солью, камнем и железом — твое золото расплавить

Тревожить ковыль — тебе — В других берегах, И золотом стыть — тебе — В высокий курган. Мельница — Двери Тамерлана ©

***

Над долиной занимался рассвет. Путь, что привел его домой, был долог и труден, и прошла не одна неделя, прежде чем он увидел родные степи. За время путешествия он выучил на родном языке Серёжи и Олега всего одну фразу: «я не попрошу тебя оставить меня и спасаться самому в случае опасности, потому что знаю, если бы ты попросил меня о том же, я бы не послушал» — так часто они ее произносили. Это была их особая фраза. Любовь, разлитая по словам, как по бутылочкам. Они попрощались с Алтаном в Новгороде, как и хотели. Юноша наблюдал, как две головы — темная и рыжая — исчезали в толпе. Серёжа хотел рисовать, а Олег — заняться ратным делом; жизнь открывалась перед ними со всем ее блеском и всеми невзгодами, но они были вместе, и Алтан не сомневался, что первого у них будет больше. В белокаменных церквях на главной площади били полдень, и колокольный звон далеко разносился в холодном воздухе. Снега здесь не было, только слякоть и нечистоты, талая вода, смешанная с грязью — но это все на земле, а выше стояли белоснежные стены боярских теремов и церквей, золотом блестели купола на зимнем небе. Народ Алтана никогда не верил в бога христиан, но в этом звоне и ему слышалось что-то высокое и светлое. Алтан чувствовал себя чистым, среди грязной талой воды и оглушающего колокольного звона. Он не заметил, когда начал плакать, но это были слезы не отчаяния, но надежды. Путь из варяг в греки, из Новгорода, через Смоленск, Чернигов, Киев и Херсон, до самого Константинополя, Алтан проделал с торговым караваном. Так было дольше — он сделал большой крюк на Юг и немного на Запад — но зато безопаснее. Иногда по ночам Алтан чувствовал на своей коже руки Дракона, его дыхание на шее, даже его член внутри, хотя с побега прошла не одна неделя. Время седыми солеными волнами смывало с него эти касания, но не забирало до конца. Алтан знал, что, пока эти призрачные следы не исчезнут полностью, он не будет прежним: смешливым и глупым, самонадеянным и беззаботным. Может быть, в каком-то смысле и хорошо, что таким, как раньше, он уже не будет. Может быть, узнав, как легко утратить свободу и собственное достоинство, он будет ценить эти качества в своих подданных. Может быть, твёрдость, приобретенная им, чтобы выжить в чужом краю, приведет его людей к победам и богатству. Из Константинополя он отправился на Восток. Он загонял лошадей, спал урывками, иногда так мало, что валился с ног от усталости, но не останавливался, пока не достиг милых сердцу степей. У него не осталось золота и каменьев, все деньги ушли на дорогу, лошадей, корабли. Золотой принц больше не был золотым — просто изможденным путником, вернувшимся из долгого пути. Вокруг разливалась Аварга, его родная степь, где кочевал двор его деда Баатара. Он был дома. Тонкая линия света протянулась у самого горизонта, а выше нее висел грозовой фронт. Алтан спешился, отправил лошадь пастись и опустился на травяной ковер, глубоко вдыхая знакомый запах. Так пахла полынь — горько и остро, щекоча его нос. Так колосились дикие травы под горячим суховеем. Так золотился дрок и наливалась соком его земля. Прикосновения грубых рук Дракона горели под одеждой, и Алтан знал, что пока они не потухнут, он не сможет даже думать о близости с кем бы то ни было, юношей или девушкой. Алтан успокаивал себя тем, что время еще было: в воздухе пахло приближающейся грозой, а вокруг цвела его восемнадцатая весна.