Ничья жена

Ты не будешь ничей жених, я — ничьей женой, И в последнем споре возьму тебя — замолчи! — У того, с которым Иаков стоял в ночи.

«А ты думаешь обо мне, когда Тряпка нежно трахает тебя на этом диване под the XX?»

Эта фраза гулким эхом отдаётся в голове у девушки, в этот самый момент устроившейся на диване с бокалом высокосортного коньяка. Одинокие вечера — неотъемлемая часть отношений с Птицей. Точнее, встречаться ведь она начинала с Серёжей. Нет, не так. С Сергеем Разумовским, филантропом, гением, миллиардером и просто настоящей булочкой с корицей. Они посещали выставки работ художников, фамилии которых при произнесении способны призвать самого Люцифера, были частыми гостями различных светских мероприятий, которые Разумовский просто ненавидел всей душой, потому что приходилось взаимодействовать с большим количеством людей, незнакомых и не всегда приятных. А теперь… Теперь большинство вечеров девушка наблюдает рядом с собой далеко не Серёжу. Всем русоволосая говорит, что не пьянеет от крепкого алкоголя, что уносит её только с шампанского. Но глоток за глотком коньяк начинает долбить по мозгам и затуманивать сознание. Пьяная она становилась легче, генерализованная тревожность не выдерживала ядовитых паров и сама испарялась из поля зрения на какое-то время. В такие моменты спутница Разумовского становилась не то чтобы похотливой, но как минимум весьма любвеобильной. Ей хотелось, чтобы Птица был рядом, чтобы взял её, как делает это, всякий раз придя в офис с очередной «миссии» по зачистке города от чумы коррупции и беззакония. Пернатый заявлялся без шума и предупреждения, и она об этом прекрасно знала. А ещё знала о том, что камеры наблюдения в офисе никогда не отключаются, а записи с них замечательно просматриваются при желании. Птица безумно, до дрожи в поджилках, заводился, наблюдая за ней со стороны: какая она охуенная, когда взахлёб стонет и закатывает глаза от удовольствия. Пересматривал записи, где ЕГО женщина остаётся наедине с собой и, вспоминая их совместные ночи, ласкает себя, нисколько этого не стыдясь. «Да, думаю, и что?» Для Разумовского Птица был тираном, той частью его личности, которая может причинять только боль и нести собой разрушение. Для неё он был другим, да, он никогда не говорил, что любит, не проявлял заботу так, как это делают «нормальные» мужчины. Но он её не тронул бы, если бы та не попросила. Дело в том, что она бы попросила. Ей нравились вишнёвые ароматические свечи из IKEA, а ему — чёрные перечные оттуда же. Она боялась оставаться одна, до безумия, это пробуждало тьму внутри, вызывало панические атаки. Девушка строчила ему по 50 сообщений, впоследствии удаляла, а он отвечал всегда лишь на последнее, при этом делая вид, что всё нормально. Именно поэтому, когда он заявлялся домой, она часто уже спала, пьяная, в Серёжином халате на голое тело. «Где же, блять, его носит!"-проносилось в её голове. От досады она швыряет опустевший стакан на пол, от чего тот бьётся на мелкие осколки. Не подумав, хватается за острую стекляшку и вскрикивает. «Блять!», — из пореза тонкой струйкой сочится алая кровь, капли падают на серую обивку дивана и оставляют пятна. — Пташка., — этот голос звучит как в глубине сознания, ей даже кажется, что он давно слился с её собственным внутренним голосом. — Припёрся, значит, — шипит от боли. Девушке явно не до нежностей. — Ты не охренела со мной так… Птица видит кровь на диване, затем бросает взгляд на руку возлюбленной. Серебряное кольцо на пальце окрашивается в красный цвет. — О Боже, сильно порезалась? Девушка раздражённо кивает. — Так, понял, сейчас притащу плыстырь и перекись. — Бинты тащи, я и ладонь порезала. Птица мог беспощадно расправиться с любым человеком, который бы стоял на его пути к осуществлению мечты об идеальном городе, но стоило его женщине порезаться, он менялся в лице и пытался сделать всё, чтобы ей было не больно. Она всё ещё злилась на мужчину, её достало, что он никогда не оказывается рядом, когда так хочется заботы и ласки. Птица отлично знал, как нужно мириться, как просить прощения без лишних слов, простым языком. Пернатый принёс бинты и принялся обрабатывать порезы на руке девушки. — Больно? , — произнёс, вытирая свободной рукой слёзы с её щеки.-Извини, я аккуратнее буду. — Больно, но не из-за порезов.- глаза цвета коньяка будто потускнели. — а из-за тебя, Птица! Тебя где, блять, носит? Почему каждый раз я должна лежать тут, пить и думать, что ты там уже сдох? — Пташка, ну ты же знала, на что шла, — тянет фразы, распаляя огонь злости ещё пуще прежнего. — Да мне похуй, понимаешь? — И что мне сделать? Что? — Прояви капельку фантазии… — Осторожно снимает с безымянного пальца её правой раненой руки обручальное кольцо. Ухмыляется. Да, она была законной женой Сергея, поэтому близость с Птицей расценивала как супружескую измену, хотя и знала, что он — часть Сергея, более страстная, жёсткая и радикальная, но всё-таки часть.

***

Птица и Разумовская сливаются в поцелуе. Она безумно зла, её бесит то, какой он. Ей кажется, что ему настолько плевать на всё, что даже всё равно, с кем трахаться. Но это было совсем не так. Каждый раз, когда она занималась сексом с Разумовским, заставляла его тяжело дышать и сдавленно произносить её имя, Птица наблюдал за этим из глубин подсознания Тряпки. Он понимал, как ей хорошо, но не ощущал этого до конца. От этого каждый раз, когда Птица брал контроль над телом, пользовался этим сполна. Мужчина избавляется от костюма, заставляя Разумовскую за этим наблюдать. Делает это нарочито медленно, чем заставляет девушку издавать приглушённые вздохи. Оставляет обмундирование на диване — если бы он решил аккуратно развесить эту униформу пиромана, она бы точно запустила ещё одним бокалом в его рыжую наглую голову. Оставшись в одном нижнем белье, подхватывает девушку на руки и несёт на кровать. Да, кровать тут появилась не так уж давно, да и зачем она гику-одиночке. В конце концов, на диване можно не только спать, и этот предмет интерьера был давно и полностью облюбован Разумовскими. Кровать приобрели уже после росписи в ЗАГСе, причём в отсутствие Сергея в активном сознании. Птица настоял на том, чтобы каркас был металлическим, кованым. «Это чтобы вписывалось в обстановку?», — спрашивала она. «Это чтобы пристёгивать тебя», — спокойно отвечал Птица. Кладёт Разумовскую на чёрные шёлковые простыни, сам располагается рядом и выжидающе рассматривает вздымающуюся от наплыва эмоций грудь. Халат Сергея едва прикрывает обнажённое тело. Птица ухмыляется. «Ну никакого простора для воображения», — пошло улыбаясь, чеканит мужчина. — Да чего ты там не видел? Действительно, видел уже всё и любил всё, что она считала изъянами: растяжки на бёдрах от того, что в 13 лет начался стремительный рост, рёбра, что неровно срослись после переломов ещё в 14 лет, шрамы на спине, которых она так стеснялась. Он с охотой и нескрываемым желанием очерчивал языком острые худые ключицы, шею и скулы. Птица просто обожал татуировки на упругих бёдрах, считал, что на ней они выглядят просто охуенно. Мужчина пробирается под пёструю ткань халата, оглаживая рёбра, настолько осторожно, насколько это возможно. Девушка освобождается от совершенно не нужного одеяния, скидывает на пол. Птица придвигается ближе, целует в губы, при этом громко выдыхая в поцелуй. Отрывается от Разумовской, тянется к тумбочке и достаёт что- то с громким звоном. Нависает над девушкой в мгновение ока, и она ощущает холод металла у себя на запястьях. — Поиграть решил? — А это чтобы не было соблазна… Иногда Птица смотрит на неё ТАК, что она может кончить от одного взгляда, даже не прикасаясь к себе. Он люто жаждет её отодрать, войти резко на всю длину, игнорируя факт того, что габариты у него немалые и так можно сделать как минимум неприятно. Но Птица сдерживается, смотрит ей прямо в глаза, но девушка отводит взгляд, зрительный контакт при таком уязвимом положении её ой как смущает. — Открой глаза, ну же, не бойся, я не кусаюсь, — спокойным глубоким голослм произносит Птица. — Кусаешься, — Разумовская дерзит. И ему нравится это. Мужчина разводит её татуированные бёдра, устраивается между ног. Выцеловывает каждую линию рисунка, вылизывает пионы, что так подчёркивают округлую линию бедра. Дразнит, поднимает взгляд в надежде натолкнуться на её, томный, немного стеснительный. Но она снова зажмуривается, не от страха или смущения, а от вожделения. Птица видит, что она уже более чем готова, ему не нужно долго стараться, чтобы она по-настоящему намокла. — Здесь я решаю, когда пора… и я вижу, как ты этого хочешь…- издевается, заставляет недовольно морщиться. Перемещается к внутренней поверхности бедра, там Разумовская куда более чувствительная. — Ты же хочешь почувствовать мой язык там. Вижу, что хочешь. Ну же, нужно просто попросить, — эта его наглая ухмылка раззадоривает ещё сильнее. Она не привыкла так просто сдаваться. — Я не буду умолять, ты знаешь. — А вот и будешь, — касается большим пальцем головки клитора, вызывая стон, хоть и приглушённый. Девушка прикусывает губу, на что мужчина реагирует смешком. — Блять, ты такая мокрая, — указательный и средний палец правой руки приближаются ко входу во влагалище, но Птица не спешит, оттягивает момент и наслаждается тем, как Разумовская извивается. — Тише… я тебя специально приковал, чтобы не было соблазна к себе прикасаться. И ко мне тоже. А прикоснуться неистово хочется. Птица распределяет естественную смазку по половым губам. — Блять, — один палец проскальзывает внутрь. - Какая же ты тугая, господи... Этого недостаточно. Добавляет второй, девушка вынуждена наблюдать за этим и смириться со своим беззащитным положением. Начинает трахать её пальцами, с губ партнёрши срывается первый полноценный стон. Он чувствует, как ей приятно, но всё ведь не может быть вот так просто. — Не останавливайся, блять, — еле успевает произнести, как Птица вытаскивает пальцы. — Не так просто. Приподнимается и тянется к губам девушки за поцелуем. Целует похотливо, по комнате разлетаются пошлые мокрые звуки. Разумовская обхватывает ногами поясницу мужчины. Тот снова отстраняется и возвращается к начатому. Девушка чувствует горячее дыхание там, внизу. Язык касается клитора, крышу срывает от яркости ощущений. Когда она делает это наедине с собой, ощущения не такие приятные. Птица целует, легко прикусывает, вылизывает так, как никого до неё. Ему просто охуенно от того, какая она уязвимая перед ним, с раскрасневшимися щеками и блестящими от наслаждения глазами. Внизу живота нарастает ком удовольствия, Птица возвращает назад пальцы. Ебёт её страстно, она уже совсем не сдерживается, он может поклясться, что эти звуки может переслушивать бесконечно. Чувствует, как она сжимается внутри и прекращает действия. — Я не могу, пожалуйста… — Кончишь, когда я разрешу. Фыркает недовольно. Птица достаёт из тумбочки повязку, а ещё свечу. Приближается к лицу Разумовской, осторожно завязывает глаза. Она может уверенно заявить, что нихера не видит. Слышит, как зажигалка издаёт характерный звук, понимает, что мужчина зажёг свечу. По комнате разносится пряный аромат, напоминающий смесь кофейных зёрен с гвоздикой. Любимые свечи, но уж точно не в виде раскалённого воска на нежной коже. Он прекрасно знает, какой у неё низкий болевой порог, но всякий раз умело балансировал на грани боли и наслаждения. — Раз…два… На «три» Разумовская ощущает покалывание на животе. — Больно? Она не отвечает, значит, пока терпит. — А если вот так? Ощущение становится сильнее. Капли воска крупнее. Даже если ей больно, ни за что не признается. В обыденной жизни Птице всегда нужно было знать, что ей больно, а больно ей было часто — старые травмы давали о себе знать, мучая ежедневно. Но секс с Птицей — нечто другое, это своего рода игра, а проигрывать это совсем не про неё. Капли оказываются на груди, мужчина переключается между разными частями тела, заставляя партнёршу ловить ртом воздух. — Мне кажется, больше тебе никак не выдержать, пташка, — констатирует Птица. Тянется к её рукам, слышится звук расстёгивания наручников. Он освободил руки, чтобы девушка могла не отказывать себе в удовольствии касаться не столько себя, сколько его. Повязку долой. Перед Разумовской открывается потрясающий вид: янтарные глаза, отливающие красным цветом в освещении комнаты, накачанный торс, рыжие пряди, липнущие к взмокшему лбу. И отсутствие нижнего белья на Птице. Не то чтобы это её удивило, конечно же. Он берёт её запястье в свою руку и целует, освобождая от неприятных ощущений. Кожа там у неё правда очень нежная и ей правда больно от наручников. — И где ты их достал? Будто настоящие полицейские… — А это настоящие полицейские, стащил у Грома. Не волнуйся, Гром жив и здоров, а нам они нужны для дела. Почувствовав свободу, русоволосая меняется местами с Птицей и оказывается сверху, нависая над ним, упиваясь чувством власти. Да, у него был дикий кинк на контроль, он любил, когда знал, что лишь он решает, когда партнёрша получит оргазм, любил сочетать нежные и грубые толчки, прижимать всем весом в миссионерской и брать за шею, когда трахает её сзади. Если хочет заставить её по-блядски стонать, он сделает это без особых усилий. Может оставлять на ней следы от укусов, ебать до тех пор, пока она не попросит остановиться. Нравится, когда она носит кожаный чёрный ошейник, который он ей подарил. Он был готов в каждой детали помечать то, что она его. «Тебе в пору носить две обручалки, ты замужем за ним, но ты же любишь меня. И хочешь меня». Но ему нравилось не меньше, когда она брала инициативу на себя. И сейчас он был просто в восторге от того, насколько она готова оседлать его. Придвигается чуть ближе, устраивается поудобнее, очень медленно насаживается на член, ощущая, какой он большой. За все ночи (и дни), когда они спали, она так и не привыкла к его размеру, а он так и не привык контролировать глубину проникновения, да и Разумовская давно просила его купить кольцо-ограничитель, но он вечно забывал, а, может быть, ему доставляло удовольствие, как она вскрикивает от тупой боли, перерастающей в наслаждение. Разумовская насаживается настолько, насколько может позволить её физиология, чуть откидывается назад. Птице открывается превосходный вид: короткие русые волосы взъерошены, губы припухли от того, что она их то и дело прикусывает, глаза полуприкрыты. Мужчина заставляет её наклониться к нему, поглаживает по спине. Берёт её за талию и помогает двигаться. Движения плавные, медленные. — Быстрее, — теперь уже он умоляет девушку, а не она его. Она мучает его и замедляется. Это практически статика, как стоп-кадр. — А здесь я решаю, как и когда, — легко улыбается. — Но ты можешь получше попросить. Разумовская снова двигается и замирает на месте. — Блять, пожалуйста, двигайся, пташка! Не смеет ослушаться, хоть ей и нравится он такой: беззащитный, изнывающий от желания. В такие моменты даже может показаться, что это Серёжа под ней постанывает и умоляет, но никак не маньяк — пироман, сжигающий коррупционеров направо и налево. Девушка набирает темп, по комнате разносятся шлепки кожи о кожу. Птица смотрит в зеркало на стене. — Ты просто охуенная сейчас… Она молчит. Потому что и так это знает. Ногтями царапает ему грудь, периодически наклоняется и целует в шею и губы. Наслаждается собой. Ей чертовски хорошо, и совсем уже нет никакой злости. Тянется правой рукой к клитору и начинает его теребить- совсем уж невыносимо ждать развязки, он и так достаточно её помучил. Птица очень шумно выдыхает, пытается сдерживать стоны, но получается не очень. Чувствует, как она сжимается у него на члене. А ещё чувствует, что тоже уже на подходе, но не может позволить себе кончить раньше партнёрши. Ещё несколько движений и Разумовская вскрикивает и замирает, Птица берёт её за бёдра и насаживает ещё пару раз. — Ебааать, — тянет мужчина и изливается в Разумовскую. Она не спешит слезать с него- уж больно нравится ощущать, как он внутри неё пульсирует. Ноги безумно устали и трясутся. Птица помогает ей улечься рядом с ним. Из влагалища вытекает сперма. — Надеюсь, ты не забываешь про таблетки, потому что к птенчикам я не готов. — Надейся, — устало улыбается, прижимается к крепкой груди, обводит кубики пресса, оставляя на них невидимые узоры. За окном гроза, гремит гром, дождь лупит по стёклам. — Тряпке повезло с женой, — приговаривает, поглаживая волосы Разумовской. — Готовить не умею, — с сожалением произносит она. — Ну, сексом сыт не будешь, но и борщом не натрахаешься. А борщ и заказать можно, с его- то состоянием. Она размякает в его объятиях и понимает, что скоро всё повторится: он уйдёт на миссию, она будет злиться и биться в истерике, пить коньяк и бить бокалы, он будет пересматривать записи и думать, какая же она охуенная у него, а по возвращении — ссора разрешится всем известным способом.