Медвежий след

Режущий слух писк прибора пробуждал затуманенное сознание, которое на довольно-таки длительное время заблудилось в чаще своих переживаний и дум. Ощущался дискомфорт по всему телу, совершенно не удобная кровать иглами впивалась в выступающий позвоночник, шея саднила — отекла от твёрдости больничной подушки. Кончики пальцев подёргивало, ведь они наконец-то начали наполняться достаточным количеством крови. Кислородная маска точно оставит красноватые следы после себя, плотно прилегая к лицу. Руки были проткнуты трубками, по которым в организм доставлялись лекарства, по капелькам перекатываясь по пластику. Мозг никак не хотел нормально приходить в себя. Он вновь и вновь пытался вернуться туда, к нему, но безуспешно. Какая-то неведомая сила припечатывала бренную душу к телу, нехотя, глядя с опаской и сожалением. Чонгуку ещё слишком рано уходить. Голова раскалывалась от резко накатывающих мыслей. Он помнит слова, цифры, прямо сейчас их прокручивает в голове, словно стих перед уроком, который плохо выучил. Тщетные попытки пошевелить конечностями разочаровывали, но Чон особо не спешил. Всё равно его не отпустят отсюда ранее, чем через две недели. Ручка двери в палату опустилась с едва слышным скрипом, чьи-то размеренные шаги эхом разносились по комнате, но глаза всё ещё не хотели разлепляться, хоть и сгорали в любопытстве. Сердце забилось чаще, оно наполнилось надеждой и радостью, будто пёс, который весь день ждал своего хозяина с работы. — Успокойтесь и не переживайте, вам нельзя волноваться, — мягкий голос разнёсся рядом с только проснувшимся слухом. — Это я, доктор Чхве, пришёл осматривать, всё ли в порядке. Вы меня слышите? Пульс заметно понизился до нормы, оповещая о том, что парень всё прекрасно слышит и понимает, значит, всё не так серьёзно, как тот предполагал. — Набирайтесь сил и пребывайте в спокойствии. Думаю, через несколько часов вы даже сможете разговаривать и открыть глаза. Вам невероятно повезло, хоть мне и трудно произносить эти слова, наблюдая картину, что передо мной, — чувствовался хороший настрой мужчины, который подбадривающе положил свою руку на чужое тёплое предплечье, радуясь тому, что он и его команда спасли очередного молодого человека. — Тебе ещё жить и жить эту жизнь, Чонгук, — резко откинул тот формальности, отойдя от своего места и усевшись в кресло напротив кровати. — Ты даже не представляешь, сколько за день людей по всему миру поступает в больницы, такие, как ты. Безбашенные и смелые, не знающие что такое опасность и любящие настоящий драйв. Знаешь, я и сам был таким. Катал девчонок на мотоцикле, увиливал от полицейских и сбегал с дома по ночам. Но прошу тебя, больше не балуйся такими вещами, ты же уже должен был перерасти это. Тебя, небось, ждут, боятся за тебя, а ты вот так вот поступаешь. Он вдохнул слегка погромче, когда услышал последнее предложение. Разве его всё ещё ждёт этот кто-то? Разве он так трепетно ожидал и смотрел, надеясь на то, что эти дрожащие веки наконец откроются и увидят свет белый? На самом деле как-то мало верится, но маленькая надежда всё ещё теплилась где-то в уголке сердца, дыры в котором зашиты маленькими заплатками. Чонгук чувствует каждый виртуальный шов, что болит, ноет, пока орган обливается красной жидкостью, но продолжает биться через раз. Рвётся куда-то, умирать не собирается. Щёки пациента стали мокрыми от дорожек слёз, которые парень не смог проконтролировать, просто лёжа и унывая от своей беспомощности. Словно его тут связали канатами с шипами, которые прочно вошли в его бледную сухую кожу, впрыскивая свой яд и отравляя всё вокруг. Будто его нахождение здесь — лишь прихоть и отговорка чтобы сидеть, сложа руки, плакать врачу в плечо и обнимать белоснежные подушки, на которых, возможно, кто-то уже умер, навечно оставляя этот мир и существуя где-то там, в покое и благоухании. — Он не выходит на связь с тех пор, как ты тут, а прошло, вообще-то, уже две недели, — врач взял с металлической тележки что-то, и подошёл немного ближе. — Вам очень трудно даётся заработок, не так ли? По телу спустя несколько секунд разносятся приятные, но немного тревожащие волны спокойствия и расслабления, словно тот только что узнал, что всё это — сон. Простая симуляция, которую построило его больное сознание. Он сам уже путался в этих мирах, с головой ныряя в один из них, и так по всем подряд. Кроме одного. Тот, в котором он сейчас, самый ужасный и нещадный, мерзкий и кровожадный. — Я оплачу твоё лечение. И нет, не вздумай мне что-то возвращать. По старой дружбе, как говорится. Лучше найди того парня, который у тебя прописан, и... Всё, словно через пелену. Голова погружается под воду, звуки заглушены, а веки тяжелеют, так и не открывшись. Ровный голос искажается, утихает, будто буйное море после грозы. Наконец-то вышло солнышко, в своих лучах перебирает морскую пену и цветными бликами создавая дивные рисунки, как настоящий художник-оптимист. Он впадает в недлительный упокой, а после — снова серость, густой туман и громадные, не уютные здания. Его истинное место.

★

— Ты сказал, что будешь здесь уже через сорок минут, где тебя носит? — злобный голос в трубке диктовал Чону смертную казнь, пока тот размеренно ехал в своей любимой тачке, иногда посматривая в зеркало заднего вида, чтобы подправить вечно вылезающие в разные стороны волосы. Чтобы выглядеть безупречно, чтобы при виде него его мальчик не мог и слова подобрать, но вот у него закрадывались сомнения, что охреневать от красоты будет он сам. — Я подъезжаю, поэтому крепи ширинку на замок, — максимально низким, басистым голосом проговорил, и тут же сбросил трубку, захватывая куртку на заднем сидении и выходя из автомобиля. По улицам гулял холодный ветер — начало ноября, как ни как. Обветренные губы облизывались, трещенки на них побаливали, но он тут же позабыл обо всём этом, как только увидел недалеко стройную фигуру парня, сидевшего на лавочке, попивая свой кофе и всматриваясь в городские пространства. Его тёмные волосы подбрасывал сквозняк, и Чон мысленно уже отругал этого идиота, ведь тот снова не надел шапку. И ничего, что младший сам спокойно щеголяет без неё: уши Мина намного важней его собственных, поэтому он, как только подошёл к нему, собрал в объятия, а парень, который несколькими секундами ранее уже увидел его и поднялся на ноги, обхватил обеими руками, оставив бумажный стаканчик остывать на железных перилах. Хоть и насильно, но всё же капюшон пуховика был надет на мягкий волосяной покров, даже сквозь бурчания и упрёки. Юнги, отпихнув оппонента, уже в который раз тянущийся за поцелуем, лишь взял его под локоть и повёл за собой, предложив еле тёплый крепкий напиток. В здании, в котором они шли по длинному коридору, было довольно светло и по-больничному неуютно. Пахло бумагой и американо, а штучные растения ещё больше нагоняли тоски. Наконец, они оказались возле нужного кабинета, и рыжеволосый, усевшись на рядом стоящий пуфик, стал ожидать и внимательно вслушиваться в уже начавшийся разговор, который решит судьбу обоих парней. Юнги что-то тихо, монотонно рассказывает, пока слегка полноватый мужчина с тонкими усами выслушивает его, попутно заполняя какие-то бланки на компьютере. Закончив, они посмотрели друг на друга, обмениваясь намного большими эмоциями через взгляд, нежели словами, и мужчина начал копошиться в тумбах, выискивая гелевую ручку и напечатанный пример.

"Генеральному директору BC «***» Пак Сын Хо от главного секретаря Мин Юн Ги

Заявление

Прошу вас уволить меня по собственному желанию с 7 ноября 20XX года, по причине переезда в другой город. 05.11.20XXг." Руки тряслись, никак не могли поставить финальную подпись. Он шёл сюда так решительно и уверенно, что совсем забыл о том, зачем пришёл и сидит здесь. — Юнги, вы уверены? — даже директор заметил его нервозность, вручив стакан воды, который только что налил из графина. Он правда не хочет отпускать такого хорошего работника, но уже ничего не поделаешь. Если он так решил, значит так и будет, и даже высокооплачиваемая должность его не удержит. После этих слов парень лишь глубоко вдохнул и, сжав ручку покрепче, начал вырисовывать свои инициалы с последней строке "Подпись". Не подпишет сегодня, то сделает это завтра. Он лишь будет тянуть время, но не только своё, а ещё и Хосока, который тоже нервничает, кусая губы и отсиживаясь у двери. — Хорошо. Вы можете забрать свои вещи. Юнги лишь хмыкнул, осушил протянутый стакан и поднялся со своего места. — У меня нет вещей здесь... — по привычке хотел закончить на "Босс", но вовремя остановился и опустил голову. — Поэтому, передавайте прощание всем. У меня, к сожалению, не так много времени, но... я благодарен за всё. Я рад, что мы сотрудничали все эти годы, что вы дорожили мной и остальным персоналом. И, ещё кое-что... передайте это Флоку, пожалуйста. Бумажный пакет со сладостями и чаем передан с рук в руки, а дальше обязательно попадёт к настоящему владельцу, пусть и не на прямую. Юнги просто повезло, что его друг сегодня не работает, ведь прощаться с ним напрямую было бы больно и совсем не приятно. — Обязательно передам, — поставив рядом с собой, проговорил мужчина и, отложив какие-то важные бумаги подальше, также встал и протянул большую пухлую руку. — Я тоже был рад работать с тобой. Удачи. Рукопожатие было совсем не длительным, но запоминающимся, ведь оно было последним. — Юнги, как всё прошло? — обеспокоенный Хосок прыгал вокруг него, расспрашивал, видя хмурое выражение лица и тёмные тучи над головой. — Не переживай. Сейчас приедем, будем сериал твой любимый смотреть... о, и по пути зайдём в магазин, купим мороженого и фанты, хочешь? Конечно хочешь, я же вижу по твоим глазам. Чон-белый-луч-среди-серых-туч-Хосок заставил малюсенькие ямочки появиться на бледных щеках. Он хотел плакать, нет, истерично рыдать от счастья, которое ему выпало на жизненном пути в виде этих бесконечных веснушек и родинок по всему телу, а также звонкого смеха, из-за которого все, кроме Юна, шугались, а у того лишь бабочки в животе порхали, размахивая своими огромными разноцветными крыльями. Сев в машину, вечно каменно-холодный парень вдруг притянул его к себе ладонью за подбородок, осторожно коснувшись своими губами Хосоковых, сминая и прикусывая их, получая то же в ответ, отдавая себя всего так отчаянно и сонно, что хотелось просто лечь, укрыться одеялом, чтобы было потеплее, и вместо кино смотреть в чужие карие глаза, целовать эти ресницы, брови, скулы и ровный прохладный нос. Обнимать со спины, греть в своих руках и не отпускать, а после звона утреннего будильника лениво собираться на самолёт, спать в аэропорту, а потом часами слушать альбомы своих любимых исполнителей, рассматривая горизонт за иллюминатором и мечтая наконец ступить на песчаный берег, прыгнуть в воду со скалы и ловить шустрых крабов, которые обязательно ущипнут своими клешнями любопытный палец, на который он обязательно подует, а после поцелует, улыбаясь и уводя с собой. — Поплачь, любовь моя, — он гладит того по затылку, тянет на себя, умащивая на коленях, и слушая его всхлипы и дрожь. — Выплакай всё, что давит. Я рядом, — он шептал с улыбкой, пытаясь самому не обронить слёзы, жмурясь и отгоняя прочь собравшуюся под веками влагу. Два опухших, но довольных лица шагали по супермаркету, набивая тележку всем, что под руку попадётся. Они всё время смеялись, кривлялись; бабушки крутили пальцем вокруг виска, закатывали глаза, а тем настолько побоку, что они лишь шире улыбались, ничего не говоря. Просто наслаждаясь компанией друг друга, сбивая с толку людей, наблюдающих это, и которые думали, что это два сумасшедших тут разгуливают, так ещё и без сопровождающих. Есть в этом доля правды. Они абсолютно выжили с ума друг с другом. Юнги до безумия любит Хосока, как и тот его. Такие неидеальные, но понимающие — настоящая баллада о жаркой любви, которую поколениями будет передавать с уст в уста, петь, помнить и говорить, как о чем-то Святом. Фотографии с Боракай будут стоять в рамках в новом доме, напоминая о том, как семь лет назад двое молодых станцевали горячий танец танго, смотря друг в другу в глаза, резко и чётко двигаясь, пока люди таяли, глядя на это. Пока им присвиствывали, а после этого налили дорогущий алкоголь абсолютно бесплатно, восхищаясь и прося сделать с ними совместное фото. Когда они ежедневно пили дешёвое пиво и ели сладкую вату, словно всё ещё учились в школе, и не думая о том, что будет дальше и какое будущее их ждёт. Когда они глупо смотрели друг на друга и обжимались по углам, думая, что это именно то, как ведут себя любимые. Этим же вечером они съели целое ведёрко мороженого, а после долго-долго целовались, говоря слова любви, а после улыбаясь, в тысячный раз рассматривая чужие руки, осторожно трогая костяшки и венки, переплетая пальцы вместе и смотря грустный фильм. Это они называли "теми самыми вечерами", которые безоговорочно дарили друг другу и которые ценнее любого подарка и любых слов.

★

Последние фонари погасли. Туманная дымка окутывала собой всё больше, не давая возможности разглядеть дом, который стоит напротив и властно возвышается над больничным окном. Мягкие постели зазывали к себе ещё на несколько часов, ведь день ещё так далёк, но Чон лишь смотрит и молчит. Выражение лица не меняется уже так давно, что он чувствует, будто мышцы на нём окаменели, и никто больше никогда не увидит его улыбки или печали. Глаза больше не бегают в поисках чего-нибудь интересного, любопытного и вовлекающего. Хочется просто их закрыть и больше никогда не открывать, вновь погружаясь в очередной сон, который ни на грамм не ярче этого места, но зато не настоящий, и хождение там не вызывает таких неоднозначных чувств. Голос в голове приказывает подняться и идти, а куда — непонятно. Лишь бы куда-то уже, подальше отсюда, от этих людей, которые делают больно, пусть и во благо, также колющие странные уколы, после которых хочется спать и пропадает аппетит. За эти полторы недели никто не пришёл. Да, времени не так уж и много прошло, чтобы расстроиться всерьёз, но Чонгук не тот человек, которого никто не знает. Он не какой-то там инвалид, он не обречён и будет жить, пусть и с некоторыми сложностями. Где же те самые лучшие друзья, которые клялись собой, что будут рядом до самой могилы? Ах, да... Они сдержали свои клятвы. Доктор больше не пугает его своими страшными и сложными диагнозами, а приходит для того, чтобы поговорить и вручить журнал либо книгу, чтобы мозг тоже работал. Рассказывает что-то, приносит фрукты и негромко ругается, когда пластиковая тарелка остаётся нетронутой. Толкует о своей жизни, вспоминает истории, а на вопрос "а ты?" получает лишь игнор, взгляд в пол и всё то же выражение лица. Можно подумать, что Гук просто неразговорчив, но нет. Он просто не помнит. Не помнит, как в детстве ходил с мамой в магазин, не помнит, кем работал, не помнит, почему не любит мандарины. Он два дня ломал голову над тем, как звали его кота, которого не стало всего пол года назад. Его звали Рофт. Адрес, имя и возраст — вот, что он точно знает. Все разводят руками, предлагают хотя-бы терапию, дают советы и рекомендации, но тот лишь отмахивается, твердит, что ему и так нормально живётся. Нет, не нормально, Чонгук. Он боится возвращаться в собственные хоромы, оттягивает время до последнего, чем заставляет беспокоиться вымотанного доктора, который уже сам не знает, с какой стороны подобраться, что сказать. Тот понимает и знает, пытается смягчить острые концы спиц, которые Чонгук метает во все стороны, словно свернувшийся ёжик в своём воображаемом клубке. За его карьеру это впервые: он вновь чувствует себя неопытным студентом с дрожащими руками и с в недоразумении раскрытыми глазами. Врач прячет в своих руках чужие, просто мо́лча умоляя его одуматься и сделать смелый шаг в будущее, не стоять на одном месте, не вести себя как семилетний ребёнок, не способный решить, какого же цвета машинку ему выбрать, или вообще пойти в отдел с плюшевыми медведями. — У меня болит живот, — жгут прочно пережал его руку, чтобы взять последний анализ крови, а он на грани истерики, но отлично держится в сравнении с прошлой неделей. — Хватит, Чонгук, — не на шутку раздражается медсестра, после чего протыкает вену, пока тот болезненно морщится. — Ты и так ничего не ешь, конечно он будет болеть. Он не мог не согласиться, пусть сознание и протестовало, бесилось, металось, но женщина была права: если он не поест, при попытке встать с кровати он тут же свалится в голодный обморок, чем очень не порадует весь ухаживающий за ним персонал. Парень чувствовал себя максимально жалко, вспомнил, как в подростковом возрасте смотрел карикатурные мультфильмы про ленивых маминых сынков. Сейчас он чувствовал себя примерно также — все обхаживали его, заставляли делать зарядку, чтобы не болела спина от постоянных лежаний, а после старались накормить, хоть и тщетно. Его настолько перестало всё волновать, что он даже не придал значение тому, что вспомнил часть своей жизни, вот так внезапно и налегке. Все будут думать что у него амнезия, будут клоунами на круглой арене, грустно вздыхая и листая медицинскую карту Чона. Это его не первая потеря памяти. Первая произошла в пять лет от сильного испуга, вторая — в 14. Не смог нормально перенести расставание с первой любовью, выпил целую пачку таблеток от температуры и слёг с сильнейшим отравлением, чудом выкарапкался. И вот, наконец — третья. Происходит прямо сейчас, но в этот раз намного серьёзнее, чем в прошлые разы. Если имя кота было мелочью, то вот имена и возраст родителей... стали непосильной задачей для всё ещё неокрепшей психики. Их лица словно размазаны тушью, он лишь знает, что у мамы была тёмная коса до пояса, а отец — широкоплечий японец. Больше ничего. Впрочем, ему и этого вполне достаточно. Самого главного он не забудет никогда, сколько не подрывал бы своё здоровье в ментальном плане. Вытрясти это по крупицам — непосильная задача. Кажется, даже тот прибор из "Людей в чёрном" на нём не сработает. Медсестра сказала что-то о результатах анализа, который будет известен завтра, а также о скорейшей выписке, что не могло не огорчать. Буквально пару дней назад ему вернули все его вещи. Он долго рассматривал ключ от квартиры и металлический, немного поржавевший брелок в виде мотоцикла, пересматривал свой паспорт, а именно фото в нём, заново привыкая к своей внешности, пропорциям лица и этим чернющим глазам, что прожигали дыры сквозь одежду Чонгука, чётко уставившись в объектив камеры. Интересно, испугался ли фотограф, редактируя фото? Как минимум, мурашками его точно пробрало. А ещё, прямо сейчас Чон переступит через себя и прекратит голод, поглощая макароны с отварной грудкой, не чувствуя приторного вкуса, летая где-то у себя в воображении. Кажись, его ещё никогда так не хвалили, как за пустую тарелку и стакан сока, пусть и всего наполовину, но пустой. Желудок начал неприятно тянуть, хотелось спать и всё также прокрастинировать, но времени особо не было. Нужно собрать вещи обратно в чёрный рюкзак, и уже завтра утром спешить домой, ведь по прогнозу погоды передали проливной дождь, а заболеть ему нельзя. Тут даже никакой волшебный отвар не поможет. Ключи, кошелёк, паспорт, водительские права и какая-то бежевая кепка. Это всё. Всё, что у него осталось. Чон даже не смотрел, сколько денег у него осталось, хватит ли ему на такси, чтобы не идти по улице и не мёрзнуть. Но навязчивое желание оттянуть время вновь взяло контроль над разумом, поэтому тот спокойно и размеренно пошагал своими двумя, больше похожими на какие-то спички ногами, скрытыми серыми джинсами, на которых отчётливо виднелись капельки воды, что сыпались с неба уже несколько часовым потоком. Тяжёлые капли бились об козырёк, головной убор слегка болтался, поэтому постоянно приходилось регулировать размер. Звук грома разразился на весь город, из-за чего кто-то ускорил шаг, а кто-то забежал в кафешку, чтобы там согреться и переждать непогоду, попивая вкусный кофе с молоком и маршмэллоу, пока промокшие зонты также, как и их хозяины, обсыхали под тёплым потоком воздуха из обогревателя. Чонгукову голову окутала мигрень, долбящая по вискам, охватившая переднюю часть и так усложняющая передвижение. Хотелось прямо посреди пешеходного перехода сесть и сидеть, пока машины будут сигналить, а вечно спешащие водители злиться. Просто, но одновременно так сложно попросить у кого-нибудь небезразличного помощи, выпить таблетку и продолжить путь, состоящий буквально из одного поворота на улицу, и вот, он уже будет дома. Ноги перемещались, словно роботизированные и тяжёлые. Люди странно оглядывались на Чона, который перемещался, опираясь о стены и столбы, полностью выбившись из сил. Было очень глупо идти самостоятельно, но на то есть свои причины — успокаивал себя парень, поднимаясь по ступеням, громко и часто дыша, так и не воспользовавшись манящим лифтом. И вот, он добрался до злополучной двери. Он заглянул в глазок, и оказалось, что в квартире совсем темно. Значит, кто-то задвинул шторы. От осознания чужого присутствия по телу прошлась неприятная холодная дрожь, а руки судорожно ощупывали карманы в поисках ключа, несколько раз после роняя его, ещё больше начиная бояться, потому что создаёт лишний шум. Чонгук точно не знал, чего так страшится, но был уверен в том, что ему не рады. Тихо скинув с себя промокшие кроссовки, он пробрался в гостинную, окутанную мраком и витающим запахом, чем-то схожим с освежителем воздуха. Тишина громко била собой по ушам, казалось, что даже веки, накрывая и увлажняя пересохшие глаза создавали шум на одном уровне с пистолетом или пролетающим самолётом. Позади послышались шаги, но никто не коснулся плеча, а лишь стал в проёме и лениво сложил руки на груди. Он оглядывал Чона, удивлённо и подавленно, не говоря ничего, когда замечает, что капли воды с чужих тёмно-каштановых волос капают прямо на паркет. — Не будь ты Чон Чонгуком, я бы подумал, что это грабитель и уже давно бы... Чонгук, — позвал тот, боясь подойти ближе и ожидая, когда же тот развернётся и посмотрит в глаза. Он не знал, какое выражение лица ему хотелось бы видеть меньше всего: разочарование или радость. Наверное, всё таки, второе. Так будет честно. — Эй, давай обговорим это? Я больше ничего не сделаю тебе, я полностью чист уже как две недели. — И ты гордишься этим? — на выдохе послышался ответ, а после он развернулся — лицо заплаканное, глаза красные и блестящие, губы скривились в гримасе ужаса и отвращения к персоне перед ним. — Ты рад? Легче стало? Наверное, тебе тоже память отшибло? — Что значит "тоже"? — пропустил всё мимо ушей, улыбнулся — единственная защитная реакция перед приближающейся истерикой. — Я не забыл, просто... — он глубоко вздохнул, а после выдавил из себя давно заученные слова, которые крутил в голове всё это время. — Если я сейчас раскаюсь, они воскреснут? Глаза. Вы бы видели глаза Чонгука, которого словно с пулемёта сейчас расстреляли, а он всё не валиться вниз, словно ступни гвоздями к земле прибиты. Звонкий шлепок останется красным следом, а возможно и синяком на щеке убийцы, который не проследил, сделал настолько глупый поступок, что таких даже пытать всю жизнь мало. — Ты, блять, это серьёзно? Ты, Ким Тэхён, опять вмазанный?.. мразь, — Чонгук бросился с кулаками, иногда промахиваясь, а иногда точно попадая в цель, инода резко пригибаясь, боясь получить ответный удар. А Ким и не шевелится. Заслужил. Заслужил и не такое, но хотя бы эту кару выдержит, не сломиться. Разбитая бровь набухает в отёке, но он всё ещё стоит и смотрит прямо — ловить чужой взгляд права не имеет. Слабые руки бьют совсем не сильно, но с такой отдачей и гневом, что хочется кричать. Тэхён уже хотел остановить младшего, успокоить и обнять, но пусть ему лучше руки отрубят, чем он вообще когда-нибудь посмеет прикоснуться к этому человеку, даже мимолётно или случайно. Чонгук резко остановился, схватил кроссовки и выбежал с дома, убегая от своего личного кошмара неуклюже, медленно, голова оглядывалась назад в панике, и не зря: второй несётся за ним с чем-то плоским в руках, после чего ловит и, стараясь не трогать своими грязными руками, запихнул кредитку поглубже в карман, а после чего отпустил. Навсегда. Чон мигом выбежал из подъезда, зачем-то опять вспоминая те страшные события: кто виновен и должен понести наказание, а кто пострадал не по своей воле, безвозвратно лёжа в деревянном коробе, сохраняя безмолвие и покой. Он яро ненавидит Тэхёна, но вместе с тем ещё и себя. Стоило ему сидеть чуть правее, и его бы тоже снесло, как и половину автомобиля, за рулём которого сидел его парень, с безумным взглядом и звонким смехом, заводящий двигатель и выезжающий на трассу, а после... проклятая жизнь. Вся его жизнь — всплошная нечисть, горе и страдание, которые ему послал кто-то уж очень злой и недовольный, кто мечтает сломать напополам и уничтожить. Кто-то, кто принёс в его жизнь Ким Тэхёна — заядлого наркомана, который бессовестно позволял себе рукоприкладство и насилие над бедным мальчиком ещё тогда, давно, когда тот школу ещё не окончил. А неокрепший ум думал, что у всех так, что это любовь, что больно будет всегда, а на фоне этого — какие-то чувства. Наивная и доверчивая натура никогда не принесёт чего-то дельного, ведь жить, подавая кому попало нож для собственного убийства — наивысшая грань человеческой глупости, а большой недуг этот — по началу простые детские шалости, но затем тот раздувается до невероятных масштабов, что так массово рушат чужие скрепы отношений. Наркотики. Таблетки, трава — неважно. Меняют человека настолько сильно, что невольно содрогнёшься при виде этих людей, чей мозг заколочен счастьем и раем на Земле. Не смогли найти то, что будоражит их без исскуственного вмешательства — обречённые, что навсегда потонут в этом болоте идиотизма и утопии. Утопии, существование которой невозможно, но они пытаются, ползут к ней, пробираются по белым горам и валяться обратно с тройной отдачей. Чонгука трясёт: то ли от холода, то ли от срыва и краснеющих костяшек на руках. Куда ему идти он знает, помнит, что ему говорили, и поэтому еле как успевает на пустой автобус, что едет в его старую, любимую деревню на окраине города. Он едет к дедушке.

★

Холодный ветер обветривал сухие щёки. Наконец, он дома. Старый частный домик был поглощён тишиной, которую парень особо не собирался разрушать, ведь всегда был предельно спокоен. До этого времени. Он прошёл внутрь, осматривая скудный интерьер и зарываясь с головой в настольгию: как они с дедом мастерили скворечник для воробьев, что не стеснялись прилетать по веснам обратно в родной край; как тихо посмеивались, играя с дворовой кошкой, да бы не спугнуть; как собирали спелые груши и яблоки с деревьев, наслаждаясь каждым сладким и сочным плодом. Закрыв дверь на ржавый ключ, он отправился на то самое заветное место — источник, что местил в себе чистейшую воду, и о котором никто не знал. Усевшись на листве поудобней, он наблюдал за перекатывающейся водой, что блестела и сияла, словно какие-то дорогие украшения, не иначе. Опустив руку в неё, тот ощутил ледяной холод, что обволакивал ладонь и освежал своей природностью и красотой. Умывшись, он мысленно попрощался с этим местом и пошагал дальше, осматривая знакомые окресности и слушая музыку, которая создавалась хрустящей под его весом листвой, а также ветром, что обдувал деревья и свистел. Знал бы Чонгук, о чём сейчас думает его дедушка, там, на небесах; видит ли тот его, что шепчет, чем занимался все эти годы. Возможно, это он так ярко раскрашивал небо, пока его любимый внук был в больнице, а может, это он сейчас играет на воздушных струнах и не даёт ему окончательно загнуться. Такие мысли начинают хоть как-то вытеснять недавно приобретённые, жгучие и пламенные, что никак в покое не оставят, и тревожность эта была с ним всегда, словно какой-то фальшивый оберег. Что-нибудь, да станет лучше, только нужно время, а жизнь впереди ещё долгая, тернистая, но конец обязан быть счастливым, и он должен умереть с улыбкой на лице и внутренним успокоением, сердце не должно в муках метаться, скрести отчаянно стенки, словно дикий зверь в клетке. Кофе, чай и домашние блины — лучшее в его жизни, что никогда его не бросит и всегда будет одинаково хорошим. Что не станет смотреть на него со скукой, что не выбросит в глубокое, тёмное ущелье, где Чону предстоит загнивать, так и не познав того, что написано на той самой записке. ★ Бумажный клок. Он остался у него, и всегда своим присутствием будет напоминать, делать больно, если не больней. Пугать, ворошить, мол, посмотри, как можно было, чего же ты, глупец, сел не в тот поезд и опомнился только на конечной, когда стал слишком далеко от истины, так легко и искренне проложенной. А плачешь ты зачем? Жалеть не себя нужно. А пьёшь ты что? В гроб сам себя укладываешь, простынкой белой укутываешь и хоронишь, смотря на себя со стороны и гневно уничтожая то, что мама подарила. Лучше ей не видеть такое безобразие. Помнишь хоть что-то? Цвет волос, может, родинку над губой? Или же голос, что срывался в криках и животном страхе? Лежи дальше, рассматривай стены и вид из окна через решётки, а после пиши ответ синей ручкой, поверь, он услышит. Уж на этот раз лучше отделатся молчанием. "Спасибо за вино". ★ Ух, ну и жара сегодня выдалась. Панамка не очень то и спасает, а теней настолько мало, что даже трава только там и растёт, ожидая ночи и прохлады. — Одно с кокосом, а второе – фисташковое, пожалуйста, — больше они терпеть не в силах. За последние дни было съедено огромное количество мороженого. Мин так волнуется за свою фигуру, ходит в зал, заставляет и Хосока с ним таскать тяжёлые гантели, а после – долго и далеко плавать, изучать морское песчаное дно, ныряя с аквалангом и пугая цветных рыбок. Этот переезд — самое масштабное, что они совершали вместе, готовились целый год, страшились того, что не привыкнут, либо деньги закончатся, по старому месту соскучатся. Но оказалось, что бояться тут и не чего. Более того, оказалось, что здесь никто не будет тыкать пальцами, долго провожать взглядом и злобно щурится, видя двух парней, держащихся за руки и мило болтая, иногда падая на землю где-то в сторонке, боясь надорвать живот со смеху. Даже консервативные бабульки им улыбаются, а родители отвечают на все детские вопросы, говоря, что да, и так можно, что любить — не грех, и что люди — это просто люди, которые не всегда выбирают спутника по тому, с каким полом тот родился. — Здравствуйте, чего-нибудь желаете? — Да, я бы хотел взять два безалкогольных мохито и вон ту корзинку с булочками, что стоит на ветрине. Юнги ловко замешивает коктейли, выжимает туда лимон и лайм, кидает лёд и ставит на барную стойку, напоследок вручая также металлические многоразовые трубочки, ведь так экологичней. Несёт корзину, от которой исходит невероятный запах чего-то сладкого и молочного, и также отдаёт, получая в подарок несколько чаевых и улыбку. Рабочий день только начинается, и, в сравнении с офисным планктоном, сил ещё хоть отгребай. Все официанты странно косились на новенького, но за это и зауважали, давали дельные советы, делились своим опытом и всему его учили, поэтому он так быстро и успешно взобрался на место главного бармена. Хосок в это время лишь искал работу, часто наведывался в удивительный бар, смежный с кафе, и болтал, смеша сотрудников, уделяя бо́льшую часть внимания парню за стойкой, так в притык смотрящий на него и улыбающийся. Эти двое словно заново познакомились, щёки окрашивались в розовый при виде друг друга, а сердце отбивало быстрый ритм. Танцы, вечеринки, новые знакомства и много-много всего того прекрасного, чего не добиться в шумном задымленном городе — всё это поглотило настолько сильно, что и другой жизни не представишь. Этот небольшой город словно только их, они создают тут свой мир, добавляют свои крупинки и делают всё во благо, даруя всем вокруг свою энергетику и страсть. Много влюблённых посещают заведение, делаться своими историями, попивают вкусные напитки и радуются жизни, впервые наполную вкушая её, смотря с правильного угла и не в силах понять, как жили раньше, без этого всего. Посетители дарят разные подарочки Юнги, заставляя того смущаться и чуть ли не рыдать от передоза радости как за других, так и за себя. Он так рад, что Хосок каждый раз летит на него, сбивает с ног, а после помогает донести все эти богаства домой, готовить ужин и смотреть комедии, во время которых Мин всегда засыпает на чужой груди. Он не может поверить в то, что наконец-то попал в свой персональный Рай, создал карманную утопию и обрёл то, что чём так долго мечтал. Всё же, в сказках есть хорошие концы. Для этого нужно сломя голову стремится, выжимать максимум и сутками дома не являться, но оно действительно стоит того. Вот пример человека, который точно умрёт с улыбкой на лице.