Credendo vides

12 ноября 1826 год POV Хао Я всегда предвзято относился к мистике и прочей чертовщине, хотя без нее жизнь в моем городе невозможна изначально. Каждый, кто родился здесь, окунается в атмосферу тайны автоматически и не имеет права на выбор. День рождения младенца – само по себе таинство. Особенно в семьях, которым принадлежу я. Наш город мал, но в то же время огромен, ибо я не могу ручаться за свои слова, потому что никогда не видел другой его стороны. Я живу на стороне, которую называют стороной Света, хотя я никогда бы не рискнул сам назвать ту часть города, где провел всю свою жизнь таким словом – как я уже говорил, мистицизм всегда рядом с нами, и, как вы понимаете, он мало связан с понятием чистоты и света. Кроме того, это не единственный порок моего города. Фонари, бесконечные мощеные дороги, заведения для развлечений, театры, школы искусств, консерватории, даже церкви и переулки – здесь все пропитано пороком. У нас говорят, что без музыки невозможно жить, а музыку невозможно играть, если не знаешь страсти и греха. Впрочем, церковь быстро справляется с этим, достаточно провести в ней все воскресенье, и ты снова чист, как белый лист. Я сын верховной семьи, и я наблюдаю за этими пороками, за людьми, что купаются в них, но сам никогда не ступаю туда ногой – говорят, что и не должен, хотя я так же вижу, как это предположение ложно. Никто его не соблюдает, никто не верит в магию и тайну, которой окутан каждый вечер, никто не пытается угадать, кто там за маской на маскараде; но все, абсолютно все без исключения, да и я тоже, с опаской смотрят на ту сторону реки Дэв, что делит наш город на две части, словно молния рассекает черное небо. Нашу «сторону Света» и ту «сторону Тьмы». Мой отец торговец, поэтому я часто слышу байки и рассказы о той части. Я знаю, что там люди творят что хотят – чувствуют, грешат, умирают, и в этом никто не видит страха. Там всегда играет странная музыка, люди не боятся ходить босиком по дорогам, цыгане колдуют для проезжих путников, предсказывают будущее, и охотятся в лесах, как первобытные уроды. Я видел старые фотографии, которые привозил мне отец – эти грязные люди в таких же грязных одеждах, ужасные улицы, которые, наверняка, не пахнут сандалом и дорогими духами, эти дома, которые больше похожи на груду тряпья, эти дети, у которых нет и никогда не будет будущего, о котором там все так любят говорить. Никогда в жизни не хотел там оказаться, хотя я достаточно любопытный человек. Не смотря на то, что и в своей части города я вижу порой отвратительные вещи, которые потом в церкви простит нам Бог, в которого, кстати, не верят по ту сторону Дэв, там, кажется, в сто раз хуже. И все же, когда отец закупает там драгоценности и бумаги, которые позже продает за двойную цену, очищая благородные металлы для наших «светлых» магазинов, я не могу не посмотреть на них. А сам никогда в жизни не приложил бы это к своей коже. И все же, я считаю, что в жизни надо попробовать все, да и светит мне принять в наследство грязные дела отца, а потом до конца жизни замаливать грехи за это по воскресеньям, стоя на коленях в исповедальне. Поэтому, когда отец в компании моего младшего брата в очередной раз собрался за реку, я изъявил желание поехать вместе с ними. К слову, брат мой больше походит на роль приемника, только им по праву рождения являюсь я, и чувствую, когда-нибудь, я могу из-за этого не проснуться из-за яда на языке. Но вообще отношения у нас хорошие, только иногда я замечаю какую-то злую искру в его карих, как у меня, глазах. - Что-то не похоже на тебя, братец, - усмехнулся он, когда мы уже сидели в карете и ждали отца, который отдавал последние указания нашему дворецкому. – В кои-то веки решил выбраться куда-то дальше нашей улицы? Я дернул плечом, ничего не ответив. В отличие от него я часто бывал с матерью в других городах и странах, зато он гордился тем, что знает ту сторону куда лучше меня, а лично я никогда не видел в этом причины для гордости, но даже у меня любопытство рано или поздно пересилило… Что? Отвращение? Страх? Гордость? Все и сразу? Не знаю. Но сегодня утром мне вдруг дико захотелось туда, куда я даже не желал еще вчера вечером ступать ногой. - Ну, что, мальчики? Готовы? – отец сел напротив нас. Мой брат усиленно закивал, а я только слабо улыбнулся. Кажется, папа дико доволен, что я, наконец, решил проявить интерес к семейному бизнесу. Конечно, мой отец занимается не только этим – он один из главных людей в городе, отвечает за военную подготовку и так далее, но в этом я тоже совсем не разбираюсь. Как ни странно, отец не настаивает, а брат любит повторять, что мне давно пора отстричь волосы, в которые у меня, видимо, остатки ума ушли. В такие моменты я просто даю ему по его стриженой голове или неизменно побеждаю его в фехтовании – длинные волосы не помеха для этого, ровно как и незнание воинских законов. А он, наверное, мысленно живет в казарме. Дорога по городу не занимает много времени, и знакомые пейзажи я рассматриваю с жадностью, словно вижу эти улицы в последний раз. Уверен, что побывав на той стороне реки раз, никто уже не возвращается таким, каким был прежде. Эти изменения должен был пройти и я, но я даже не подозревал, что там будет на самом деле. Когда мы въехали на длинный каменный мост, соединяющий две половины одного города, я незаметно выдохнул и дальше старался почти не дышать. Я был уверен, что как только мы снова окажемся на набережной, мне в нос ударит смрад и запах серы, но к своему удивлению ничего кроме пыли я не почувствовал, а ее хватает и на нашей стороне. Низкие каменные дома, узкие улицы, почти безлюдно – все показалось мне заброшенным, и если бы не редкие прохожие-цыгане, я бы уверился в этом окончательно. Одиноко раскачивающаяся вывеска на здании, у которого остановилась наша карета, гласила, что мы приехали на улицу Радости. Я выглянул в окно и проводил взглядом прокатившуюся по мостовой газету, которая в итоге увязла в луже. Да уж, безудержное веселье. - Выходим, мальчики, - скомандовал отец. - Крылья не запачкай, - ехидно посоветовал мне брат, когда я открыл дверь и на секунду задумался, стоит ли вообще отсюда выходить. Его тон заставил меня крепко сжать губы, чтобы не ответить ему таким же непозволительным тоном. Клянусь, моя нога сама преградила ему путь, отчего он вывалился из кареты прямо в небольшую лужицу. - Аккуратнее надо быть, - посоветовал я, выбравшись следом, и сразу пошел за отцом, чтобы не видеть яростных глаз брата. Ничего, не сахарный, не растает. Мне было неприятно. Неприятно потому, что ни одно из моих опасений не оправдалось. Да, было грязно, одиноко и заброшенно – я старательно обходил все лужи, чтобы не наступить кожаным ботинком в них, но никаких демонов и смеха на заднем плане вперемешку с безумными криками я тоже не узрел, а так ждал именно этого. Но ничего. Просто вымерший город, только кое-где попадался слабый свет в окнах. И все же, улицы им помыть не помешало бы, да и мох с камня пора бы уже отчистить. Отец уверенно толкнул дверь одного из зданий – самого неприятного на вид, я чуть не прошел дальше, думая, что там точно ничего быть не может. Брат толкнул меня плечом, но вышло не очень – он ниже меня ростом, поэтому удар пришелся в руку, и я от этого никак не пострадал. Заходя последним, я в последний раз обернулся на улицу, скользнул взглядом по грозовому небу и закрыл за собой дверь. Спускаться пришлось в полной темноте, наощупь, ведя пальцами по холодным влажным стенам. Когда лестница, казалось, уже должна закончиться, она лишь сворачивалась в какую-нибудь сторону, но все шла и шла. Мне в голову пришла мысль, что мы спускаемся в саму Преисподнюю, я почти убедился в этом, когда вдруг увидел огонь, но в итоге оказалось, что какой-то человек встречает нас с факелом. Отец и брат начали здороваться с ним, представлять меня, но я был слишком занят тем, что старательно, впрочем, без особого рвения, чтобы не показывать свою брезгливость, вытирал руки платком. Я лишь кивнул и прошел за дико довольным братом, когда человек протянул мне руку, любезно улыбаясь. Нет уж, ничего касаться здесь я точно больше не буду. К моему очередному удивлению, мы оказались в достаточно уютной комнате, часть которой была скрыта за пологом. Я по привычке шел за отцом, когда меня остановил брат и заявил: - Тебе туда нельзя. Папа с тем самым человеком зашел за тяжелую ткань, я успел увидеть только широкий стол и стулья, где они, видимо, сидели, обсуждая дела, а я с младшим братом остался. Оказалось, его тоже туда не пускали и не позволяли слушать переговоры, а сидеть в душной комнате, уставленной непонятными старыми вещами, и вслушиваться в тихий неразборчивый разговор, нет никакого интереса. Братишка, однако, был в восторге – он сидел в глубоком кресле в такой позе, словно он тут главный. Даже повел рукой, приглашая присесть меня рядом, но я не рискнул, продолжая медленно расхаживать по комнате и рассматривать всякое старье. - И долго это будет продолжаться? - спросил я, когда прошло не меньше двадцати минут. - Они только выпили и обменялись любезностями, долго, - со знанием дела ответил брат. – Хотя все зависит от товара. Я закатил глаза к полотку и, нахмурившись, принялся рассматривать его. Впрочем, как и на полу, ничего интересного. - Мне надоело, - решил я, когда моему взгляду уже не за что было зацепиться. - У тебя нет терпения, Хао. - Зато есть потребность в свежем воздухе. Я буду ждать вас в карете, - решил я, направляясь к выходу. - Быстро сдался, - со смешком, проговорил брат. - Если тебе так хочется занять мое место и заниматься этим, - я брезгливо осмотрелся, делая ударение на последнем слове. – Я только за. Складываю все лавры на тебя. - А ты чем тогда в жизни займешься? – поинтересовался он. – Будешь вышивать крестиком и отращивать косу? - Молиться за тебя, - холодно ответил я и, больше не задерживаясь, вышел. На дверь я наткнулся совершенно неожиданно – влетел в нее лбом. Странно, путь вниз казался намного дольше. Потирая ушибленное место, я вышел на улицу и осмотрелся. Они там могут сидеть еще очень долго – я уже пожалел, что поехал, потому что сидеть там мне не интересно, а в городе тоже не оказалось ничего не обычного. Хотя, раз у меня есть время, я могу хотя бы попытаться найти что-нибудь. Наш кучер, облокотившись на спинку своего сиденья, выкуривал уже вторую подряд сигарету и, прислушиваясь к далекому церковному трезвону, смотрел в небо. Я незаметно проскочил мимо него, чтобы он не вздумал проявить заботу и остановить меня, и медленно пошел по улице в другую от моста сторону. Каждое здание было точно таким, как предыдущие – несущественные различия проглядывались в разных цветочных горшках или огарках свечей, стоящих на пустых подоконниках. Кое-где я замечал мелкие магазинчики или лавки: из одной из них вышел высокий цыган, посмотрел на меня своими черными глазами, да накинул на голову грязный платок и скрылся за поворотом. У меня даже сердце удар пропустило – не знаю, на что они способны, но говорят, на самые ужасные вещи. Я вполне могу за себя постоять, но сейчас я на их территории, и стоит мне заявить о себе, они все выползут, как змеи из болота. Я уже решил заканчивать прогулку по городу, когда понял, что потерялся. Это понимание пришло внезапно, когда спустя десять минут метаний, я не нашел ничего из того, что видел раньше. Решив не паниковать и не бегать по улицам, чтобы не потеряться еще сильнее, ведь надеяться на удачу в этом городе никак нельзя, я пересилил себя и остановился. Необходимо собраться и вспомнить, как я шел, что я видел, какие приметы запомнил. Я уже развернулся в обратную сторону, внимательно смотря по сторонам, когда увидел трех человек, идущих ко мне из темной подворотни. Что-то подсказало мне, что они не библиотеку ищут. Сохраняя спокойствие, я повернул в другую сторону, но и оттуда выходили люди. Тихо выдохнув, я решительно двинулся совершенно в другую сторону, с ужасом отмечая, что все они идут за мной. Они стекались, как голодные псы на добычу. Я старался не оборачиваться, но и так прекрасно видел их черные глаза, устремленные на меня. Мой побег продолжался долго, и с каждой улицей я понимал, что теряюсь все больше и больше, что еще немного, и я упрусь в какой-нибудь тупик, и мне уже никуда от них не деться. - Сынок, - я едва не вскрикнул, когда сухая старушечья рука схватила меня за запястье и притянула к стене. На ее сером фоне я даже не заметил стоящую здесь в лохмотьях женщину. – Хочешь, погадаю? - Нет, спасибо, - сдержанно ответил я, пытаясь выдернуть руку и пойти дальше, но она вцепилась мертвой хваткой, сжимая грязные ногти мне в ладонь. - Дай монету, все расскажу, - настаивала она. - Я не верю в это, - выдохнул я, с трудом вырвав свою конечность из ее цепких лап. Она усмехнулась и показала мне свои желтые зубы. Пользуясь моим замешательством, вырвала у меня несколько длинных волос и быстро накрутилась себе на пальцы, что-то шепча. Я попытался ударить ее по руке, но она проворно отскочила, а я заметил, что те люди, что все время шли за мной, подошли совсем близко. - Ты поймешь, - догонял меня ее голос, когда я пустился бежать. – Поймешь! Я бежал, почти не разбирая дороги. Кожа на голове, там, где она выдернула волосы, болела, словно мне прижгли ее раскаленной палкой, перед глазами скакали белые пятна. Понимая, что скрыться мне негде, и я не знаю, куда бежать, я свернул в ближайший переулок и распахнул первую же дверь, а до меня все еще долетал ее безумный, скрипучий голос, эхом разлетающийся по сему городу: - И будешь счастлив!.. Счастлив… Счастлив… Хао перевел дыхание, облокотившись спиной на дверь и закрыв глаза. Смотреть, куда он забежал, совсем не хотелось, потому что здесь картина могла быть еще страшнее. Он ожидал увидеть смотрящих на него людей, заброшенный дом, где есть только один потерянный ребенок, что угодно, но только не то, что увидел – а от увиденного вскрикнул и выдал «О, Господи!». С полок на него смотрели сотни стеклянных глаз. - Это куклы, - поняв, что перед ним, выдохнул юноша, успокаиваясь. Просто кукольный магазин. - Добрый вечер, - раздался рядом живой голос, и Хао перевел взгляд на появившегося из-за стеллажей низенького мужичка с седыми волосами. - Добрый, - эхом откликнулся он, думая, насколько этот вечер лично для него добрый. - Пришли приобрести какую-нибудь красавицу? – улыбнулся продавец. Хао огляделся, едва заметно усмехнувшись. На полках, полу, в общем, везде, где только можно было, сидели самые разнообразные куклы – большие и маленькие, фарфоровые и деревянные, в разных одеждах и разного телосложения, но, несмотря на качество работы, ни одна из них не показалась ему красавицей. Словно мертвые дети, они пугали его, казалось, смотрели, какие-то из них улыбались, какие-то будто плакали. - Я потерялся. Вы не могли бы мне помочь? – спросил юноша, отходя немного от двери. - Как же, - всплеснул руками мужичок. – Мог бы. - Мне необходимо на улицу Радости, но я, кажется, совсем заплутал, - пробормотал Хао, не в силах оторвать от одной из куколок взгляда. Небольшая, красивая, в платье из розовой органзы, с потрясающе голубыми глазами и светлыми волосами – эта малышка казалась бы живой, если бы не фарфоровая кожа. - Нравится? – тут же воодушевился продавец. – Вчера только сделал. - Вы мастер? – удивился гость. - Да, - довольно кивнул. – Все эти малышки – моя работа. Выбирай любую, за так отдам. Тебя, видно, сильно напугало что-то, тебе необходима поддержка. - Как может поддержать мертвая кукла? – усмехнулся Хао, протягивая руку к одной из работ мастера – тряпичной, немного кривой. - Нет, молодой человек, - мужчина покачал пальцем. – Они все живые. Кукла, как маска, будет такой, какой ее сделает хозяин – в этом прелесть марионеток. У каждой из них есть душа, но раскрыть ее может только владелец. Вот, например, - он живо подскочил к одной из кукол. – Нравится эта? Чувствуешь, что смотришь на нее и не можешь оторвать взгляда? Тогда она твоя! Прикоснись к ней, почувствуй, загляни в глаза, и сразу поймешь, тогда в твоих руках она оживет, стоит тебе коснуться ее. А может, эта? - Глупости какие, - пробормотал юноша. – Вы их сделали из дерева и фарфора, а я еще здоров, чтобы не приписывать им жизнь и душу. - Много-то ты знаешь, - почти обиделся мастер. – Ты совсем одинокий. Ты не знаешь, какого это – то, что я рассказал тебе. - А вот и нет! - Я не буду настаивать, - мужчина хлопнул себя по животу и качнулся на пятках. – Улица Радости? Выходи и сразу направо! - Спасибо, - бросил Хао, сразу разворачиваясь к выходу. Подумать только, наткнулся на какого-то одержимого своей работой психа. Но он, пожалуй, лучше, чем та женщина, как-то безобидней, да и помог, вроде. Пробормотав прощание, Хао выскочил за дверь, скользнув по довольному мужичку, что провожал его на пороге, взглядом, и сразу свернул направо, да уткнулся в свою карету, к которой вышел отец с братом. Замер от удивления, точно помня, что ее тут никак не стояло. - Хао, вот ты где! – проговорил отец, маня сына рукой. – Поехали, дома ужин стынет! Юноша обернулся на дверь из которой только вышел, и покачал головой, откидывая ненужные мысли – он точно помнил, что дверь магазинчика кукол была обита стальными полосками а эта простая деревянная. Может, та старуха что-то сделала, и ему показалось? Впрочем, думать об этом он больше не стал. Быстро забравшись в карету, Хао отвернулся от окна, не желая смотреть на эти улицы, и даже не слушал язвительные реплики младшего брата, который трещал всю дорогу до дома. 13 ноября 1826 год - Вам не стоит выходить сегодня на улицу, - произнесла горничная, которая по обыкновению приносила Хао по утрам завтрак. – Ваша температура может подняться еще сильнее. Я принесу вам горячего бульона и чай, а вы ложитесь. - Спасибо, Матильда, - вздохнул юноша, отдавая служанке ртутный градусник. Девушка вышла, прихватив с собой пустой поднос, а Хао забрался обратно под одеяло, одернув хлопковую пижамную рубашку. Осень вообще пора очень промозглая и дождливая, а болеет он крайне редко, но так не хотелось сегодня идти в Академию, что можно без пререканий проваляться весь день в постели, читая книги. Матти скоро вернулась с бульоном, как и обещала, зажгла побольше свечей, положила грелку к ногам своего хозяина и сложила на полке новые книги, которые тот прикупил несколько дней назад в городе. Горячий суп приятно разогрел горло, уменьшил боль, но поднял температуру – а под толстым одеялом, набитым лебединым пухом, становилось совсем невыносимо. Хао вытолкнул ногами грелку, отложив книгу в сторону, и закрыл глаза, пытаясь заснуть, но и сон не шел. Помаявшись, юноша решил, что ему необходимо подышать свежим воздухом, совсем немного, чтобы прийти в себя и вернуться в теплую постель с удовольствием. Свесив ноги, Хао прислушался. Отца с братом точно дома нет, мама, скорее всего, пытается спасти свои розы в оранжерее, которые начали чахнуть к зиме, вся прислуга должна быть занята своими утренними делами. Юноша вышел из комнаты, предварительно высунув голову в коридор и разведав обстановку, прокрался в сторону лестницы и спустился вниз, по пути накидывая на пижаму длинный черный халат. Болеть он не любил по большей части потому, что из огромного особняка, в котором он жил, невозможно было выйти - всякие сквозняки и другие болезни преследовали его на каждом шагу, по крайней мере, так считала мама. Но сейчас на пути к свободе мальчишке никто не попался, поэтому он ужом выскользнул за дверь, с радостью раскрывая объятья октябрьскому ветру. На улице, однако, здорово было совсем недолго. Холодный воздух быстро пробрался под одежду, заставляя носиться под кожей табун мурашек, ноги и нос замерзли почти сразу, волосы спутал порывистый ветер, на разгоряченную кожу лица попало несколько капель редкого дождя. Решив, что надышался вдоволь, и теперь можно со спокойной душой вернуться в теплую постель, да понежиться там до самого ужина, Хао вернулся в дом и быстро поскакал в свои покои, прислушиваясь к звону посуды на кухне, где полным ходом шли приготовления к обеду. - Хао Асакура! – юноша немного сжался, услышав строгий голос матери, когда уже почти скрылся в коридоре, ведущем в его комнату. – Почему ты не в постели? - Пить захотелось, - ответил он. - Тебе принесут воды, нечего вставать из постели в таком состоянии, - четко проговорила женщина, отряхивая руки в перчатках от земли. – Живо в постель! Хао закатил глаза, но послушался – маму вообще сложно ослушаться, да и себе дороже. Закрыв дверь в свою комнату, юноша резко развернулся, чтобы ласточкой запрыгнуть под теплое одело, но обо что-то споткнулся и больно ударился локтями о пол, упав. Тихо выругавшись, он сел и с удивлением посмотрел на огромную деревянную коробку, что стояла почти у самого входа. Кто догадался ее сюда поставить? Хао подполз к ней на четвереньках, соображая, что это такое, и раскрыл приклеенный к дереву листок. Уверен, это именно то, что Вам нужно, молодой человек - Надеюсь, глинтвейн и снотворное, - пробормотал юноша, пытаясь открыть железные щеколды. Наверное, очередной подарок отца, который обожает закидывать своих сыновей бесполезными военными атрибутами и прочими ненужными подарками, хотя, младший всегда им радовался, а вот старшему лучше бы книги и новый пергамент со свечами дарили. Но то, что оказалось в коробке, заставило Асакуру заголосить в голос и закрыть рот ладонью. На дне коробки в сене и перьях, видимо, чтобы не разбилась, лежала огромная кукла, вряд ли меньше самого Хао. Юноша сглотнул, надеясь, что его крик никто не услышал, и быстро убрал прядь длинных волос с фарфорового лица, опасаясь увидеть там одну из своих догадок, которая, он надеялся, только показалась ему. Но, увы, в коробке лежал он сам. Хао осторожно поднял игрушку за плечи и вздрогнул, когда в сидячем положении глаза куклы открылись. Темные, с золотыми прожилками, немного темнее, чем у него самого. Кукла была идеальна, безумно похожа, только волосы не опускались ниже плеч. Юноша опасливо провел по ним пальцами, не желая даже думать о том, что они настоящие, а не синтетические, но и тут его надежды не оправдались. Даже одежда на ней была сделана идеально – ровно, как для настоящего человека, аккуратно, чистая, но очень простая. Не желая знать, как эта коробка вообще оказалась в его комнате, Асакура отпустил ее, чтобы она легла обратно в коробку, захлопнул крышку и быстро начал толкать ее прочь из своей комнаты. Успокоился он только тогда, когда стащил ее на первых этаж, протащил к выходу для прислуги и без укоров совести вышвырнул на помойку, куда выбрасывают мусор с кухни. Внутри что-то звякнуло, раскололось, но юноше не было до этого дела – он метнулся обратно в комнату, закрыл дверь и шмыгнул под одеяло, укрываясь с головой. Наверное, тот безумный мастер узнал, кто он, сделал ее и отправил по адресу, а прислуга просто подняла наверх. Мистики не бывает, волшебства тоже. И это, скорее всего, просто страшный сон.