Незваный гость

      Вьюга надрывисто свистела между высокими соснами, напевала кому-то свою устрашающую колыбельную и метала колючие снежинки по всему лесу; Бяша зябко укутался в свою старую куртку, навсегда пропахшую смолистым дымом вперемешку с потом. Трясся и вслушивался, как пугающе шуршит — будто стонет! — палатка под озлобленным снегопадом. Становилось всё холоднее и холоднее, хотелось свернуться калачиком, обхватив колени, и куда-нибудь спрятаться, а то и зарыться глубже под снег в крохотной надежде согреться, как дикий зверёныш. В тёплой, уютной норке, где никто никогда не найдёт — запастись всякими орехами, ягодами и даже горькими кореньями морковника — потом сидеть тихо-тихо, выжидая до самой весны. Иногда Бяше и правда хотелось жить в норке, подобно кротам, лишь бы не возвращаться домой… К ней.       — Б-б-бля, — выругался мальчик, громко всхлипнув носом от холода, пытаясь удержать внутри противную склизкую жидкость, так и норовящую потечь по лицу; в конечном итоге он вытер лицо о сырой рукав куртки, тем самым сделав хуже. — Тупая зима, на.       Вьюга только усилилась на недоброжелательные высказывания Бяши, стала завывать ещё громче, печальнее, а палатка угрожающе накренилась, ещё немного — и снесёт к чертям собачьим в самую чащу леса. Мало того, что холод пробирал до самых костей, больно цапал за щёки, так ещё и жутко хотелось есть, о чём каждые тридцать минут напоминал собственный желудок, булькая под аккомпанемент свистящего ветра.       Под дрожащими руками шуршали пустые фантики от конфет, которые Бяша набрал с кладбища, обшныривая каждую калитку и могильный крест; было просто необходимо найти хотя бы одну несъеденную конфету, пусть даже самую маленькую, самую невкусную, но пальцы нащупывали один мусор, да бычки от сигарет. Мальчик судорожно вздохнул, осознав, что его глаза начинают потихоньку наполняться слезами от полнейшей безысходности — сколько ему ещё здесь торчать? Ночевать в палатке летом куда проще, чем зимой, когда велик шанс замёрзнуть насмерть или двинуть кони с голодухи.       Ему пришлось воровать печенья с кладбища, покрытые толстым слоем иния, и собирать по кускам варёные яйца с грязных блюдец, как бомж, под пристальными, словно осуждающими взглядами незнакомцев, взирающих на него с могильных плит — в такие моменты всегда было жутко и немного стыдно, но Бяша оправдывался тем, что: «мёртвым уже пофиг, а я ещё пожить хочу». Он делал всё возможное, чтобы не возвращаться домой. Остатки гордости не позволяли просить помощи у Ромки или Антона, но еды не осталось совсем, а палатка едва ли защищала от взбесившейся вьюги.       — Оля, — имя вырвалось само собой робким шепотом; мальчик нахмурился, прикусив язык, пытаясь отогнать наваждение, но силуэт маленькой белокурой девочки продолжал возвращаться к нему, как маяк.       Просить помощи у девчонки… Малолетки! Позорище.       Он никогда не опустится до такого. Да лучше помереть!       * * *       Оля неотрывно наблюдала за окном, обводила глазами каждый завиток морозного узора на стеклянной раме, сжимая подушку в руках так, словно пуховая подруга служила самым настоящим щитом, или, быть может, рыцарским мечом — девочка выжидала. То ли чтобы сразиться со своими страхами, то ли чтобы сбежать к родителям в случае хотя бы малейшей опасности. Её тоненькие белёсые брови решительно хмурились, а губы дрожали. Даже если страх окутал всё её маленькое тело, как липкая паутина, то Оля пыталась его не показывать. Храбрилась, буравила тяжёлым взглядом, но в окно била лишь одинокая вьюга, в обиде бросаясь массивными пушистыми снежинками. Прилетит ли сова сегодня? Или оставит в покое?       Из полусонного состояния Олю вывел скрип забора — она сразу же встрепенулась, едва не пискнув от неожиданности, и соскочила с кровати с подушкой наперевес, готовая бросить её в окно, а сама героически убежать и спрятаться у родителей в комнате. Однако гигантского силуэта совы со светящимися глазами до сих пор не наблюдалось — подоконник по-прежнему пустовал. Что это было? Показалось? В сердце острыми осколками впилась тревога: во дворе точно кто-то был… Или что-то. Дрожащей поступью девочка подошла к окну, всё ещё не выпуская подушку из своей потной ладошки, волоча массивный мешок с перьями по ковру за собой — чтобы стукнуть мистическую тварь, или припугнуть, мол, «ещё раз сюда сунешься, то мой папа набьёт подушку твоими перьями!». Но едва ли Оле хватит смелости сказать такое… Антон, всё-таки, намного храбрее её. Или Бяша…       Под окнами действительно кто-то был — лежал на снегу, припорошенный снегом сверху, будто сахарной пудрой. Какое-то животное прибилось? Собака, лиса или же волк? Или даже человек? Разглядеть маленький силуэт было сложно, особенно ночью и во вьюгу, когда белым пеленом закрывает весь обзор, но Оле отчего-то стало очень жаль бедное существо. Впечатавшись ладонями в холодное стекло, Оля прислонилась к окну и напрягала зрение изо всех своих сил, вглядываясь в неизвестного. Знакомый капюшон, круглый, как скафандр, заставил девочку отшатнуться и закричать:       — Антон! Антон! — Оля была на грани истерики, когда ворвалась в комнату брата маленьким снежным вихрем. — Проснись! Пожалуйста! Там Бяша! Он умирает!       Мальчик тут же подорвался с кровати, испуганно озираясь, и стал машинально шарить по тумбочке в поисках очков.       — Оля? Что случилось? — спросил он сиплым голосом, подавляя предательский зевок. — В смысле Бяша умирает? Тебе приснился кошмар?       — Нет! — она замотала головой, случайно хлестнув Антона по лицу одним из своих хвостиков; в её больших глазах стояли слёзы, они были готовы вот-вот сорваться со светлых ресниц и покатиться по фарфоровым щекам крупными бусинами. — Он лежит под окнами нашего дома! Пожалуйста, пойдём спасём его! Вставай же, ну! — не успел Антон найти свои очки или хотя бы встать с кровати, как сестра вцепилась в его руку мёртвой хваткой и пыталась потянуть за собой.       Вскоре на лестнице стали слышаться нервные торопливые шаги, а в проёме двери показались всё ещё сонные, но крайне недовольные лица родителей. Карина бесцеремонно схватила Олю за плечо, тем самым оторвав от Антона, и жёстко встряхнула хрупкое тельце.       — Опять ты со своей совой?       — Мама! Пожалуйста! Там мальчик, его нужно спасти! Пойдём, я покажу тебе…       — Совы, лисы… Теперь ещё и мальчики, — мать устало покачала головой, кинув на мужа просящий о помощи взгляд, хотя на дне тёмных зрачков всё ещё оставалась прежняя неприязнь.       Мужчина беспомощно пожал плечами, не зная, повестись ли на новые капризы Оли, или просто заставить её хоть немного поспать.       — Я не вру! Антоша, хоть ты мне веришь? — изумрудные глаза сестры смотрели с просьбой, почти мольбой, а нижняя губа сильно дрожала от подступающих к горлу рыданий.       Антон неуверенно взглянул на родителей, затем встал, найдя, наконец, свои очки — тёмная размытая комната обрела прежнюю чёткость. Морфей полностью выпустил его из своих объятий, ведь сейчас было совсем не до него.       — Ты из окна его увидела? — Петров осторожно задал вопрос, и Оля тут же закивала, вырываясь из ослабшей хватки матери. — Хорошо. Покажи.       — Не потакай её капризам, — начала было говорить Карина, но затихла, когда муж несмело положил крепкую ладонь на её плечо в слабой попытке успокоить; женщина раздражённо цыкнула и дёрнулась подальше от ласки, больше по инерции, чем от искренного желания отстраниться. — Ладно уж. Но если там никого не будет — ты тут же ляжешь спать, поняла?       Оля проигнорировала причитания мамы, забравшись на подоконник с ногами и нетерпеливо тыча пальчиком в оконную раму, дрожа всем своим телом. Ситуация с Бяшей её действительно напугала. Антон прищурился, вглядываясь сквозь пелену галдящей вьюги — на снегу действительно что-то лежало, но это вполне могла быть какая-нибудь дворовая собака, отбившаяся от стаи. Последние сомнения отогнал сам неизвестный, когда попытался встать с сугроба, показав бледное, как полотно, лицо, но вновь упал обратно, не удержав собственное тело на руках.       Петров охнул, испуганно отскочив от окна, словно увидел приведение — что он тут делает?! Это точно Бяша, а не проделки лесных зверей? Оля продолжала горько хныкать рядом, поэтому Антону пришлось подчиниться; не бросать же школьного приятеля на произвол судьбы? Басистый голос отца прозвучал над их головами рокочущим громом:       — Карина, вскипяти воду и подготовь что-нибудь из одежды Антона. Надо спасать этого бедолагу.       Женщина изумлённо выпучила глаза, но послушалась, возвращаясь в комнату сына, пока мужчина быстрым шагом спускался с лестницы. Семенящая рядом Оля, желающая помочь и быть хоть немного полезной, уже протягивала ему тяжелое пальто и меховую шапку, от которой постоянно хотелось чихать. Отец благодарно улыбнулся.       — Иди помоги маме, дорогая. Я занесу мальчика в тепло. Ты только не переживай.       Оля сморгнула слёзы и упрямо кивнула, начиная неуклюже наливать в чайник воду, пока Антон пытался зажечь газ.       Метель за окном, казалось, стала успокаиваться…       * * *       — Апчхи!       — Будь здоров. Может, ещё чая налить?       Бяша смущённо уткнулся носом в старый, поеденный молью плед, но всё ещё тёплый и вполне уютный. Одежда Антона ощущалась на нём чем-то непривычным, как будто бурятёнку пришлось надеть чью-то чужую шкуру — интересно, если Бяша поносит её пару дней, то он тоже станет очкариком? Не хотелось бы… Оля сидела рядом, почти под самым боком, предлагая самые разные конфеты, пряники и даже пухлые, мясистые котлеты из холодильника, норовила стащить из своего шифоньера ещё один плед, чтобы Бяше было теплее, и сотню раз спрашивала, не хочет ли он посмотреть какой-нибудь мультик — ему была приятна такая искренняя забота, пусть он и не планировал впутывать всю семью Петровых…       Мама смотрела на гостя с лёгкой обеспокоенностью, но если вглядеться в её лицо внимательнее, то можно уловить едва заметную неприязнь, почти призрение и даже испуг. Видимо, Бяша уже одним своим видом дал понять, что на досуге любит похулиганить и попортить людям жизнь. Ей точно бы не хотелось, чтобы этот несуразный одноклассник Антона долго находился рядом с её драгоценной дочуркой, которая уж больно им заинтересовалась. Несмотря на собственные внутренние переживания, Карина пыталась выглядеть дружелюбной. Притворяться она умела.       — Да всё путём, на, — ответил Бяша с обворожительной, хоть и беззубой улыбкой. Карина презрительно поморщилась. Что ещё за «на»? Он даже при взрослых позволяет себе так бескультурно выражаться?       Антон пытался не ловить раздасованный взгляд матери, так и вторящий молчаливое: «значит, вот с такими людьми ты дружишь?».       — Что ты вообще делал на улице в такую жуткую вьюгу? Да ещё и у нас под окнами? — спросил отец семейства, смерив мальчишку задумчивым взглядом.       Бурятёнок тяжко сглотнул — не говорить же им правду, что он искал помощи у Оли? Хотел залезть к ней в комнату, попроситься переждать вьюгу, и вновь уйти назад к своей палатке по утру. Молчание затянулось, становилось всё более подозрительным и напряжённым, поэтому Бяша выпалил:       — Заблудился! — мальчишка припал губами к чашке, выигрывая время для отмазки; пил короткими глотками, с удовольствием щурился, облизнулся, как довольный пёс после похлёбки, и только потом продолжил. — Хотел, эм… Бабулю проведать, она тут совсем недалеко, но что-то заплутал, на. Деревья тут одинаковые, хрен отличишь. Повезло ещё, что на дом Тохи наткнулся!       — Недалеко живёт, говоришь? — недоверчиво сощурилась Карина, пытаясь пропустить мимо ушей эти оскорбительные «на». — Кроме нас тут никто не живет. Поблизости только кладбище.       — Ну да, — кивает Бяша совершенно невозмутимо. — Она там. Хотел поздороваться. Ну, не прям с ней, а типа… С духом её, на. Она ж уже не живая. Я к ней тоже чуть не присоединился, если б не вы…       — О, — женщина тут же почувствовала себя жутко неловко, и устало взмахнула рукой, пытаясь закрыть тему; смуглые щёки окрасились стыдливым румянцем. — Извини.       Оля печально окинула своего друга взглядом, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не схватить его за руку в подбадривающем жесте или не погладить по смешному чубчику, приговаривая, какой же он смелый. Антон сцепил пальцы, смотря в пол, пытаясь слиться с окружением.       Отец тоже ощутил на себе эту неловкую, давящую атмосферу, поэтому громко прокашлялся, привлекая к себе всеобщее внимание:       — Ладно, боец, заночуешь в комнате Антона. Раз тебе ничего не надо, то мы все отправимся спать. Оленька, поспишь сегодня с нами, а Антон пока займёт твою комнату. Ты, это, — мужчина неуклюже кивнул в сторону Бяши, почёсывая бороду; имя мальчугана вылетело из головы моментально, пришлось импровизировать. — Аккуратнее в следующий раз, хорошо?       Бяша кивает. Сдерживает рвущуюся наружу улыбку при помощи зубов, кусая нижнюю губу, когда ловит на себе заботливый взгляд Оли; она незаметно для всех хлопает ладошкой по его ноге под одеялом. Карина хмурится ещё сильнее, дёргано хватает Олю за руку, чтобы подтянуть ближе к себе, как ревностная мать-медведица, и говорит у самого выхода отрешенное:       — Спокойной ночи.       Оля крутится юлой в её руках, обиженно дует губы, пытается вырваться, ведь ей хочется задержаться рядом с Бяшей подольше, но крепкие пальцы матери были беспрекословны, поэтому девочке оставалось лишь крикнуть радостное:       — Сладких снов! Увидимся утром!       Антон одними глазами оповещает: «завтра поговорим», и тоже двигается к выходу, на ходу выключая старую настольную лампу, позволяя Бяше остаться наедине со своими мыслями. Некоторое время за дверью слышатся шорохи, тихие шушуканья, пока не смолкают и они.       Хулиган упал головой на мягкие подушки, вдыхая незнакомые запахи нового места — комната Тохи пахла акварельными красками, книгами и чистотой. Что-то… Успокаивающее. Стабильное. Но вместе с этим что-то жуткое, леденящее сознание; дом играл собственную мелодию — шелестел древесиной, тихонько колотил по потолку, семенил по полу маленькими невидимыми лапками, отчего заснуть оказалось довольно сложной задачей. В окнах и вовсе чудилось нечто устрашающее: обыкновенные деревья за окном принимали позы монстров и диких зверей размером с человека. Бяша укутался одеялом с головой. Отвернулся к стенке, пытаясь успокоить больное воображение.       Как только Антон тут засыпает?! И не чокнулся ведь…       Прошло где-то тридцать минут — сон уже почти нагнал неспокойного Бяшу, почти заключил в обруч из эфемерных рук — пока дверь протяжно не заскрипела.       — К-к-кто з-здесь? — хулиган вскочил, как ужаленный, начиная блеять испуганным ягнёнком; образы очеловеченных зверей всё ещё блуждали в его сознании.       В темноте засветились серебром белоснежные волосы и изумрудные, смеющиеся глазки. Оля… Это всего лишь Оля. Она несмело подошла к его кровати, в любопытстве склонив голову.       — Испугался? — её шёпот звучал озорливо, будто она играла в прятки, заранее зная, кто куда спрятался.       — Ещё чего, на, — Бяша гордо вскинул нос. — Не на того напала, шмакодявка.       Улыбка Оли — искренняя, ребяческая, настоящая — способна растопить любое сердце. Она одним своим видом затыкает болтливого, наглого, не в меру задиристого мальчишку, который ничего не может с собой поделать: перед маленькой сестрёнкой Антона хотелось казаться лучше, чем есть на самом деле. Стало противно от осознания того, что Бяша ведёт себя точь-в-точь как Ромка перед Полинкой. Не хотелось грубить, насмехаться и безжалостно дразнить, как обычно, а лишь кротко молчать и подбирать слова, чтобы ненароком не обидеть.       Глупые, глупые, дурацкие девчонки!       Бяша вздрогнул, когда Оля залезла к нему на кровать, не забираясь под одеяло; ткнулась макушкой в грудь, обхватив маленькими ручонками его плечи, прижимаясь ближе потерянным воробушком. Всего лишь объятья, такие простые и незамысловатые, а на душе стало спокойнее. В нос ударяет запах земляничной зубной пасты и сахарных пряников — запах детства, беззаботности. Она дрожала. Испугалась… Со временем Бяша научился считывать её эмоции, даже самые сложные.       — Ну чего ты, трусиха, — буркнул он, удивляясь тому, насколько ласково звучал его голос. — Всё со мной хорошо, на. Я неубиваемый, как… Как Оптимус Прайм!       — Больше никогда-никогда-никогда так не делай. Я очень переживала, дурак! А если бы я тебя не заметила, то ты бы… Ты бы… — когда Оля сдавленно всхлипывает, Бяша теряется.       Грудь болезненно сжимается, будто гайки в сердце отвёрткой выкручивают. А кишки выжигают паяльником. Больно, но приятно отчего-то. Приятно, что за него… Волнуются.       — Харэ нюни распускать! Ты щас соплями футболку Антона испачкаешь, на. А я потом виноват буду, — в голосе Бяши слышалось хихиканье; он не всерьёз, просто хотел успокоить Олю в своей, пусть и неуклюжей, но своеобразной манере. — Ну всё, сама напросилась, принцесска!       — Нет! — полувсхлип-полусмешок вырывается из груди девочки, когда она осознаёт всю беспомощность своего положения, ведь бурятёнок загребает её в медвежьи объятья, как живой капкан, и начинает бессовестно щекотать.       Оля смеётся — не так громко, как хотелось бы, чтобы не разбудить родителей, от которых она втайне улизнула — и брыкается. Бяша пахнет приключениями дворов и улиц, кусачим морозом, дымом, головокружительной свободой. Девочка тянет руки к бритым вискам своего закадычного тайного друга, нежно проводит пальцами по жёстким волоскам, и чувствует, как они щекочут её ладонь. Как ёжик! Бяша действительно был похож на маленького озлобленного ёжика. Ёжика, который сейчас с радостью подставляет под руки беззащитное тёплое пузико.       Бяша тоже успокаивается, тушит внутри себя озорное пламя и неосознанно поддаётся вперёд, навстречу этим поглаживаниям; он напоминает беспородного дворового щенка, никогда не знавшего ласки. Глаза у него почему-то были на мокром месте — Оля видела. Понимала. Она вообще много чего понимала, несмотря на столь юный возраст.       — Я всегда буду тебя ждать, — Оля прижимает голову Бяши к своей груди, словно старшая всезнающая сестра, и мягко поглаживает по сальным волосам, чёрным, как вороново крыло. — Ты мой лучший друг…       Мальчик подавляет в горле всхлип — горький, царапающий горло — и только крепче прижимается к Петровой, зарывается носом в её розовую толстовку, будто только для того, чтобы скрыть позорные слёзы. Ему стыдно и противно на душе, но зато очень легко на сердце; «как хорошо, что Ромка не видит» крутится в голове навязчивой мыслью. Никогда его так крепко не обнимали, не гладили по голове с такой нежностью, никто не хотел его ждать, помимо почившей бабули. Ощущение того, что он нужен, важен, накрыло бурятёнка с головой, потому он не смог сдержать слёз — и счастливых, и печальных одновременно. Ведь Оля — совершенно чужая для него девочка, всего-то младшая сестра Антона — оказалась ему роднее, чем собственная мать.       С Олей он как будто дома. А с ним она — будто на свободе.       — С-спасибо, — буркнул мальчишка, только крепче сжимая в мозолистых пальцах розовую толстовку. — Не рассказывай…       — «А то урою, что предки за всю жизнь не найдут». Да, я помню, — Оля так очаровательно хихикает, что не улыбнуться за ней следом просто невозможно. — Не расскажу. Обещаю!       Бяша отстраняется первым, неуклюже вытерев запястьем подступившие к ресницам слёзы, и лыбится как ни в чём не бывало.       — Ладно, козявка, спасибо, что навестила. Теперь беги обратно к своим родакам, на.       И она действительно убегает, хоть и с неохотой, оставив после себя лишь нагретую подушку и запах беззаботного детства. На одну ночь Бяша смог почувствовать себя полноценным членом чудаковатой семьи Петровых, пусть даже вынужденно, пусть даже Карина его не особо жалует.       Главное, что Оля всегда его ждет.