Прятки

***

      Шура широко улыбается, смотря как гитарист быстро бежит по зелёной траве и смеётся так громко и заливисто, что на мгновение все невзгоды и проблемы испаряются и становятся прозрачными, словно воздух на природе, все трудности остаются где-то в городе. Прохладный ветер треплет волосы старшего, и он закрывает глаза, начиная считать до десяти. Игра в прятки детская, сейчас глупо играть в неё, когда давно вышел из этого возраста, да и мелких нет рядом. Точнее, есть один, но Цвиркунов не сильно младше, да и за такие слова подзатыльника хорошего может дать. На губах появляется усмешка, стоит только вспомнить, какими глазами гитарист смотрел на тех, кто раньше шутил над его возрастом, но. Это было давно, многое успело поменяться.       Балунов доходит до заветной цифры, десятки, и открывает глаза, беглым взглядом окидывает местность в поисках кучерявой макушки. Цвиркунова не видно. Старший делает глубокий вдох, ноздри сразу же ловят запах полевых трав, редких деревьев и отголоски чужого парфюма, его наносят постоянно, даже когда в люди не надо выходить. «Мне просто нравится» — обычно пожимает плечами Яков, когда его напрямую спрашивают о любимых духах. Миша часто бухтит из-за этого, мол, мы рокеры, а не попсисты, чтобы туалетной водой обливаться с ног до головы. Его с такими фразами обычно игнорируют, всем давно известно, насколько Гаврила трясётся за образ группы. К подобным загонам быстро привыкаешь.       Молодой человек идёт вперёд, солнце светит в лицо, от чего он щурится и вытягивает руку вверх, «прячась» от яркого света. Шура бродит дальше, он заглядывает за каждое встречное дерево, куст, бревно, но нужного человека всё равно нет, будто сквозь землю провалился. Брови басиста сводятся к переносице, и он слегка прикусывает губу, оглядываясь местность в попытках осмотреть всё «трезвым» взглядом. Балунову становится немного страшно, не мог же младший испариться, вдруг случилось нечто ужасное, например, падение в овраг или укус ядовитой змеи. По телу тут же пробегает целый табун мурашек от подобных мыслей. Хочется крикнуть во всё горло об окончании толком ещё не успевшей начаться игры, чтобы Яков вышел в полной целостности и сохранности.       Но басист даже не успевает открыть рта, сзади на него напрыгивает Яков и в короткой шуточной борьбе одерживает победу, повалив Шурика на траву, она оказалась высокой и густой, от чего падение толком не причиняет боли, лишь дискомфорт. Старший шипит, а гитарист, лежащий сверху него, громко смеётся, улыбаясь во все тридцать два зуба. Балу лежит несколько секунд неподвижно, а после с кряхтением резко валит шутника на землю и нависает сам сверху. Шурик смотрит на довольное лицо Цвиркунова, тот словно сумел выловить какую-то щуку не малых размеров, а после щёлкает по носу. Слышится возмущённое шипение, переходящее в мат. — Это тебе за то, что чуть до поседения меня не довёл, Зибриштейн, — Произносит Саша и нагло укладывается на чужую грудь, в нос сразу же бьёт столь привычная амбра парфюма. — Куда тебе ещё больше седеть? Итак белый весь, прям как снег, — Язвит Яков и закрывает лоб и нос ладонями, дабы не получить порцию щелбанов за свои слова.       Старший лишь наигранно обиженно фыркает и ложится поудобнее и снова кладёт голову на Цвиркунова. Дыхание того уже восстановилось, а сам он убирает руки от своего лица, на губах застывает расслабленная и счастливая улыбка, Яша обнимает одной рукой Балу. По телу расплывается приятное тепло, отдающее странным покалыванием в кончиках пальцев. Ветер вновь дует, взлохмачивая волосы музыкантов ещё сильнее. Младший переплетает пальцы второй руки с Шуриными и прижимает к себе, не сильно, просто стараясь показать жестами насколько басист важен и нужен. Вспоминается время «Акустического альбома», когда Яков никак не мог разобрать мелодию, принесённую Князем, как Сашка ласково улыбался и специально приходил пораньше, дабы помочь. Голос его никогда не звучал грубо в такие моменты, наоборот, ласково и терпеливо. — Признайся, Шура, ты ведь так и не дочитал до десяти нормально, просто быстро проговорил всё, — Шепчет Яков. — Ты раскусил меня, Яша, — Так же тихо говорит старший.       Балу чуть привстаёт и целует гитариста в губы, мягко, ненастойчиво. Вообще, целовать Якова тяжело, его губы всегда обкусаны и обветрены, от чего прикосновения к ним всегда со вкусом металла и частичками боли. И Шура готов вытерпеть всё, включая это.