чтобы в один момент неплохую сумму потратить на важное дело. Второй раз она не сдержится – и все сбережения с предсказаний потратит на новомодные и качественные для Боры краски. Но делать что-то надо. Шиён вымыла овощи в стоящем неподалёку тазу и, вытащив нож, начала чистить картошку, не принуждая Юхён помогать. Она видела, как слаба лесная девчонка, что не удержит даже нож, а попытается использовать – поранит свои болезненно тонкие пальцы, и потом Шиён отругает Минджи. Юхён внезапно заговорила и напугала Шиён. – Я правда не знаю, что могло случиться. Мы… мы как обычно говорили про книги, которые приносила Минджи, она сказала, что если мне мешают волосы, могу попросить Бору постричь… Я спрашивала, как у неё продвигаются исследования с лекарствами. Спрашивала, как она себя чувствует. Про то, что такое «Праздник сбора урожая», про который говорила Гахён. И я сказала Минджи, что люблю её. Ещё- Шиён ударилась коленкой об стол. – Что? Юхён встревоженно подняла на Шиён взгляд: – Что – что? – Что ты ей сказала? – голос Шиён зазвучал непривычно высоко. – Что именно? – Юхён непонимающе хлопала пушистыми ресницами. – Ты сказала Минджи, что любишь её? – Да. Что-то не так? Из рук Шиён выпал нож. Она прикрыла ладонью половину лица, издав нервный смешок. Юхён обеспокоенно затопталась на месте, в вопросе открыв рот, но ничего не произнося. – Теперь всё точно понятно, – сдавленно прохрипела Шиён. – О чём ты? – Юхён нетерпеливо заскулила. – И понятно, чего ты носилась со своим «что такое любовь», «что такое любовь», – она её, казалось, не слышала. – Понятно? Почему понятно? – Минджи там, наверное, с ума сейчас сходит… – Она сходит с ума? Из-за того, что я сказала, что люблю её? Шиён рухнула на пол, согнувшись, присев на корточки, обессиленная, измотанная, осознающая, что по лёгкому всё это – они не разрешат. – Шиён, скажи что-нибудь, – умоляя, зашептала лесная растерянная девчонка, не выдерживая томительной тишины. Шиён вскочила, заставив без того трясущуюся Юхён испуганно отпрыгнуть назад, покачнуться, как сломанная детская игрушка, чудом удержав равновесие на худых и тонких ногах. Она взволнованно, открытыми широко блестящими влажной зеленью глазами наблюдала за Шиён: всегда безмятежная девушка вмиг откинула эту безмятежность, и, не скрывая вдумчиво хмурила брови, отчего её истощённое эмоциями лицо острело, серело, делая её невразумительно взрослой. Шиён обернулась на Юхён и прохрипела: – Ты совершенно не понимаешь, что значит признание в любви? Юхён, застыв в немом удивлении, резво замотала головой. Шиён двинулась с места, подцепила ногой стоящий неподалёку на её стороне стул и подтолкнула к Юхён, подошла ближе, накрывая тощие лесной девчонки поднятые плечи, надавливая, приказывая: – Садись. Юхён послушно рухнула на стул, сложив на коленях руки, закуталась плотнее в шаль, вдыхая рвано запах, в груди у неё тянуло, кололо, подбиралась когтистая вина. Юхён робко немножко едва-едва взглянула наверх, на Шиён, и не знала, чего ожидать. В прочитанных книжках ни разу не писали – о плохих последствиях слов «я люблю тебя». Но Шиён смотрела на съёжившуюся Юхён, будто она допустила непоправимую и неосмотрительную глупую ошибку. Несколько раз вдохнув, Шиён спокойно начала: – Для людей имеет большое значение, когда кто-то признаётся им в чувствах. С сухих юхёновых губ ненароком бездумно сорвалось: – Почему? Шиён её не отругала за вопрос, когда и без намеревалась продолжить, потому что лесная девчонка без своих вечных зачем и почему была бы не самой собой. – Любовь… Любовь – это тяжелая ноша. Особенно для Минджи. Она не та, кто сможет запросто игнорировать подобное, не обращая внимания. Юхён терялась сильнее. Шиён видела это по выражению лица. Не успела что-то добавить, как Юхён жалобно прошептала: – Я ведь… Я ведь всего лишь хотела сказать, что к Минджи чувствую. А не требовать чего-то… не требовать, чтобы она любила в ответ. Шиён сочувственно изогнула уголки губ в улыбке, и Юхён ощутила себя хуже, дурнее, несчастней, и забирающийся в щели старого дома ледяной ветер лизал шершавым языком тело, заставляя неметь кончики пальцев ног. Юхён хотела по нос завернуться в пахнущее ванилью лоскутное одеяло и чтобы мягкие руки успокаивающе и ласково гладили по щекам. Сбежать от сложностей, сбежать от непонятливых человеческих чувств.        Она просто хочет быть рядом с Минджи. Почему она не может? Почему это настолько сложно?        – Я расскажу тебе кое-что, – Шиён подавила в себе желание присесть рядом с Юхён, будто говорит с ребёнком. Юхён не была ребёнком. Она вела себя часто по-детски, капризно, эмоционально, взрывно, искренне, но не из-за того, что была ребёнком – из-за того, что изучает мир заново. Юхён временами была пугающе мудрой. И сложные темы быстро училась понимать. – Только никому об это ни слова, ладно? Шиён дождалась согласного кивка. Она знала, что обещание лесная девчонка ни за что не нарушит. Глубоко вздохнув и осмотревшись по сторонам, убеждаясь в их уединении на первом этаже, Шиён, пропустив на скулы слабый румянец, заговорила: – Бора призналась мне первой. Да, это удивляет, я знаю. Она… как бы сказать, чтобы не звучало грубо… Она очень своенравная. И с принятием других людей у неё тяжелее, чем у Минджи. Тем более, в те года, когда она только начала жить в нашем доме. Ты же не знаешь, как она тут оказалась, да? Молча Юхён в отрицании мотнула головой. – Я в одну из своих прогулок принесла её с моря. Нашла её на берегу, в пропитанном кровью песке, – Шиён болезненно сощурила глаза, – и на руках принесла её сюда, к Минджи, чтобы помогла. Это очень ужасающе увидеть, как красивая девушка истекает кровью ночью на берегу моря. – А Бора, она ведь… – негромко и боязливо вклинилась в монолог Юхён, – она ведь… – Сирена, да, – с мягким смешком подтвердила Шиён. – Я даже спрашивать не буду, как ты узнала. Юхён однажды по неосторожности заглянула в ванну в то время, когда должна была спать, и увидела полуспящую в воде Бору, у которой изумрудный хвост свисал с края. – Её поймали моряки, – продолжила говорить Шиён, – притащили из родных вод, собирались продать – в соседней с нами стране очень ценятся хвосты сирен. Так отвратительно… – И Бора сбежала? – Юхён не могла сидеть молча. Шиён это ни капли не раздражало. – Ей очень повезло. В порту у неё получилось сбежать, выпрыгнуть в воду. Это, наверное, был единственный случай – когда Бора была рада, что я ухожу ночью на пляж.        Но теперь ты туда не ходишь, – подумала Юхён, но сказала:        – Поэтому Бора не доверяет людям? – Она враждебная не просто так, – вновь засмеялась Шиён. Когда она упоминает Бору, когда вовсе – ведет разговор о ней, то счастье из неё лучится ослепительными искрами. Юхён это почему-то успокаивало. – Бора, когда я принесла её домой и мы с Минджи кое-как остановили кровотечение, не позволяла себя лечить. Отгоняла. Брыкалась. Всё норовила выпасть из ванны, – от проносившихся пред глазами воспоминаний Шиён неосознанно не прекращая улыбалась. – Но через пару дней разрешила. Только мне. Минджи она не доверяла ещё несколько месяцев. А мне… Ну, я же спасла её, верно? Из-за такого вечно появляются хоть какие-то чувства. Как минимум, благодарность. Шиён очень живо помнит долгие от рассвета до заката сутки, где она безвылазно сидела в ванной рядом с Борой, как не оправившаяся от ран сирена злилась, хмурилась, обижалась, дулась, не шла на разговор, молча и угрюмо погружалась в оккупированную ею ванну. Они с Минджи те дни мылись то на улице, то в погребе. Но со временем Бора оттаяла – а Шиён уже была ею покорена. Неясно, непонятно, беспричинно, но со дня встречи, углядев в свете ярких множеств звёзд едва живую девушку, она в Бору, того не подозревая, влюбилась. Подолгу часами Шиён обо всём говорила с Борой, по крупицам выведывая информацию о прошлом. И понемногу, шаг за шагом, Бора привязалась к Шиён так глубоко и прочно, что обратилась в ненавистную человеческую форму, училась с нуля ходить и чувствовать землю, а не воду. – У Боры ко мне появились чувства больше, чем благодарность. У меня к ней, конечно, тоже, но сейчас немного не об этом… Юхён, хоть на сердце и лежал давящий, душащий валун, не удержалась от улыбки – Шиён выглядела счастливой. Не смущённо, она открыто заявляла о том, как Бора ей дорога. И Юхён хотела однажды точно также кому-то рассказать о Минджи. Пусть у Минджи не будет взаимных чувств; Юхён хватало собственной любви. Но её любовь, такая чистая, трепетная, настоящая, необъятная, вселяла никак нежданные проблемы и тревоги, не разрешая ею, этой любовью, всецело наслаждаться. – Тебя напугало признание Боры? – предположила Юхён. – Скорее то, что после признания следовало. Когда… Когда в тебя влюбляется сирена, дом которой в океане и по которому она тоскует, ты начинаешь себя чувствовать, будто удерживаешь её вдали от родины. – Так Бора осталась из-за тебя? – внезапной догадкой пришло к Юхён. Шиён засмущалась. – Она мне объяснила, что вовсе не отыщет свой дом, если вернётся в океан. Но я думаю, она совсем чуть приврала. – Ей очень тяжело пришлось, – под нос пробормотала Юхён, нехотя вслух выдавая свои мысли, – начинать жить в человеческом мире, будучи не человеком с рождения. Шиён приглушённо угукнула и в задумчивости замолчала, потешила с три секунды своё тоской царапающее от разлуки с Борой сердце и приблизилась к сидящей смирно понимающей всё-всё лесной девчонке, которая получила много новёхонькой пищи для размышления и будет до рассвета её переваривать. – Теперь понимаешь? – Шиён заговорила тише, чем раньше; так ломано и ранимо, уставши скрывать себя настоящую под напускной и надоевшей весёлостью. – Я очень, очень люблю Бору. И любила тогда, когда она мне призналась. Но мне было страшно удерживать её и быть единственной, ради кого она остаётся на суше. В прямом юхёновом взгляде ясно прослеживалось безлживое, никак не детское понимание. Она, кусая истерзанную, саднящую и опухшую нижнюю губу, ровно и, смирившись, просипела: – Минджи боится, что я могу умереть, поэтому не принимает мою любовь? – Да. Шиён отвела от лесной девчонки взгляд, трусливо, сбегая, не в силах выдерживать её честные зелёные летней травой глаза, смотрящие пустовато, стеклянно, с принятием. Шиён отпрянула, а Юхён вдумчиво молчала, играясь с тканью серой тёплой шали. Поведение лесной девчонки никогда не предугадать. Она принимает любое с неправильным, не укладывающимся в голове смирением. – Я всё поняла, спасибо, – Юхён слабо улыбнулась, не расстроенно, не угнетённо, а так, будто ей стало легче. Легче, что она поняла поведение Минджи. Никак не переживала за своё состояние. – Моя смерть меня не пугает, – тихонько и мягко объявила Юхён, почуяв шиёново недоумение. – Я откуда-то знаю, что не умру, что я… – она запнулась и сощурилась от внезапной головной боли. Когда Юхён, изредка, в краткие моменты, забиралась в недоступные и непонятные углы сознания и видела меркнущий свет, тот, где отыщет на всё ответы, её отрезвлял мощный удар, вытаскивающий за шкирку обратно. Голова после такого болела несколько часов. – Я больше страшилась, что Минджи не будет рядом, потому что я сделала в чём-то ошибку, – стеснённо продолжила Юхён вопреки боли. – А раз так, то я… То я могу вновь попытаться с ней заговорить? Ведь, – с горящими краснотой щеками думала Юхён, – раз Минджи не может игнорировать мои чувства, я ей действительно дорога. – Какая же ты чудачка, – выдохнула Шиён. Она заняла свои едва подрагивающие от волнения руки перебором вымытых наполовину очищенных овощей. Присутствие Минджи в их жизнях было очень особенным – и сколько бы Шиён ни пыталась ей подражать, вести себя также добродетельно и терпимо, каждый важный разговор с лесной девчонкой выматывал изнутри от осознания всей ответственности. Лесная девчонка заглядывает доверчиво в глаза, воспринимая слова-предложения за самую чистую правду, и Шиён никогда не уверена, что её слова-предложения – самая беспрекословная и чистая правда. Только Минджи с этой ответственностью справляется, а Шиён в глубине души всегда хочет её избежать. И только Минджи умела одним касанием мягкой ласковой ладони утешить и поселить знание всецелой, бездумной безопасности. И Шиён понимает, почему Юхён не страшится собственной смерти, но страшится собственной смертью расстроить Минджи. Несмотря на это, с сердца не пропадала давящая тянущая боль. – Мы будем продолжать готовку? – тихо и несмело спросила Юхён внимательно наблюдая за застывшей с ножом в руке Шиён. Шиён кивнула, встряхнулась и для правдивости бодро огласила: – Конечно, мы же не можем позволить мясу пропасть. Оно несправедливо дорогое… – Тогда чем мне помочь? Шиён приложила костяшки заледеневшей ладони к подбородку, немного прикрыв рот, и выдумывала самые безвредные и неопасные занятия на кухне возле кипящей воды и наточенных ножей. – Ты… можешь помыть сковороду? И принести дров. – Сковорода же чистая?.. – Юхён заглянула за Шиён, выгнувшись опасно на стуле, ища глазами стоящую около печи утварь. – И дрова же… вон стоят. Шиён спустила с губ отчаянных вздох, притомлённо закрыв веки. Она не может признаться – что позвала лесную девчонку не столько для помощи, сколько чтобы рассеять её хандру. – Я могу порезать морковь! – уверенно заявила Юхён. – Или лучше нет? – Я не настолько бестолковая, – Юхён обиженно надула покусанные и бледные, сухие от заходящего сквозняка губы. – Никто так и не думает, – ты просто немного неуклюжа. – Тогда я порежу, – для себя кивнула Юхён, вопреки ещё одному громкому шиёнову вздоху, и собралась вскочить со стула и стащить у Шиён из-под носа несколько морковей. От раздавшегося позади голоса Юхён поражённо плюхнулась обратно на стул. – И что вы тут делаете? Сложив руки на груди, Бора смерила их подозревающим взглядом, задержавшись на Шиён на несколько ощутимых секунд – за эти секунды Шиён забыла про дыхание, забыла про то, что в руках держит нож, но не забыла их ссору. Скулы загорели румянцем. Шиён поспешила увести взгляд мгновением раньше, чем его невозмутимо отвела Бора, теперь уже уставившись на разложенные на столе продукты. Безразмерная бежевая рубашка Боры была закатана до локтей, лежа широкими и крупными рукавами, ткань которой испачкалась в жёлтой и красной краске. Её тонкие худые руки тоже испачканы неряшливыми отпечатками полустёртой краски, и казалось Бора вся измазалась в ней – но выше пятна не углядеть, выше только открытая вырезом шея и спадающие на кожу растрёпанные и едва завитые кончики тёмных волос. Юхён видела, как исподтишка и воровато Бору рассматривала Шиён. В воздухе повисло тяжело падающее на плечи напряжение. Юхён поёжилась. – Мне ответят? – Бора звучала сдержано и спокойно, но вымотано, сонно. – Мы готовим Минджи её любимое блюдо, – спохватилась Юхён, кидая мимолётно взгляд на застывшую и мнущуюся Шиён. – Да, – прохрипела Шиён и кивнула. Лицо Боры стало ещё более подозревающим, ко всему недоверчивым. – Шиён, ты же мясо спалишь, – негромко сказала Бора, едва не запнувшись на её имени. Бора перевела взгляд на Шиён, никак не показывая свой внутренний дискомфорт, и её губы скривились, завидь она с каким виноватым выражением девушка стояла. – Я постараюсь, чтобы не спалить. – Мы обе знаем, ты не справишься. Шиён заёршилась обиженным волчонком. Юхён показалось – Шиён прямо тут же разведёт огонь и на зло Боре приготовит мясо. Она перепугано сглотнула, после чего неловким движением ладоней привлекла борино внимание и криво улыбнулась, выпрашивая умоляющим безотказным тоном: – Бора, поможешь нам тогда? Мы сами не справимся. Бора тут же разорвала зрительный контакт с Шиён, и Юхён облегченно выдохнула, когда искры, способные всё тут взорвать, потухли. – Значит, для Минджи готовите? Возможно, Юхён ждала – что Боре их затея не понравится и она, ворча, уйдёт с кухни. Но Бора, помычав, с тусклой улыбкой – едва-едва заметной – согласилась: – Хорошая идея. Я давно думаю, что нужно разрядить атмосферу в доме. Юхён обрадовалась, Шиён напряглась, а Бора сделала шаг вперёд, игнорируя Шиён, и серьёзно, со знанием изучала продукты, подняла ткань с мяса, заглядывая внутрь миски. И, восхищённо присвистнув, спросила, не поднимая головы: – Как ты умудрилась купить говядину? Шиён была совершенно растеряна. Бора вела себя почти как всегда, не морозила молчанием, рассерженным взглядом или недовольными замечаниями. – Мне повезло, – нерешительно ответила она. – Минджи будет рада, – хмыкнула Бора, прикрыла мясо. Отошла, чтобы вымыть руки. Накинула на себя фартук, завязав в высокий хвост волосы – находясь в считанных сантиметрах от Шиён, которая с самого появления Боры жутко сильно хотела её обнять. Бора молчаливо ходила по маленькому пространству кухни, проверяя нужные продукты, и Шиён, как напуганный ребёнок, отскакивала, давая Боре пространство, и за ней следила, как и Юхён, что нервно ёрзала на стуле. От нетерпения и неприятно саднящего внутри чувства из-за ссоры Шиён с Борой. Походив ещё немного, Бора внезапно застыла. – У нас есть вино? Шиён почесала затылок и с тяжелым выдохом сказала: – Да, есть вино. Да, я спрятала последнюю бутылку от Минджи. Да! Я помню, как полгода назад она вынесла нам мозг желанием выпить. Я ни о чём не жалею. Бора, смотря на Шиён, выдержала небольшую паузу, и приглушённо засмеялась, качая головой. Шиён окончательно растерялась. Почему Бора так спокойна? Почему не допускает во взгляд присущей последнему месяцу грусти? И почему по прежнему не задерживает на Шиён этот расслабленный, никак не грустный взгляд? Она перестала злиться? Она смирилась, что их отношения закончились? Что происходит? Сердце начало саднить, к горлу подкатывается тошнотворный комок. – Нужно для начала замариновать мясо, – сказала Бора, – дав- – Я схожу! – Юхён подскочила со стула, покачнулась, почти упала, и Шиён дёрнулась ей навстречу, но Юхён выпрямилась, неуклюже, широко, виновато улыбнулась и вторила: – Я схожу. Шиён возразила: – Оно далеко запрятано в погребе, ты же не найдешь, я лучш- – Найду, – Юхён активно закивала, – всё равно от меня толку на кухне нет. Ничего не слушая дальше, Юхён унеслась, оставив Шиён наедине со своими страхами и с непривычно спокойной Борой. – Она удивительно умная, – поделилась Бора, пока Шиён стояла с прилипшим к небу языком. – В смысле удивительно хорошо понимает человеческие эмоции и взаимоотношения, с этим ничего в них же не смысля. – Юхён для всех нас парадокс, – выдавила Шиён. Бора шустро и умело нарезала картошку. За её руками Шиён заворожённо следила. – Я слышала, что ты ей сказала. Скулы Шиён в бессчётный раз залил румянец. Она потеснилась назад, спиной к входной двери, выдерживая расстояние с Борой. – Ты подслушивала? – кровь громко стучала в ушах, и через шум – Шиён себя почти не слышала. – Ненамеренно, – так же спокойно проговорила Бора, не прекращая нарезать картошку на деревянной доске и скидывать ровные квадратные доли в глубокую тарелку. – Я спустилась, потому что была голодна, и вы уже говорили – не хотела вас прерывать. – И… – Шиён нервно сглотнула. – И что дальше? – О чём ты? – Бора, ты ведёшь себя странно и заставляешь меня паниковать. Бора недовольно цокнула языком: – Я должна на тебя накричать, чтобы стало легче? – Нет, нет, я… – Шиён взглянула в сторону. – Я всегда думала, что если ты узнаешь о моих… о моих переживания тех лет, то обязательно расстроишься. Или ещё что. Но ты совсем никак не реагируешь. – Ты считаешь, я не знала этого раньше? – её голос по-прежнему не срывался на злость. – Я помню, как ты уходила на целые сутки, надеясь, что я передумаю. Что пойму – на суше мне не место, что я не должна себя заставлять. Так ведь и было? – А как мне было иначе думать? Если ты до сих пор не выходишь из дома и остаёшься тут только из-за меня, а когда меня нет рядом и это происходит слишком часто, тебе становится одиноко. – Хочешь сказать, мне лучше прямо сейчас прыгнуть в море и уплыть подальше? – горько усмехнулась Бора, остановив движения рук. Она пялилась в пустую доску для нарезки, кусая изнутри щёку. – Нет! Я не хочу этого. – Тогда к чему это?! – вскрикнула Бора; её выкроенная умело маска дала трещины, и в уголках глаз щипало. – Зачем ты завела об этом разговор? Шиён неосознанно сделала шаг по направлению к Боре, но ближе, до той близости, чтобы ощутить чужое тепло, не дошла. – Потому что я до сих пор думаю, что будет с тобой – если со мной что-то случится? Ты тогда потеряешь любую причину жить на суше, но уже не сможешь вернуться в океан, – Шиён закрыла ладонями лицо, и её голос зазвучал глухим, слёзным, прерывистым, выдавленным через силу. – И многое время в прошлом я заставляла себя обходить любые неприятности, прятаться от проблем, только бы остаться в порядке ради тебя. Из-за чего… Из-за чего Минджи пришлось самой сходить в город. Помнишь, что было? Помнишь, как она вернулась забитая камнями и полуживая? Шиён сделала глубокий вдох, Бора под давлением чужих слов не могла шелохнуться, и, надышавшись, Шиён продолжила: – И я поняла, что не могу из-за тебя отказываться от жизни. И не могу отказываться помогать Минджи, потому что она та, кто меня спасла и вырастила! Но теперь наши с тобой отношения рушатся, даже если я перестала ходить на пляж, чтобы тебе было спокойно. Но я… я не откажусь ни от тебя, ни от помощи Минджи, или Юхён, да даже, черт подери, Юбин! Замолчав на секунду, Шиён жалобно прошептала: – И я не знаю, что мне делать дальше. Повисла тишина. Бора непроизвольно повернулась на Шиён и стояла, удивлённая, смущённая, скорбная, с гулким болезненным стуком в груди, приоткрыв в непроизнесённых словах рот, потому что не понимала какие слова сказать вслух. Признание Шиён ошарашило. Бора задолго, давно знала, как много всего Шиён переживает в молчании, что она посвятила всю себя другим людям, позабыв про заботу о себе. Но слышать подтверждение в лоб, прямо, искренне, без подвохов и двойных смыслов – ранило гораздо больше, чем должно. Пожалуй, Бора хотела разозлиться. Говорить, чтобы Шиён поменьше волновалась за такие непредвиденные вещи, перестала пытаться угодить всем, но дело было в другом. В том, что Бора видела, как их отношения рушатся, как бы она ни старалась смириться с настоящим. И если Шиён перестанет волноваться – они навсегда потеряются друг для друга. Бора понимала, что ведёт себя эгоистично и неправильно. Но страх жить жизнь в дальнейшем без Шиён – туманил разум. Она нашлась в шести словах, сказанных сломанно и хрипло, с отчаянием: – Я тоже очень, очень тебя люблю. Шиён слабо улыбнулась. Её глаза покраснели. Ещё бы чуть – и эта ранимая, эмоциональная девушка стыдливо разрыдалась. Она сократила разделяющее их расстояние, как зашуганный хищник следя, чтобы Бора не дрогнула. Бора не дрогнула. С прищуренным щипавшими от несошедших слёз глазами наблюдала, дозволяла, насовсем скинув искусственную маску спокойствия, потому что сердце разрывалось, и тут никаким самоконтролем не вернуть себе лживую безмятежность. Шиён, рвано втянув носом воздух, уткнулась носом в борино плечо, опустошённо выдохнув, казалось, весь воздух из лёгких. – Ты больше не злишься? – горячо дыша в шею, прошептала Шиён, согнувшись, сделавшись одного с Борой роста. Запах травяного мыла щекотал нос. Секундой позже она почувствовала крошечные ладони на спине. – Я должна постараться не злиться, – вторя, тем же шёпотом ответила Бора. Её тело расслабилось. Когда Шиён была рядом, когда касалась, когда грела своим безудержным теплом. Бора сжала руки вокруг шиёново спины крепче, закрывая глаза и зарываясь лицом в её непослушных каштановых волосах. – Я так по тебе скучала, – всхлипнула Шиён и обняла Бору за шею, прижимая к себе. Бора угукнула. Желание разрыдаться никуда не уходило. – Шиён, я буду пытаться взаправду смириться. Со всем. Чтобы… чтобы тебе, – она качнула головой, – нам. Не пришлось больше страдать. Шиён протяжно выдохнула, навалившись всем весом, и сгребла Бору в свои руки, обнимая так сильно, крепко, душно, тепло, так, словно Бора могла исчезнуть однажды в океане.        Стоящая за дверной рамой лесная девчонка, держащая двумя ладонями пыльную винную бутылку, широко и радостно улыбалась.               \        Неспеша они закончили готовку, точно зная, что Минджи не спустится из чулана не вовремя, нарушив самой себе сюрприз. Минджи последние недели жила как-то странно: делала все присущие ей дела по дому, готовила лекарства на продажу – Шиён замечала это по стоящим у порога перемотанным тканью склянками, – посещала поздно ночью ванну и ни с кем не пересекалась. То ли ненарочно, то ли специально и осознанно. Шиён к ней не лезла. Знала, что Минджи, если ото всех закрывается, хочет передохнуть. Но спустя месяц это приобрело какой-то двинутый исход. И Шиён, понимающая Минджи лучше всех, но в то же время намного хуже, чем то делала лесная девчонка, молча и про себя злилась и раздражалась. Поэтому предложила приготовить для неё блюдо. Чтобы найти причину вытащить Минджи из чулана, разговорить и, может, напомнить о реальности, которая не стояла на месте, как бы Минджи от неё ни закрывалась. Готовку они закончили, когда начало смеркаться. Бора выложила на стол около камина пять тарелок, наполненных горячим мясом и пышущими паром тушёными овощами, под неуходящее наблюдение взволнованной Юхён. Несколькими минутами ранее Шиён притащила сонную Гахён из спальни, теперь девчушка сладко зевала, болтая ногами в воздухе, голодно принюхиваясь и едва сдерживаясь, чтобы напасть на еду. – Сходи, пригласи её, – Бора попросила Шиён и рухнула очень уставшей в одно из кресел. Все блюда она приготовила почти одна: если подпустить поближе Шиён к кипящей воде, она обожжётся или что-то перевернёт, а если позволить лесной девчонке просто приоткрыть крышку и проверить готовность – она точно так же обожжётся, поранится, и никому не хотелось, чтоб травмировалась Юхён: Минджи потом может отругать. Шиён на просьбу кивнула и, усадив застывшую в неловкости и с сильным трепетом от ожидания в животе Юхён в кресло, надавив на плечи, выскользнула из гостиной, бесшумно поднимаясь по лестнице. – Минджи же понравится? – негромко спросила дрожаще Юхён, в который раз сжимая в ладонях минджину серую пахнущую ванилью шаль. Она не грела достаточно снаружи, но согревала всё-всё изнутри. – Понравится, – усмехнулась Бора наполняя один единственный стоящий на столе бокал остатками неиспользованного вина. – А если нет – мы просто её напоем, и тогда она забудет обо всём. – Звучит как план злодейки. Бора не ответила, но улыбнулась, откинувшись на спинку кресла, дозволяя себе на несколько секунд прикрыть глаза. Если Минджи после вложенных ими сил продолжит вести себя как незрелый напуганный ребёнок – что для неё было несвойственно, потому что эти порывы она подавляла, – то Бора не выдержит и на неё накричит. Ведь что Шиён, что Юхён, что Гахён – были для Минджи чересчур покладисты. Исходящий шум от того, как громко переживала молчаливо Юхён, ёрзая на диване, не давал и мгновение покоя. И когда на лестнице послышались шаги, монотонный и недовольный минджин голос, Юхён подскочила на месте, задержав дыхание и застыв. Бора сдержанно усмехнулась. Выпрямилась на кресле, всматриваясь в дверной проём. – Что такое срочное требует моего внимания? – Минджи показалась им из гостиной, не сразу повернув голову от идущей рядом Шиён. Минджи вяло перевела взгляд на других девушек. На её лице застыло равнодушие. – Почему вы все собрались? Что случилось? Шиён сделала шаг вперёд, лукаво растягивая губы в улыбке. Опережая их всех, Юхён набрала побольше воздуха в лёгкие и самым расслабленным голосом, на который была способна, сказала ликующим полукриком: – Сюрприз! – лесная девчонка неосознанно развела длинные руки по обе стороны, демонстративно указывая на накрытый едой стол. Сухой взгляд Минджи метнулся к ней. Она прищурилась, через линзы круглых очков рассматривая стол, и часто заморгала, пытаясь избавиться от боли в глазах. Минджи была закутанная в какой-то старый потрёпанный длинный халат – потому что её шаль осталась в комнате Юхён, и Минджи не захотела возвращаться, – она сложила на груди руки, чтобы удержать одежду на себе закрытой, сохраняя мизерные крупицы теплоты. Выглядела измотанной, высушенной, не спавшей несколько дней к ряду, с всклокоченными спутанными чёрными волосами. И всё равно очень красивой. Юхён неотрывно пялилась на неё, не находясь больше в словах. Минджи на юхёновы слова отреагировала слабо: повела плечом, поправила халат и тихо выдохнула. – Подробнее? – У тебя от сидения в тёмной комнате совсем зрение село? – в мучительной тишине Шиён всегда спасала. Она плюхнулась около Боры, на подлокотник кресла, и продолжила: – Мы приготовили твоё любимое блюдо. Сегодня устроим пир. – Где вы взяли вино? – безразличие Минджи испарилась от одного упоминания об алкоголе. Подойдя ближе к столу, всё также не обращая внимания на Юхён, она удивлённо и довольно улыбнулась. – Этот вопрос мне задали за сегодня три раза, – Шиён закатила глаза. – Я устала на него отвечать. Так что сад- Минджи села без просьб. Уселась на пол, на подол длинного халата, в котором вполне можно запутать ноги, и шустро, будто в комнате она была одна, подтянула к себе доверху наполненный красным вином бокал и вилку, натыкая на неё нарезанные кусочки мяса. Вскользь она, искренне, очень энергично бросила: – Спасибо вам, я так рада, что вы у меня есть. И осушила залпом бокал, сыто облизнувшись. Шиён громко засмеялась, Бора фыркнула, сменяясь на глухой смех, и махнула Гахён рукой – говоря, что можно начинать кушать. Юхён с холодным, не исчезающим в сердце одиночеством потерянно уставилась на светящуюся солнцем Минджи напротив, кусая до крови губы. Не помогло. Она всё ещё меня избегает. – Не думай, что я просто так это оставлю, – между жеванием и глотанием сказала Минджи, направляя слова для Шиён, – когда доем, отчитаешься – откуда это всё. – Не говори, когда ешь, а то подавишься, – Шиён передразнила минджин голос – она часто, очень часто поучала подобным в детстве, и Шиён помнит так же свежо, как в те годы. Минджи не удостоила ответом, подняла от тарелки голову, умело скользя взглядом подальше от Юхён, и спросила: – Вино ещё осталось? – Мне кажется, нам нужно было просто оставить тебе алкоголь, – заворчала Бора, но послушно полезла за кресло, вынимая винную бутылку с последними остатками – на один бокал. Минджи мягко засмеялась, вытирая рот полотенцем. – Я вам очень благодарна, – сказала она, но говорила будто только с Шиён и Борой. Гахён благодарности не требовала – она быстро и неряшливо уплетала еду, пачкая руки и лицо. Юхён не требовала ничего, она всего лишь хотела пересечься с Минджи взглядами и быть уверенной, что для Минджи – она всё ещё существует. – Мы старались, – Шиён забрала из рук Боры бутылку, самостоятельно наполняя бокал. – Все мы, – добавила она и кивнула в юхёнову сторону. Минджи на это лишь вновь мягко улыбнулась, с тихим «спасибо» перенимая бокал, выпивая уже маленькими, сдержанными глотками, пробуя и наслаждаясь вкусом. Юхён опустила на свои руки взгляд, стараясь не заплакать. В горле стоял ком – пусть она была голодна, пусть очень хотела попробовать новое и неизведанное блюдо, но она чувствовала, что если начнёт есть, то еда полезет обратно. В редко прерываемом несерьёзными разговорами молчании они ели, и Шиён, приличия ради, села по-нормальному – пересев к Юхён, чтобы не мешать локтями Боре. И спустя минуты, когда объевшаяся Гахён спрыгнула на пол, устроившись у Минджи под боком, довольно урча, выпрашивая, чтобы погладили – ведь Гахён давно не получала ласки от Минджи, Юхён стало ещё хуже, ещё слёзней, ещё так, что она не могла укрываться за чашкой остывшего, сделанного Борой чая. Минджи гладила Гахён по макушке одной рукой, второй доедая. Юхён слизывала с внутренней части губы кровь, чувствуя и внутри, и себя – пусто и пустотой. Она собиралась, скомкано извинившись и сославшись на слабое тело, подняться в спальню и зарыться в одеяло, но через шею Шиён внезапно перекинула свою руку, притягивая к себе. Её голос зазвучал прямо у уха: – Холодно в одной шали, наверное? Бора вскинула на Шиён взгляд и неодобрительно сощурилась. Минджи продолжала безмятежно пить вино. – А?.. Нет, – отрешённо прошептала Юхён, – нормально. – Но ты трясёшься! – Шиён надуманно возмущённо запротестовала. Этими словами либо придумывая оправдание юхёнову состоянию, либо чтобы привлечь Минджи, либо непонятно вообще – что она задумала. Её глаза опасно блестели; недобро; и не в сторону Юхён. – Нормально, – повторила Юхён в кромку чайной кружки. За оставленную еду, к которой она не притронулась, было совестно. – Давай, я схожу твой свитер принесу. Ну, тот. В котором ты раньше ходила. Он должен быть теплее. Растерянная и смущённая Юхён отчётливей прошептала: – Мне нравится эта шаль. И она тёплая. Всё нормально. Казалось, именно таких слов Шиён добивалась. Бора прикрыла лицо рукой, догадавшись о цели этого нелепого спектакля. Непонимающая и незаинтересованная Гахён мирно посапывала, став лисицей на минджиных коленях, когда сама Минджи напряглась, но взгляд не подняла. – Что же ты, Юхён, – она закивала головой, – зачем тебе эта старая, бесполезная и не понимающая совершенно твоё состояние шаль? Ну, в доме же холодно. А этот кусок ткани какой-то тонкий. Юхён нахмурилась и умоляюще посмотрела в сторону Боры. Та вымученно улыбнулась, пожав плечами, мол: «Прости, я тут ничем не помогу. Просто потерпи». – Аэм… Мне… Она нравится… – повторила смятенно Юхён, понимая, что её слова никак не кстати. Тут происходит нечто другое. Что-то, что Юхён не в силах понять. – Чем же? – шиёнов тон был каким-то кошачьим, приторным, хитрым. – А… – выдохнула Юхён. – Можно я не буду отвечать?.. – Тогда пора принести свитер, – Шиён отстранилась и замерла, глядя такими же хитрыми, едва злобными глазами на Минджи. – Не нужно, Шиён, – лесная девчонка почти умоляла. Она напугалась – Шиён её вновь напугала, как тогда, во время предсказаний. – Зачем тебе шаль? Раз она такая тва- – Прекрати, – ровно отчеканила Минджи, встретившись с Шиён взглядами. – Ты же её напугаешь. Опять. У Юхён по телу прошла дрожь. – Как я могу кого-то напугать разговором про одежду? – Шиён состроила невинность. Бора же решила хотя бы этого не видеть – и в наглую прикрыла глаза, полулежа на кресле. – Шиён, – Минджи процедила её имя натренированным приказным тоном, – я всё поняла. Ты можешь прекратить. Шиён, надув лживо-обиженно губы – неясно, зачем ей такая очевидно плохая игра для неясного результата, – уже более серьёзно ответила: – Твоей лесной девчонке в любом случае нужна одежда потеплее. – Она не мо- Минджи осеклась. Коснулась пальцами переносицы. Мимолётно кинула на Юхён взгляд – в её глазах прослеживалась доставляющая боль вина. Юхён сильнее сцепила между собой пальцы и хотела раствориться в воздухе. Протяжно выдохнув, Минджи, сипло и бесцветно прохрипела: – Ещё раз – спасибо вам всем за еду. Я наелась, было очень вкусно. Бережно согнав Гахён с коленей, Минджи встала, поправляя чересчур большой для её худого тела халат, и молча вышла из гостиной, ощущая на затылке безбожно знакомый взгляд зелёных глаз. Когда Минджи скрылась на лестнице, Бора, сурово и резко обратилась к Шиён: – Довольна? Почему нельзя было с ней нормально поговорить? Мы разве не затеяли всё это, чтобы хоть немного развеять атмосферу в доме? Шиён скривилась. – Она ведёт себе как су- – Не матерись. – Меня бесит, что она, ничего не объясняя, просто ото всех нас закрылась! И Юхён, ей… Шиён благоразумно замолчала и повернулась к лесной девчонке. Нужно прекращать говорить о ней в её присутствии, будто её и вовсе в комнате нет. – Хэй, Юхён, – тихо и мягко начала Шиён. Лесная девчонка поджала губы, чувствуя себя слабой, беспомощной, далёкой ото всех, приносящей проблемы, и пагубные мысли закручивались в голове, не давая успокоения. – Так значит, ты, по правде, тоже не понимаешь, почему Минджи так себя ведёт? – едва слышимо прошептала не обвинительно Юхён. – Я отчасти понимаю, но и… Нет. Раньше в наших жизнях не было тебя. И ничего предсказать не получится. Юхён, как сломанный болванчик, кивнула. Шиён погладила её по голове и встала с дивана. – Я тут приберусь, а потом… – Уже нормально попытаешься поговорить с Минджи? – саркастично выдавила Бора. И ей хотелось как-то ободрить лесную девчонку – но не находилось слов, действий, и Бора вполне могла сделать только хуже. – Попытаюсь – главное здесь слово, – смеясь, ответила Шиён, вернувшись к своему постоянному обличию – эта натянутая веселость и бесстрашие. Потому что кому-то в доме нужно сохранять позитивный настрой. Когда Юхён встала, намереваясь отправиться в спальню, Бора остановила её заботливым: – Тебе бы поесть хоть немного. – Я потом. Никак не смогшая нормально поспать Гахён обратилась в человека и, сонно потирая глаза кулаками, схватилась за бок Юхён, чтобы вместе вернуться наверх. Второй раз Бора останавливать Юхён не стала.        \        Оставшись одна на первом этаже, Шиён принялась за уборку. Она вынудила Бору уйти в спальню отдыхать, пообещав, что быстро закончит и поднимется следом – ни Шиён, ни Бора не хотели вновь надолго друг от друга находиться. После беспрерывного написания картин и долгой готовки руки Боры, давно начавшие болеть, почти не поднимались, потому Шиён не позволила ещё и убирать. В полумраке, освещаемом огнём камина и одной тусклой, почти потухшей лампы возле печи, Шиён вымывала посуду. Не закончила и с половиной, как в тишину вторгся чужой голос. – Нужна помощь? Шиён обернулась через плечо и, завидев стоящую за кухонной стойкой Минджи, усмехнулась, развернувшись обратно. – Вау, ты вышла сама. Не пришлось вновь придумывать хитроумный план. Минджи закатила глаза. – Возьми полотенце и высуши тарелки, – попросила Шиён, смахивая со лба мешающиеся волосы предплечьем. – Это самое бесполезное занятие, но тебе, видимо, заняться нечем. – Дел у меня много, – Минджи не стала возмущаться или отвечать Шиён таким же язвительным тоном. Она обошла кухонную стойку, подобрала сухое полотенце и переняла из влажных шиёновых рук тарелки. – Чем ты вообще занимаешься в своём чулане? – они стояли друг к другу полубоком и не пересекались взглядами. – Не могла же ты весь месяц только и готовить лекарства для Юхён. У неё давно не было приступов, значит – твои лекарства помогают. Минджи заговорила не сразу, протирая от мыльной воды вилки. – Некоторые ожоги не заживают, – глухо произнесла она, – и продолжают кровоточить. – Поэтому она еле ходит? – Да. Раны должны были давно зажить. Но… – Значит, всё это время ты билась над тем, чтобы создать чудо-средство? – В основном. – И это веская причина избегать Юхён? Минджи выронила из рук тарелку, что звонко стукнулась об вилки. – Не нужно, пожалуйста. – Юхён хуже не только от ран, но и от того – как ты себя с ней ведёшь! Минджи, что происходит? Ответом Шиён напряжённое молчание. – Минджи? – её голос сорвался на шёпот; влажный и слабый. – Мне трудно находиться рядом с ней. Спиной Шиён ощущала то, как дрожит Минджи. И слышала, как громко она вдыхает, будто пытаясь сохранить спокойствие. – Почему? – она не раскроет, что лесная девчонка сегодня причину поведала. Минджи вновь взяла паузу, подбирая правильные слова, погрузив кухню в тишину, прерываемую шорохом полотенца и плеском воды. Шиён её не торопила. Заскрежетавший ломкий минджин голос ударил болезненно в солнечное сплетение: – У Юхён появились ко мне чувства. Утешения для Минджи, когда она решает открыть внутренние переживания, – разговор и решение причины. Чтобы разобраться. И Шиён, продолжив перемывать последнюю ложку, принимаясь за сковороду, как можно более беспристрастно спросила: – Это же не трагедия, Минджи. И будто ты ожидала другого. – Я вовсе не предполагала. – Юхён с первого дня от тебя не отходила. Мне думалось, ты давно обо всём догадалась. – Я… – Минджи задохнулась в словах, сжимаясь в плечах, сжимаясь над кухонной стойкой, опуская голову, позволяя распущенным спутанным волосам ниспадать вниз, прикрывая лицо – и красные от непрошеных слёз глаза. – Шиён, бога ради, я не хотела этого! Я не думала об этом. Я была занята другим. – Ничего уже не исправить, – Шиён вытерла ладони об лежащее рядом полотенце. Она кинула мельком взгляд, через уголок глаза, замечая, как напряжена минджина фигура. – Да и исправлять не нужно. Тебе будто впервой жить под одной крышей с теми, кто в тебя влюблён. Из-за чего ты так реагируешь? Минджи вытерла последнюю посуду от влаги, положила к остальной и глубоко вздохнула, кусая внутреннюю часть щёки. Не отвечала. Шиён неотрывно пялилась ей в лопатки, прожигая, выжидая и внутри сильно переживая, беспокоясь, паникуя. Понимание пришло не сразу. Но когда пришло – Шиён громко ахнула, необдуманно выпалив: – Ты к Юхён не просто привязалась. Минджи, чёрт- – Раз ты закончила с посудой, я пойду, – в её спокойно звучащий голос не верилось. Минджи неестественно дёрнулась, поспешно уходя. Шиён её окликнула, но что сказать дальше не понимала. Минджи, встав по другую сторону от Шиён, возле дверного проёма, вымученно и обнадеживающе улыбнулась, ловя взглядом шиёнов в замешательстве мельтешащий взгляд. – Всё в порядке, – тихо, песней сказала она, прилагая все приобретенные с годами умения выглядеть совсем не так, как себя чувствовала. – Ты права, я не должна себя так вести. Это безответственно. Шиён сощурилась. Слова Минджи неправильны. Она вновь принимает те решения, что закопают её настоящую личность, хороня под выстроенной личности для них. Той, кто безвозмездно помогает и всегда рядом в трудную минуту. Той, которая заменила им семью. И высказать что-то поперёк Шиён не могла. Ещё раз лживо улыбнувшись и пожелав хороших снов, Минджи ушла в темноту коридора.        \        Забежав полубегом в чулан, прикрыв скрипучую деревянную дверь, Минджи упала на холодные осенние половицы, сползая спиной по закрытой наглухо двери, через щели в которой всё равно просачивался ледяной не щадящий ветер. Что я делаю, что я делаю, что я делаю. Она стащила с переносицы круглые очки, упираясь костяшками в лоб. Голые в тапочках ступни замерзли. Тело била крупная, бесконтрольная дрожь. Минджи с каждым новым днём покрывается невидимыми трещинами и не понимает, как долго сможет выдержать. Она не смогла отдалиться от Юхён. По глупому и детскому от неё бегала, отчаянно надеясь заглушить разлукой жгущие грудь чувства, но погрузилась в раздражающую, сводящую с ума вину. Разочарованные глаза лесной девчонки преследовали. Минджи не избавлялась от видения. От запоздалых желаний притянуть к себе и успокоить, выветрить плохие мысли, убрать с бледного фарфорового лица всю печаль. Лесная девчонка пугающе быстро, стремительно, как ледяной ветер не щадя, поселилась у сердца, в голове, улыбаясь своей неловкой, широкой и кривой летней улыбкой, касаясь длинными холодными мягкими тонкими пальцами лица, плеч, всего, куда разрешали, вышёптывая на ухо злосчастные доверительные обещания, которым Минджи нехотя поверила. И тогда пропустила совсем момент – когда лесная девчонка, крутящаяся неуклюжей, хрупкой, долговязой фигурой рядом, стала незаменимой в её, Минджи, жизни. Будто Минджи не могла ощущать себя целостной без её любопытного, смущённого и робкого кристальным лесом взгляда на руках и губах. Минджи страшно. Минджи боится. Минджи до животного ужаса напугана. Она ничего о Юхён не знала: откуда родом, сколько зим видала, чем занималась прошлый год, кем взаправду она является. Минджи знала о Юхён эти человеческие вещи, о том, что непутёвая лесная девчонка просыпалась с рассветом, любила солнце и дождь, тёплые свитера, пропускать изящные, цвета месяца луны пальцы в минджины волосы, вечно спотыкалась и не умела лгать. Минджи знала Юхён, но о Юхён – ничего. Минджи не знала, проживёт ли она до следующего лета. Минджи не знала – сбежит ли она обратно в лес, туда, откуда появилась, когда в воспоминаниях просветлеют чёрные пятна. Минджи не знала – по правде ли Юхён безобидна. Но была уверена, что по звуку юхёнова голоса рядом безумно скучает. Очки выпали из ослабевшей ладони, стукнувшись об половицы. Минджи обняла собственные коленки, пряча лицо. Она слаба. Слабее всех в этом доме. В мечтах грезившая об уединённой жизни без дорогих близких, самых важных людей, которых в любое мгновение может потерять. Минджи была рада – когда у Шиён появилась Бора, когда Шиён полюбила Бору, когда Бора стала ей ближе, роднее, когда Бора начала заботиться о Шиён, и Шиён у неё искала заботу. Минджи не приходилось нести эту ответственность. Поэтому она позволяла Гахён жить у Хандон, жить там, где ей вздумается, не быть привязанной к одному месту. Минджи никогда не желала нести ответственность за множество людей. Но всё случалось вопреки: она слишком заботлива, слишком чувствительна к чужим проблемам и не может пройти мимо чужих проблем, неосознанно взваливая на себя ответственность за неприкаянных и брошенных. И жизнь была терпима, хороша, приятна, не заставляла думать о противоречивом, о прошлом, об истоках собственной личности. До тех пор, пока лесная девчонка не свалилась на голову, в короткие сроки став неотъемлемой частью жизни. Минджи не выдержит, если Юхён потеряет. Минджи не выдерживает уже потому – что к Юхён привязалась. (В большем она себе не признается). В прошлом Минджи не единожды теряла ставших дорогими людей, которым она помогала, но спасти не смогла. Только с годами она поняла – как правильно лечить раны, готовить лекарства, ухаживать за больными, не привязываться к ним настолько, чтобы не смочь позднее отпустить. Минджи не смогла залечить юбиновы шрамы от потери крыльев несколько десятков лет назад. Так – она потеряла тяжело заболевшую полукровку тэнгу, истекшую кровью на выкинутом позднее диване. Она теряла, теряла, теряла, и когда нашла посреди бушующего дождём и грозами леса брошенного испачканного в грязи и лужи ребёнка, заранее думала, что не справится. Но Минджи справилась, и Шиён выросла, осталась рядом, стала семьей, про которую тогдашняя Минджи вовсе позабыла. Юхён для неё была другой. И из-за неё Минджи на последний месяц бездумно превратилась в незрелого человека, лишь бы избежать разрывающих нутро чувств. Но ничего. Минджи вытерпит. Справится. Справлялась всегда – справится теперь.        \        Перед сном Минджи проведывала Юхён как по расписанию: в точное время бесшумно заходила в спальню, несла мазь и бинты, молча садилась рядом, не вовлекая в разговор, но отвечая на юхёновы вопросы, и, обработав руки, убедившись в общем состоянии, глухо прошептав пожелания хорошего сна, также бесшумно уходила из спальни, оставляя Юхён, придавленную и подавленную. Сегодня что-то поменялось. Может, из-за обернувшегося крахом сюрприза, или выпитого вина, Минджи, заходя в спальню, казалась смущённой. Юхён прекратила, как в прошлые разы, отчаянно цепляться взглядом за неё. Она уставилась вниз, на книгу, и вела себя так – будто в комнате по прежнему одна. Юхён сдалась. Минджи её избегала – и Юхён нужно прекратить надоедать. Минджи мягко присела на край кровати. Воровато окинула Юхён взглядом: болезненный вид посеревшей кожи, красные веки, сцепленные дрожащие длинные пальцы, нездорово тонкие, поникшие костлявые голые плечи. Шерстяную шаль Юхён сняла, бережно сложив на спинке стула. В комнате осенний холод заледенил весь воздух, но Юхён это словно не волновало. В неуютном молчании Юхён протянула Минджи обмотанную бинтами правую руку, по-прежнему пялясь куда-то вниз. У живота крепко спала сопящая лисица. Минджи нечаянно зацепила пальцами юхёново запястье, разматывая бинты. Резко втянула носом воздух, но не одёрнула руку. Юхён не двинулась, лишь кусала сухие красные в трещинах губы. Минджи хотела ей что-то сказать. Любое, чепуху, что-то, что вернёт лесной девчонке привычное живое, блестящее энтузиазмом лицо, назло слов не находилось, в груди мучительно давило, и Минджи винила во всём-всём себя – от её безответственного поведения пострадал весь дом. И она порушила тёплые, бессловно понимающие их с Юхён отношения. Гадостное сожаление сжимало мёртвой хваткой горло, лишая ровного дыхания. Запястья Юхён уменьшались с каждым днём. Лесная девчонка худела, слабела, синие вены проступали под кожей, и Минджи, невесомо касаясь её рук, наматывая бинты, страшилась нечаянно сжав пальцы вокруг запястья сломать хрупкие кости. Минджи зачем-то припомнила, что на сегодняшнем ужине Юхён ничего не съела.        Черт, черт, черт.        – Ты должна почаще есть, – тихонько потребовала она, заканчивая с правой рукой. Минджи обошла кровать, присела, начала разматывать бинты на протянутой левой руке. Юхён от удивления раскрыла широко глаза. И виноватым детским лепетом ответила, не решаясь посмотреть вбок: – Я ем. – Не ври мне, Юхён. С юхёновых губ едва не сорвалось извинение. Она промолчала. Опять вынудила Минджи переживать. Больше Минджи не заговаривала. Она быстро закончила с перевязкой, собрала старые бинты, начавшую кончаться банку с мазью и, подойдя к двери, застыла спиной к всё так же сидящей разбитой Юхён. Минджи взяла с себя обещание поскорее это выражение с её лица стереть. – Спокойной ночи, Юхён. Она намеренно остановилась в дверях, дожидаясь ответа. Юхён, привыкшая, что Минджи уходила раньше, чем она успевала пожелать ответное «Спокойной ночи», просто коротко кивнула, утыкаясь нечитаемым взгляд в книгу. Понаблюдав за лесной девчонкой лишнюю секунду, Минджи вышла из комнаты.        Когда удаляющиеся шаги затихли, Юхён прижала к своему боку Гахён, греясь об тепло её солнечной рыжей шерсти, и ненароком кинула взгляд на запястье. Из-под тонкой бледной кожи, прямиком из выделяющейся синим цветом вены выросла ромашка, щекоча ладонь белыми лепестками.