Дезви

      Нил идёт мимо торговых лавок, маленького рынка. Барахолки, как говорят дамы за тридцать своим дочерям за десять. Вокруг много всего — ночнушки для бабушек, в голубую полоску и сиреневый цветочек. Журналы, дешёвая канцелярия в витринах киосков. Таких маленьких, идеально квадратных. С выгоревшими на солнце и от взглядов людей вывесками. Маринованные огурцы, косметика, булочки, плитка в форме песочных часов под ногами. Бабушки, торгующие около магазинов, женщины с детьми и без них. Везде шум, разговоры, подростки с наушниками. «А я ему сказал...», «Что-что?», «Я пошла, а там...». По углам гуляет слово «нету», Нил мысленно исправляет его на «нет». Так часто, что у него начинает болеть голова. Вновь витрины киоска, бабушки в халатах, ночнушки. И петрушка. Слишком много петрушки, так много, что Нил не видит ничего, кроме неё. Перед глазами зелено, зелено, зелено, и асфальт зелёный, небо отливает бирюзовым. Автобусы зелёные, чёрные башмаки на ногах зелёные, глаза всех людей вокруг зеленеют. Запах петрушки пробивается в нос, неприятно щекочет слизистую. Подгоняет, толкает с рынка, Нил бежит рысцой. Бежит, видит небо, не зелёное. Но тоже пропахшее петрушкой. Небо будто не здесь, не в пыли, не висит над кричащими людьми и петрушкой. Не висит над рынком, где курящие деды бранят родственников, где матери кричат на детей. Небо будто не смотрит глазами-облаками, или смотрит, но делает вид, что ничего не видит. Нил едва не падает под колёса грузовика, под зелёные колёса. Пробегает пару аллей спешной рысцой, переходит на шаг. Отрывается, но где-то за спиной маячит пучок петрушки. Больше не чует запаха, чихает. Спешно осматривается по сторонам, шмыгает носом. Глаза, как дивные кристаллы — нервно скачут по белкам, перекатываются. Нил боится автобусов, боится дорог, не смотрит в их сторону. Раньше — какое интересное словечко, Нил хочет остановиться, чтобы поразмышлять над ним, но идёт вперёд. Раньше он не боялся дорог, не боялся высоких людей, не опасался шагов и взглядов. Теперь он не помнит, как это, идёт по пыльной аллее. Идёт, смеряет взглядом детей и их родителей. Некоторых он знает, но они не знают его. Нил проходит мимо. Доходит до конца аллеи, перешагивает через трещину. Поднимается по ступеням, идёт сквозь арки в домах. Переставляет ноги медленно, взгляд скачет быстро. Стоянка машин, место для курения, маленький мальчик с мокрым от слёз лицом. Нил проходит курящих подростков. Здесь не пахнет петрушкой, как на рынке около дома. Здесь пахнет унынием, пылью, детским плачем. Если не считать спокойных машин, то некого боятся. В торговом центре слишком светло, Нил никак не может к этому привыкнуть. Лампы кажутся ему драконами, спящими в плоских яйцах. Нужно только задержать взгляд на яркой, ослепительно белой лампе, и она затрещит по швам. Расколется скорлупа, которую все считают стеклом. Из неё вылетит дракон, такой же белый и светящийся. Чуть-чуть отливающий голубым. Нил не смотрит вверх, только вниз. Видит взгляд синих глаз из отражающей поверхности пола. Резко моргает. С недавнего времени он боится отражений, боится машин и резких запахов. Боится зеркал, но не боится резких криков детей. Нил проходит пластиковые двери и пролёты эскалаторов. Проходит лавки сладостей, маленькие магазинчики. Заходит в довольно большой магазин, кивает коллегам. Нил не любит белые двери, не любит надпись «стажёр» на бейджике. Не любит треск скотча, но не боится его. Нил проходит мимо вешалок с футболками. Каждая вещь пахнет свежестью, но искуственной свежестью. Не той, которая бьёт в нос, когда бежишь вдоль берега реки. Иной, рождённой яркими лампами-драконами, немного грязным пластиком вешалок. Нил морщится от этой свежести, не любит её. Вспоминает что-то из детства, мутное и неопределённое. Когда он вдвое меньше ростом, когда радуется этой свежести. Потому что она — единственный запах, не отдающий пылью и плесенью. Видит драконов в ярких лампах, но хочет выпустить их. Нил мотает головой, попутно кивая коллеге. Та что-то говорит про примерочные и коробки, про скотч. Нил не любит короткие коридоры примерочных. Они напоминают ему аппендикс и тупики, из которых нет выхода. Нил скрепит ножом и скотчем в последней кабинке. Той, что используется как продолжение склада. Узко, тесно, пахнет мятыми картонками. Нил не хочет смотреть за тёмную шторку и влево. Коридор кончается зеркалом, слева — зеркало. Подсвеченное маленькими лампами с холодным светом. Не драконы, дракончики. В кабинках суетятся дети, по другую сторону штор их родители, братья с сёстрами. Нил слышит писк, слышит неумелое пение маленькой девочки. Та отчаянно пытается вспомнить слово «конкурс», услышанное утром в мультике. Выходит только «ля-ля-ля», мать просит девочку помолчать. Нил сначала тоже просит это делать, в мыслях. Теперь же смиряется с болтовнёй, плачем и криками. Несётся вместе с этими звуками по неведомой географии реке. Разрезает коробки, мельтешит взглядом. За шторой канючит мальчик. Нил мысленно разделяет семьи на несколько групп. Больше всего тех, где старшая девочка, а младшая сестра ещё не пошла в школу.       Пищащие младшие сёстры высоких, коротко подстриженных, девушек как отдельный круг ада, колодец с водяным-убийцей, «мама, это кофта не блестящая, я не хочу такую!». Поначалу Нил с сочувствием смотрит на старших сестёр. Те видят его взгляды, грустно улыбаются и кивают. Старшие сёстры похожи на друг друга — волосы редко прикрывают уши, тело утопленное в футболках. Такие девушки не засматриваются на рыжего, с пронзительным взглядом, консультанта, смотрят в зеркала, подсвеченные холодным светом. Сквозь хрупкую поверхность. Слышат крики сестры, но слушают что-то другое. Не все, но большинство. Позже Нил начинает с сочувствием смотреть на их отражения в зеркалах. Бесплотные, тонкие, высокие. Размазывающиеся по поверхности, в некоторых местах просвечивающие. Тёмный цвет кепки не поможет, всё равно видна паутинка материи. И пустота за ней. Чуть позже начала работы здесь, Нил понимает, что здешние зеркала не таят секретов. Начинает опасаться их. Смотрит и сочувствует своему отражению — такому же бесплотному, просвечивающему в некоторых областях. Как у тех девушек. Нил не смотрит в зеркала, боится выстиранной поверхности. Консультанты одобрительно глядят на него. В их глазах он не стажёр, хотя бейджик говорит об обратном. Нил выходит, стараясь не смотреть на людей. Люди стараются не смотреть на него. Детям же не свойственно стараться. Они кричат «рыжий, рыжий, конопатый!». Нил выходит, не слышит, что случилось с дедушкой и лопатой. Слышит, как матери кричат на детей. Не понимает зачем, но не спрашивает. Взрослые сторонятся резкого взгляда, считая его странным. Дети побаиваются, новенькие коллеги тоже. Нил не старается его изменить. Вешает розовые футболки на пластмассовые вешалки. И смотрит на них, как маленьких ребёнок на убитую собаку. Им же убитую собаку. Нил идёт обратно, мимо кассы. «Уважаемые покупатели!», чёрные буквы на измятом, белом листе, их читают только дети, которым скучно. Рядом с кассой Нил замечает светлую макушку. И бейджик с жирными буквами. «Стажёр». Нил застревает на месте, чёрные башмаки не шаркают по отражающему полу. Нил припоминает, что что-то писали про новеньких в чате. Правда, Нил не помнит точно, что именно. Он не заряжал телефон два дня, то нет времени, то есть страх. Непонятный, беспричинный, навеянный честным зеркалом. Нил проходит дальше. Чувствует, как белобрысый двигается за ним. Белобрысый исчезает за белой дверью, Нил — за шторкой последней кабинки. Нил слышит ещё один тип семей — когда маленьких много, а старший один. В этот раз это парень. Мельком глаз видит протёртые джинсы и серую футболку. Будто заплесневелую серую футболку. Нил мельком смотрит на отражение парня, который ловит одного из братьев. Видит, что тот устаёт. Неимоверно устаёт от всего. Нил переключается на себя, сам боится взгляда синих глаз. Уходит, прочь от зеркального тупика и возгласов. Решает, что больше не вернётся в коридор примерочных, да и обстоятельства это не требуют. Нил окунается в искусственную свежесть, в порывы воздуха, выплёвываемого кондиционером. Он замораживает загривок, ушам тоже холодно. Но Нил не обращает на это внимание. Развешивает содержимое помятых коробок. Встаёт, когда его не остаётся. Краем глаза замечает белобрысую макушку рядом. Удивляется, почему не нервничает. Нервничать получается рядом со всеми — со старшими менеджерами-девушками, и парнями тоже. Рядом с детьми, с их родителями, с мятыми коробками. Но не рядом с белобрысым парнишкой. Тот какой-то успокаивающий, и глядит вперёд спокойно. Не резко, как все здесь. Степенно выпрямляется, поправляя футболки на плечиках. Постукивает по пластику. Так медленно и неторопливо. Словно плывёт в молочном коктейле, в плотном облаке. Плывёт, и не хочет из него выплывать. Нил засматривается, несмотря на отвлекающий крик в магазине. Нил поворачивает голову, глядит туда, куда смотрит парнишка. Видит того мальчика в будто заплесневелой серой футболке. Его мать стоит в очереди, не обращает внимания. Мальчик пытается достать кого-то из-под рейла¹. Футболки явно ему мешают, мальчик касается животом пола. Из-под одежды доносится девчачий крик. Нил думает, нужна ли мальчику помощь. Конечно, да, но вряд ли от него. Девочка завопит ещё больше от консультанта со шрамами на лице, странными глазами и перекошенной улыбкой. Белобрысый парнишка цокает языком.       — И зачем они столько детей рожают? — Голос приглушён.       — Чтобы было, кому все эти тряпки носить, — отвечает Нил. Мчится резвым взглядом по футболкам, платьям и штанишкам. Всё яркое, броское. Специально для тех детей, которые любят быть похожими на попугаев.       — Тоже верно, — парень поворачивается и протягивает ладонь. — Эндрю.       — Нил, — обычно после этого Нил улыбается. Чтобы случайно напугать, оттолкнуть. Сейчас ему кажется, что этого делать не следует. Пожимает Эндрю руку, тот тоже не улыбается. Смотрит на Нила больше пристально, чем спокойно.       — Что же, у нас есть одно сходство. Мы оба не умеем улыбаться, — Эндрю хлопает себя по карманам. — Ты куришь?       Нил кивает дважды. Парни выходят из-под света ламп, проходят по стеклянному полу. Нил торопится, пару раз чуть не спотыкается. Эндрю же этого не замечает. Не ходит, а плывёт сквозь прохладный воздух, сквозь мысли и разговоры людей. Нил удивляется, немного завидует. Эндрю не пугает детей резкими поворотами головы и пустыми взглядами. Эндрю любит барабанить пальцами по пластиковым поверхностям. Барабанит по ручкам двери, пока ждёт Нила. Тот ненавидит свою нервную походку и чёрные башмаки. Боится полететь вниз носом с лестницы, но спускается спокойно. Эндрю стоит под знаком с красным треугольником и сигаретой. В руках — зажигалка. Эндрю молчит, смотрит вдаль. На окна, в пластиковых и деревянных рамах. Глазницы домов, поблёскивают в солнечном свете. Там, где окна заточены в деревянные рамы, приоткрыты форточки. Пластиковые же немного отклоняются внутрь. Нил видит того паренька, который пытался достать девочку из-под рейла. Семейка и правда большая. Старший паренёк, два маленьких близнеца, и две девочки-близняшки. Одна притихшая, другая рыдает. Мальчики смеются, старший парнишка безэмоциональный. Мать недобро притихшая. Ведёт свой выводок к маленькой машине. Нил следит за ними, закуривает. Сигарета греет пальцы, греет губы, обжигает язык.       — У тебя глаза, как мёртвое море, — неожиданно говорит Эндрю. — А взгляд добрый.       Нил поворачивает голову. Смотрит на Эндрю с вопросом, удивлением. Не знает, что сказать в ответ. Затягивается. Думает, что надо смутиться, но не знает, как. По уму, надо ответить, поддержать, и улыбнуться. Ослепительно, как взрыв в пустоте космоса. Искривлённый, с уголком губ внизу, взрыв. Но Нил не улыбается. Слышит за спиной довольное хмыканье. Дым от сигареты обжигает лёгкие, Нил скатывает язык трубочкой. Скатывает и раскатывает, ищет, что можно сказать. Находит, но не уверен, что это то, что нужно.       — Спасибо. А ты чем-то на снег похож. Прости, я не умею ни делать, ни реагировать на комплименты.       Голос чуть подрагивает, звучит неуверенно. Пока Нил говорит, перестаёт слышать шум машин и разговоры людей. Собственное дыхание и хлопанье крыльев голубей. В ответ Эндрю смеётся. Хрипловато, со скрипом. Так скрипит дверь, которую открывают после ста лет неподвижности. Эндрю смеётся голосом человека, разучившимся смеяться. Эндрю пытается улыбнуться. Выходит не так натянуто, как у Нила. Но тоже не похоже на рекламу. Нил не пытается повторить. Один край губ едет вверх, но Нил придерживает его. Немного расслабляется, позволяет беседе течь своим чередом. Дежурные вопросы, как у героинь сериалов. Нил узнаёт, что они с Эндрю соседи. Не ближайшие, но живут в соседних подъездах. Понимает, что Эндрю никакой не стажёр. Он уже видит в тупиковом зеркале правду, знает, как рвать скотч. Чтобы пугать других, но не пугаться самому. Эндрю любит стучать по пластмассе, любит искусственную свежесть. Нил понимает, почему. В тёплых, пропыленный комнатах, даже подобие на неё нет. Эндрю двигается медленно и плавно, Нил боится дёргаться лишний раз. Никаких вопросов по типу «ты чего такой нервный?». Нил радуется этому, неторопливым движениям Эндрю почти улыбается. Мимо проходят два мальчика, оба картавят. Эндрю посмеивается с них. На обратном пути учит Нила, как улыбаться. Учит, как растягивать губы, а не щёки. Показывает, как их правильно расслаблять. Нил пытается шутить, вытряхивает анекдоты, оставшиеся с одной из прошлых жизней. Эндрю вспоминает, как смеяться. День проходит медленно, ближе к концу Эндрю куда-то пропадает. Нил не огорчается, ходит под взглядами ламп с приподнятым настроением. Вспоминает утреннюю петрушку, мысленно смеётся. Конец смены близок, а лампы светят всё ярче и ярче. Холоднее и холоднее. Драконы что-то чуют. Нил облокачивается на кассу, мечтательно улыбается. Не помнит, когда в последний раз делает так же. Не боится, ждёт возвращение нового друга. Улыбается едва-едва, чуть растягивая краешки губ. Ему хорошо, он не слышит плачущих детей за стёклами магазина, не слышит ворчания коллег. Чувствует, что кто-то приближается, приоткрывает глаза.       — Извините, а можно узнать, сколько это стоит? Просто тут ценника нет.       Высокий, но не писклявый голос. Нил видит девочку. Большие глаза, в спешке покрашенные ресницы. Слишком длинные ресницы, чтобы быть естественными. Жиденькие, короткие русые волосы окрашены в блекло-рыжий. Покрашены давно, отросшие корни темнеют на макушке. Девочка моргает, на секунду скрывая пытливый взгляд карих глаз. Нил знает, что она его боится. Боится, потому что у Нила ярко-синие глаза, боится, потому что волосы ярко-рыжие от природы. Потому что он в форменной рубашке, с бейджиком. Нил тоже боится, когда это всё отражается в зеркале. Он понимает девочку, а та в сотый раз хлопает глазами.       — Да, конечно... — Нил забирает из рук девочки вещь, старается не смотреть на пальцы. Её — детские, тонкие, с мягкими подушечками. Свои — со шрамами, синяками под ногтями и изгрызенной кожей.       Всё медленно, слишком медленно. Нил привык с такой скоростью спать, но не делать что-то или говорить. Руки не сгибаются, хорошо, что из них ещё ничего не валится. Пальцы то не гнутся, то гнутся слишком резко. Руки неповоротливые, взгляд бегает. От вопрошающих карих глаз, до стеклянных дверей, и обратно. Нил пытается читать буквы и цифры, читает медленно. Знает, что девочка может убежать, он и не заметит. Что-то говорит, правда, не знает, что. Девочка кивает, протягивает руки за вещью. Через минуту Нил соображает, что она хочет забрать её обратно. Эту минуту Нил плавает в мутной воде, среди водной тишины. Разговоры людей превращаются в подводный гул, глаза слезятся, в носу саднит. Ноги растворяются, превращаются в плавучие водоросли. Нил не видит чёрных башмаков, чуть не падает. Отдаёт вещь девочке, только потом понимает, что это за вещь. Хочет посмеяться, но не помнит, как. В висках гудит, бледная кожа рук растворяется перед глазами. А вокруг вода, вода, зелёная, мутная вода. Заливается в магазин, бежит по отражающему полу. Прилив. Что-то тёплое ложится на плечи, Нил понимает, что это ладони. Чьи-то тёплые, приятные ладони.       — Наши смены закончились. Пойдём домой.       Эндрю. Новый, добрый друг. Нил расслабляется под теплом ладоней. Плывёт сквозь зелёную воду, сквозь удивлённые лица женщин и детей. Коллеги шепчутся о чём-то в уголках, в коридоре с примерочными кабинами. Этот шёпот заслоняет подводный гул, Нил морщится. Видит своё отражение на полу. Испуганный, растрёпанный, со слезящимися глазами. Нил думает, что плывёт сам. Только потом понимает, что его ведут тёплые руки Эндрю. Толкают вперёд, поддерживают. Сам Эндрю неподалёку, только Нил не может рассмотреть его из-за слоя мутной воды. Нил не кстати вспоминает, когда видит эту воду впервые. Не здесь, а где-то далеко-далеко, но тоже в торговом центре. Сначала Нил любит вглядываться в зелёную воду. Дети вокруг её не видят, а он видит. Чувствует себя особенным. Потом вода начинает пугать его. Ползти вверх, свешиваться почти прозрачными щупальцами с потолка. Длинными, зелёноватыми, касающимися своими склизкими телами ушей. Обвивать шею, как змея. Теперь Нил её боится, но всё равно вглядывается. Двери, пластиковые ручки, люди, ступеньки. Скрытые в темноте вечернего неба. Детей почти нет, есть только подростки. С жаргонными, матерными словечками, с бутылками дешёвого алкоголя в руках. Нил проплывает мимо них, совсем не обращая внимания. Не слышит свист в спину, не слышит крики. Чувствует тёплые руки на плечах и пощипывание в носу. Пока что этого достаточно. Нил проходит дорогу, арки домов, проходит аллеи. Не слышит голоса Эндрю, не слышит вообще ничего. Только подводная тишина, она обволакивает Нила со всех сторон. Руки больше не трясутся, пальцы не сгибаются слишком резко. Нил плывёт по рынку, вспоминает петрушку. Расплывчато видит плитку в форме песочных часов под ногами. Начинает слышать, как чёрные башмаки топают по ней. Дом не за горами, Нил видит проржавевшие рамы, в которые заточены балконные окна. Видит знакомый подъезд и плафон лампы с кладбищем мух внутри. Нил останавливается, глядит по сторонам. Голова начинает кружиться, зелёной воды становится меньше. Отлив. Нил оглядывается, видит встревоженного Эндрю. Тот в расстёгнутой олимпийке, руки в карманах. Спокоен, сосредоточен. Глаза смотрят на Нила без укора, но с вопросом. Нил оглядывается, рассеяно примыкает к подъездной двери. Железо холодное, под языком появляется привкус свинца. Нил понимает, что боится тёмных дворов. Страх ошпаривает насквозь, пальцы начинают дрожать. Нил боится тёмного неба, матерящихся подростков, вопрошающих взглядов и пустых улиц. Нил прижимается вплотную к двери, щеку обдаёт холодом. Дрожит, быстро моргает, прокручивая дорогу до дома. Тоненький голосок пищит в голове. «Опять! Опять!». Голосок прыгает, разбивается о внутреннюю сторону черепа. Нил морщится, закрывает глаза. Слышит голос Эндрю.       — Ты стоял за прилавком, как статуя. Статуя с дрожащими руками и слезящимися глазами. Дважды чуть не упал. И давно у тебя дезви? — Голос тихий, не давящий на виски. Эндрю подходит ближе, на пару шагов.       — Лет с десяти, — Нил пытается говорить громко, но не получается. С губ срывается едва слышный шёпот. Эндрю слышит, покусывает губы.       — До квартиры... проводить? — Эндрю говорит с паузами, тщательно подбирая слова.       Глядит на испуганного Нила. Тот мотает головой. Отлипает от двери, потирает руки. Мямлит «Спасибо большое», роется в кармане. Руки дрожат, ключи позвякивают. Блестят в тусклом свете лампы. Эндрю машет рукой, кивает на прощание. Украдкой смотрит, как шатающаяся фигура заваливается в подъезд. Эндрю знает, что Нилу страшно. Думает, что зря не проводил. Эндрю заходит в соседний подъезд, думает, что завтра попросит у Нила номер. Нил же добирается до квартиры. Решает, что телефон зарядить всё же надо. Теперь ноги не кажутся лёгкими, как водоросли. Башмаки глухо бьют по полу, Нил очень хочет их снять. Так же хочет не боятся темноты, которая впитывается в каждый уголок подъезда. Нил доходит до квартиры, ключи звенят в дрожащих пальцах. Сигареты в кармане греют душу, но ещё больше её согревает вид знакомой квартиры. Никаких ламп с драконами внутри, никакого холодного света. Одна лампа на всю квартиру, со старой лампочкой. С желтоватым, рассеянным светом. Здешней темноты Нил не боится. Нил любит пауков в ванной, не направляет на них струйки воды. Любит ужинать с мокрой головой. Любит при этом не боятся, но в этот раз никак не получается. Страх сжимает, сворачивает, как язык в трубочку. Нил пару раз роняет вилку, ставит телефон на зарядку. Темнота обволакивает, не пугает. Здесь она тёплая, без ветра, как за окном. Нил сидит на кровати долго, давя каждое проявление страха. Сжимая его внутри и пытаясь выбросить из себя. В итоге засыпает, медленно уплывает. Во сне видит только зелёную воду, сигареты, и тёплые руки Эндрю. Видит, как тот улыбается. Не криво, а совершенно естественно, искренне.       Нил не любит завтракать. Сегодня завтракает ужином, руки больше не дрожат. Нил смотрит в окно, на закрытую форточку. Смотрит так долго, что начинает видеть все разводы, все отпечатки. Видит каждую чешуйку краски, отвалившуюся от старого дерева. Нил видит спокойное, утреннее небо над городом, засматривается на облака. Не думает, на что те похожи. Нил никогда не видит в облаках что-то кроме облаков. Наблюдает, как они плывут, расслабляется. Чистит зубы перед окном — так ему нравится эта затея. Под окном плачет какой-то ребёнок. Плачет отрывисто, заливается слезами. Нил отходит от окна, умывается. Впервые берёт с собой на работу телефон. Оглядывается в поиске знакомой фигуры у соседнего подъезда. Не находит, спешит на работу. Нил не боится запаха петрушки и зелени перед глазами. Или умело делает вид, что не боится. Проходит, не смотря на расплющенные маринованные помидоры в банках. Проходит аллеи, арки домов, проходит деревья дикой ранетки. Плоды спеют, медленно наливаются красным. Нил не боится криков детей, опасается ярких ламп. Помнит о сидящих там драконах. Видит белобрысую макушку на фоне синих футболок. Контраст. Подходит, и тут начинает опасаться. Эндрю оборачивается, губы дёргаются. Не та улыбка из сна, первые шаги к ней. Эндрю говорит что-то про страх, что Нил не придёт. Просьба дать номер телефона. Нил кивает.       С этого момента он начинает различать дни недели. Ведь Эндрю не может разговаривать по телефону во вторник, у него спортзал или что-то в этом роде. Нил придумывает дням недели прозвища. Мерзкий вторник, Спешный понедельник, Приятный четверг. Приятный, потому что Эндрю заходит на чай. И так долго рассказывает смешные истории со школы, что Нил забывает о существовании времени. У двери неловкая заминка. Нилу не страшно, но он почему-то держит ладонь Эндрю в своей. Тот прячет взгляд. Нил тогда отпускает ладошку, пытается улыбнуться. Шрамы, опустившийся край губ и глаза немного портят впечатление, но Эндрю нравится. Нил болтает с ним по телефону каждый вечер, сидя в темноте. Почти в темноте, если не считать свет от телефона. Нилу не страшно возвращаться домой. Он знает, что страх не вонзит свои иглы ему в спину. Потому что рядом Эндрю. Тот знает про дезви всё. Нил ходит между рейлами с рубашками и майками, вдыхает запах искусственной свежести. Ему нравится ходить между рядами, поправлять одежду. Скоблить ногтём пластмассовые вешалки. От Эндрю пахнет жимолостью, ветром, гуляющим по зелёному полю. Бесконечному зелёному полю, где можно вдоволь побегать, попрыгать, поцарапать босые ноги. И водой с быстрым течением. Ключом, что бьёт из горы, резко стекает по круглым камням. Вода ледяная, ноги немеют в ней мгновенно. Эндрю любит искусственную свежесть, хотя и сторонится ламп. Наверно, догадывается, что в них живут драконы. Один, если не считать Нила, из всех посетителей торгового центра. Нил думает, что Эндрю сам похож на дракончика, вылупившегося из ламп. В мыслях улыбается. Иногда, стоя на кассе, Нил видит зелёную воду. Прилив. Она бежит по отражающим плиткам пола, между рейлов с вешалками. Подолы длинных платьев промокают в воде. Зелёная вода карабкается по ним сверху, персиковые платья становятся тёмными. Вода, зелёная и мутная вода, медленно плывёт к Нилу. Его хватает за локоть Эндрю, а руки у того тёплые. Нил моргает, трясёт головой. Страх колит колени, колит шею. Не сильно, Нил отсиживается на складе. Эндрю с ним рядом, что-то говорит. Поддерживает, уверен в том, что лекарство найдут. Держит Нила за локоть, слишком долго. Нил не хочет освобождать руку, Эндрю не разжимает пальцы. А работа ждёт, коллеги то и дело заглядывают на склад. Говорят, что ребятам нужно сделать. Нил не любит, когда белая дверь открывается. Не любит белый в мебели, Эндрю его поддерживает. Нил не отвечает на касания. Благодарит после отлива, когда уже не боится. Или кивает, когда страх ползает по венам. Лишь один раз он прижимается к Эндрю в ответ. Скрип картонных коробок, канцелярские ножи и мотки скотча в руках. Эндрю с планшетом для бумаги на коленях. Ставит галочки в квадратах, Нил же проверяет коробки. Шторка задёрнута, по ту сторону слышны крики детей. В этот раз мальчик заливается слезами, пока старшая сестра выбирает рубашки к школе. Эндрю говорит, что рановато, Нил соглашается. Мальчик рыдает и рыдает, его мать и сестра умело это игнорируют. Два шлепка, крики продолжаются. Нил видит, что под шторку заползает зелёная вода. Нож падает на пол. Мутные ручьи ползут вверх, делая тёмной и так тёмную шторку. Эндрю берёт Нила за руки. Неловко сплетает его пальцы со своими. Нил смотрит в бок, испуганно глядит на ручейки. Они растворяются, медленно и плавно. С каждым морганием, с каждым поглаживанием Эндрю. Нил поворачивает голову. Взгляд напуганный, удивлённый. Эндрю ждёт обычного «спасибо», но получает нечто большее. Нил подаётся вперёд, обнимает Эндрю. Дрожит. Эндрю вытягивается во весь рост, за ним и Нил. Тот крепко обхватывает Эндрю. Эндрю обнимает в ответ, не так цепко. Нил утыкается ему в изгиб шеи, шумно выдыхает. Эндрю ведёт плечом от тепла и неловкости. Нил тёплый, дрожащий, пахнет цедрой апельсина — его любимый чай именно с такой добавкой. А за шторкой люди, много людей с детьми. Но Нил так дрожит, что Эндрю не может его оттолкнуть. Он расчёсывает рыжие прядки пальцами, откидывает их и проводит ладонью. Играется. Нил чуть отстраняется, но всё равно близко. До неприличия близко. Эндрю не удивляется, расслабляется в плечах. Он знает это поблёскивание в глазах. И очень рад, что видит его именно в этих синих глазах. Нил прикасается к щеке Эндрю пальцем, а потом к его губам своими. Мальчик за шторкой выводит оперу, маленькая девочка пытается его успокоить. Под завывания ребёнка Нил покусывает губы Эндрю. Рука безвольно падает ниже, теребит воротник форменной рубашки. Пальцы проникают под неё, греют ключицы. Нил не умеет целоваться, Эндрю давит в себе неловкий смешок. Хочет засмеяться от неумелых поцелуев в самом начале. Позже, когда не слышен крик мальчика и оханье взрослых, Эндрю уже не думает о смехе. Не думает ни о чём, кроме Нила в своих объятьях. С размазанными по щекам веснушками, с молочной кожей, с добрыми, чуть напуганными глазами. У Эндрю немеют губы, а он всё тянется вперёд, к Нилу. Тот тёплый, тот милый, тот отдаёт сахаром. Нил тоже не чувствует губ, и ног, и собственных мыслей. Не чувствует любопытных взглядов детей из кабинок, которые мельком просматривают, «что делают дяди». Нил не хочет выпускать из объятий плечи, не хочет переставать касаться их. Целует Эндрю в край губ, тот немного отодвигает Нила от себя. Знает, тот сам вряд ли сможет это сделать. Эндрю шепчет что нужно передохнуть. Выходит из кабинки покурить. Мальчик с мокрыми щеками и девочка в платье с биркой смеются, а их родители не знают, почему. Нил опирается о стену, громко дышит. Громче, чем вода во время приливов. Громче всех криков в примерочной и правды в зеркале. Страх прожигает тонкой иглой, насквозь пронизывает тонкую кожицу. Нил не хочет вестись на поводу у страха, но не замечает, как выползает из кабинки. Эндрю не видит его, бегущим из торгового центра. Эндрю вообще его больше не видит.       Больше нет Мерзких вторников и Приятных четвергов. Больше вообще нет дней недели, как неделей в принципе. Время есть, но Нил чувствует, что оно несвежее, немного сыроватое. Нет больше посиделок у телефона с громкой связью. Когда Эндрю разгадывает кроссворды и рассказывает что-то связанное с ответами. Эндрю знает много слов, но теперь Нил их не услышит. Нет больше «а можно к тебе на чай?», на пороге квартиры. Нил сидит, один в пыльной комнате, сверлит взглядом противоположную стену. Сверлит, слышит, как дерутся соседи сверху. То ли муж с женой, то ли отец с дочерью. Не ясно. Нил сидит, привалившись к стене. Скучает, просматривая воспоминания из кабинки. Поцелуй, прикосновения, снова поцелуй. Лёгкое касание за ухом, и Нил вспыхивает. Он не знает, зачем бежит тогда, после. То ли страх, то ли стыд. То ли коктейль из этого всего. Нил увольняется, не выходит из дому. Боится, что увидит знакомую фигуру на площадке подъезда. Корит себя за болезнь, за глупость. Грызёт ногти, на пальцах не осталось мяса. Временами Нил думает, что его побег не такой уж и глупый, в следующую секунду называет себя конченным психом. Почти идёт к врачу. Вспоминает длинные, персиковые снизу и белые сверху коридоры. Недовольство матери и ленивые голоса докторов. «К сожалению, это неизлечимо», «вынужден признать, что иного выхода нет». И медсестёр, шепчущих матери на ушко, не имеющих понятия о тактичности. «Душечка, ну роди ты ещё пару ребятишек, этому уже никак не помочь, я то знаю». Нил морщится, дёргает себя за отросшие прядки. Ни думать, ни вспоминать. Нил сливается со стеной, с пыльными полками. С грязным окном и давно не открывающейся форточкой. Сливается, постепенно перетекает в старые обои. В горчичные полоски и белые точки. Глаза не слезятся, мысли в голове не прыгают. Зелёной воды нет, и этому Нил радуется больше всего. На секунду мир замирает, Нил перестаёт дышать. Чувствует, что сейчас что-то будет. Вода, драконы, или ещё что-то похуже. По маленькой квартире разлетается дверной звонок. Звук пронырливый, бьётся в грязные стёкла и старый чайник. Всё звенит, потрескивает у Нила в голове. Он встаёт, медленно и лениво. Как переваренная спагетти. Нил не любит глазки во входных дверях. Щёлкает замком сразу, чуть приоткрывает рот. Когда Нил идёт к двери, маленькой частью подсознания он надеется, что за дверью будет белёсая макушка. Надеется, и надежда сбывается.       Нил смотрит в глаза Эндрю. Не находит там презрения или вопроса. Находит коктейль из беспокойства и заботы. Удивляется своей находке. Тишина заползает в квартиру с холодной лестничной площадки. Проносится холодными прикосновениями по лодыжкам. Пробирается на кухню. Каждый бокал звенит от тишины, так громко и тонко. Момент хрупкий. Эндрю подходит ближе, стоит на пороге. Нил делает два нерасторопных шага назад. Нил знает, что может просто оттолкнуть его. Тогда они разойдутся и никогда не встретятся. Но почему-то этого не делает. Не может заставить руки подняться. Безмолвно смотрит на мягкие черты лица, на едва заметные морщинки около глаз. На пожёванные временем губы, на трещинки в них. Эндрю выдыхает. Медленно, смотря в синие глаза. Нил обнимает того первым, чуть ли не подпрыгивает. Чувствует тёплые руки у себя за спиной, тёплый поцелуй на переносице. Эндрю целует его, плавно, неспешно. Нил не боится ни темноты, ни света, ни крика, ни молчания. Краем глаза видит, как зелёная вода стекает по ступенькам. С верхнего этажа на самый первый, и в подвал. Зелёная вода течёт мимо открытых дверей. Мимо Эндрю, который вжимает в себя Нила. Нил больше ничего не боится, для него наступает вечный отлив. Как для тех везунчиков из газет и ТВ. Нил опасается, что Эндрю развернётся и уйдёт, но этого не происходит. Наоборот, Нил чувствует, как тёплая ладонь задирает футболку. Эндрю касается позвонков, целует в край губ. Дверь захлопывается, на горесть соседям. Нил трогает Эндрю за шею, трогает ключицы, трогает всего. Растворяется в его горячих поцелуях, не успевает смущаться. Комната перестаёт быть медленной, двигается вместе с парнями. Нил помнит, как дышать, но очень расплывчато. Чуть не проглатывает язык, когда опускается на кровать. Эндрю маячит тёмным силуэтом сверху, его пальцы считают рёбра Нила. Медленно, подушечки перекатываются от одного к другому. Нил расплывается по линялой простыни, как газировка по сиденьям в дешёвом кинотеатре. Нил чувствует, что губам уже больно целовать, выдыхает Эндрю в шею. Тот что-то шепчет, шёпот из дальнего перетекает в близкий. Слишком близкий. Нил закусывает губу от словечек, которые Эндрю шепчет на ушко. Нил легонько ударяет его по руке. Эндрю замолкает, целует мочку уха, касается губами чуть ниже. Нил улыбается, естественно и искренне, как только может. Видит улыбку Эндрю. Целует его в растянутые губы, шепчет что-то вроде «сейчас засну». Или «ты красивый». Или «прости, что сбежал тогда». Нил засыпает, чувствуя чужие пальцы у себя на плече. Эндрю не барабанит, поглаживает.       Нил просыпается. С ощущением, что приснилось что-то плохое. Такое мерзкое, тяжёлое, неприятное. И мокрое. Пытается вспомнить, что. Открывает глаза, глядит на спящего Эндрю. Сонно улыбается, всё плохое улетучивается. Выплывает из головы, при взгляде на спокойное лицо. Нил подползает ближе, лениво соприкасается с Эндрю носами. Тот спит, не моргает. Нил целует его в шею, спускается ниже. К самому воротнику футболки. Целует, гладит, приникает носом к ключице. Тепло, ощущения чего-то плохого внутри и снаружи нет. И одежда пахнет Эндрю, а не магазином.