солью, камнем и железом — твое золото расплавить

***

«Что выстоит в грозу? Могучий дуб или гибкая тростинка?» Эту фразу часто повторяла его мама, и сестра с ней соглашалась, а вот дед, стоило ему услышать подобные слова, свирепел. «Внук хана Баатара не будет ни перед кем гнуться!» — рычал он, и с ещё большим усердием лепил из Алтана кого-то другого: воина, наследника, правителя. Кого-то чужого и холодного, отстранённого и жестокого. Алтан не мог сказать наверняка, что у деда ничего не получалось. Из Юмы тоже лепили правительницу, но в сестре сохранилось что-то истинное; величественное — да, но вместе с тем — настоящее. Собственные потуги в величие, достойное наследников Баатара, казались Алтану кривлянием перед зеркалом, ужимками маленького ребёнка в маминых бусах и платьях. Теперь все это не имело значения. Его мать была мертва, как и все их сопровождающие. Его сестра и дед были на другом краю света, в безопасности и в неведении. Алтана же, вместе с другими пленниками, укачивало на боевом корабле варягов, в седом холодном море. Путешествие было ужасным, совсем непохожим на редкие морские прогулки в южных водах — от холода в волосах застывали сосульки, синели губы и пальцы, а ту скудную пищу, которую давали пленникам, Алтан с завидным упорством оставлял за бортом — тошнота преследовала его даже во сне. Северные шторма приходили ночью, и весь драккар содрогался от ударов волн, но по какой-то жестокой насмешке богов, оставался на плаву. Охранять пленников поставили северянку — высокую широкоплечую воительницу с густыми светлыми волосами, заплетенными в косу, в мехах и дубленой коже. Один из его товарищей по несчастью, византиец Кир, обученный и языку северян, и наречию, на котором говорили на земле Алтана, узнав это, возблагодарил своих богов, и оказался прав. На одной из стоянок, когда северяне уснули, дозорный приблизился к тому месту, где сидели пленники. Он был высоким и грузным, доски палубы заскрипели под его ногами, и Алтан с первого взгляда на него знал, что варяг пришел по его душу: женщин среди пленных не было. — Ikke prøv å skrike! [Не вздумай кричать! норвеж.] Алтан не понял, что ему сказали, но тон был угрожающий. Викинг приложил палец к губам, подмигивая пьяными глазами. Ночь стояла лунная, в заплетенной бороде дикаря сверкнули серебряные колечки, белым блеснули зубы в широкой самодовольной ухмылке. На ночь пленникам связывали руки, а днем оставляли только кандалы на ногу, одной цепью соединяющие всех невольников. Лодыжки Алтана, повреждённые еще при пленении, распухли и болели, ходить было невыносимо. Но, на самом деле, Алтан знал, даже будь он свободен и здоров, это бы его не спасло. Викинг, все еще ухмыляясь, пихнул сидящего юношу назад, повалив его на спину. Схватил за свободную ногу и притянул ближе, рывком задирая подол длинных одежд. Движение разбудило соседа Алтана: Кир, поняв, что пришли не за ним, тактично отвернулся. Все, что он мог сделать — не заметить чужих страданий и позволить Алтану сохранить лицо. За бортом плескалось море, масляно-черное в ночи. Палуба ходила ходуном, но это викингу никак не помешало. Оцепеневший, Алтан не сразу почувствовал, что холодный северный ветер пробежал по его бедрам вслед за колючими рукавицами дозорного. — Hvis jeg hører minst én lyd, kveler jeg deg. [Услышу хоть один звук — придушу. норвеж.] — прорычал северянин, откидывая пеструю ткань и с силой разводя колени пленника в стороны. Алтана затошнило. Он не мог пошевелиться, не мог издать ни звука. Со стороны, его молчание можно было ошибочно принять за надменность, даже за согласие. Нет. Нет-нет-нет. Собрав остатки сил, Алтан пихнул локтем соседа — руки затекли из-за верёвки и отказывались работать. — Переведи ему, что за меня заплатят золотом и каменьями, — сбивчивым шепотом выпалил Алтан. — Скажи им, что я наследник богатого рода! Кир недоверчиво вздохнул, но просьбу выполнил. Тщетно. Викинг отмахнулся от его слов, как от назойливой мухи. Алтан зажмурился. Грубые шершавые рукавицы шарили по его телу, разведенные ноги прошила болезненная судорога. Дозорный ударил его по щеке, потребовал что-то на своем ломаном языке. — Он хочет, чтобы ты смотрел, — перевел Кир без лишних эмоций — ни сочувствия, ни злорадства. Алтан распахнул глаза, и тут из темноты за плечом викинга выросло лицо — женское и раздраженное. Это была Хелен, женщина, приставленная для надзора за пленными. Она шлепнула дозорного по затылку, вполголоса выругалась — слов Алтан не понял, но ее тон сомнений не оставлял. Пристыженный и злой, варвар отступил, напоследок смерив Алтана выразительным взглядом, не предвещавшим ничего хорошего. Юноша спешно прикрылся, трясущимися руками расправил цветные шелка и снова почувствовал холод. Оцепенение проходило, и его било крупной дрожью. — Что она сказала? — Что-то про драконов, я не понял до конца, — покачал головой Кир. — И чтобы он рабов не трогал. — Как на их языке сказать «спасибо»? — А за что это ты ее благодарить собрался? — взвился он, — Не сейчас трахнут, так потом, по прибытии, но бесчестья тебе все равно не избежать. Мне, может, и повезёт, я языки знаю, а они, — Кир махнул рукой на спящих плененных крестьян из русов, — работать в полях пойдут, молодые да сильные, а ты — что? Красив, и к труду не приучен, по рукам видно. Алтан спрятал ладони в складки шёлковой накидки — золотых украшений у него, по счастью, не отняли ни викинги, ни другие пленные, и он еще лелеял надежду откупиться, отдав дорогие яшмовые подвески и бирюзу в золотой оправе, кольца и браслет с настоящим розовым рубином. — Я наследник великого хана Баатара! — воскликнул Алтан. — Меня не могут сделать постельным рабом. — Могут, — грустно заявил приятель по несчастью. — Могут, маленький принц, и сделают. Алтан, поджав губы, отвернулся от Кира и снова окинул взглядом морской простор. Черное и непроглядное, море перетекало в небо, блеск лунной дорожки растворялся в мерцании холодных и далеких — совсем других, непохожих на те, что светят над его домом — северных звезд. «Что выстоит в грозу? Могучий дуб или гибкая тростинка?»