будем знакомы

— Вот тут располагайся, Олежик, вот твоя кровать и тумбочка, принадлежности принесет Мария Ивановна к вечеру, — женщина мягко потрепала его по волосам, но Волков неожиданно резво извернулся и плюхнулся на скрипучую кровать, избегая ласкового прикосновения. Он не очень любил, когда кто-то нарушал его личное пространство. — Я не Олежик, я Олег, — добавил он тихо и упрямо посмотрел в измученные глаза взрослой женщины. — Хорошо, — послушно согласилась она, и ее губы дернулись в жалостливой улыбке. Конечно, она знала все про его семью от корки до корки. Олега вдруг затошнило от этого взгляда, на него так смотрели все взрослые — что в школе, что в детском саду, все — кто хоть о чем-то догадывался. А тут Олег будет видеть этот взгляд постоянно, даже если он будет направлен не на него. Перед уходом директорка вдруг притормозила и тихо, едва различимо произнесла: — Так будет лучше. Тут будет лучше. Я знаю, о чем говорю, ты не первый, — и вышла за дверь. Олег угрюмо хмыкнул — органы опеки ему то же самое затирали, и не то, чтобы Волков сильно цеплялся за своих недо-родителей, просто там — дома — были друзья. Его друзья, его одноклассники, ребята со двора, где Олег торчал семь пятниц на неделе. А здесь? Что будет здесь? Какие здесь люди? Такие же многострадальные, как сам Олег? Из таких компанию не свяжешь белыми нитками. Волков тяжко вздохнул. Ничего, ребята обещали приезжать. Да, на другой конец Питера, но что уж тут поделать. Волков не выбирал, куда его распределят — где свободные места были, туда и засунули. Митька наверняка приедет, они с Олегом были негласным уверенным дуэтом лидеров, всегда соперничали, но беззлобно. Были капитанами команд в уличном футболе, выбирали ребят по очереди, подножки друг другу подставляли, цапались пару раз даже, но несильно. Волков оба раза побеждал, хотя Митя был крупнее. Он-то себе пропитание сам не добывал и не готовил, его холили и лелеяли в тепле и заботе. Митькины родители Олега не любили — Волков как-то наслушался от его отца нелестных слов и даже получил затрещину, мол связался с оборванцем. Олег тогда плюнул ему под ноги и бросился улепетывать под рёв мужского голоса, вдогонку ему хохотал Митяй. Заразительно, громко, за отца не обижался. Знал, что тот был неправ. Олег — маленький, но честный. И судить о нем по происхождению нельзя. И по первому впечатлению людей судить тоже нельзя. Так бабушка говорила. Олег запомнил. Бабушку Олег очень любил и скучал по ней немыслимо. Волков вдруг вспомнил, как потупил взгляд в пол Митя, когда Олег сказал, что его все-таки забирают в детдом. Как тот буркнул «я приеду», и в следующую секунду был таков. Только пыль от взметнувшегося песка перед глазами стояла. Волков улыбнулся. Интересно, на выходных или после школы заскочит? От школы было бы ближе добираться, но его же обычно забирает мама после уроков. Может отпросится? От этих мыслей его отвлекла открывшаяся дверь, в комнату плавной походкой вплыл крупный мальчик небольшого роста в очках. — О, ты сосед мой новый? Привет, я Тёма, — протянул руку Тёма. — Будем дружить. Олег крепко пожал ладошку, но отрицательно мотнул головой. — Будем знакомы, дружить — нет. Есть у меня друзья. Артём вдруг хмыкнул и поправил указательным пальцем очки на переносице. — Конечно, есть. — И они приедут. — И они приедут, — как болванка повторил Артём, но болваном себя почувствовал почему-то Олег. Для восьмилетнего пацана Тёма напускал на себя излишне многозначительный вид. Волков решил поступить так, как всегда поступал с проблемами, пока они его не касались — проигнорировал и нагнулся к тряпичной сумке. Нужно было разобрать вещи. *** Волков плакал. Второй раз в жизни ревел, как побитая собака, тихо хлюпая носом в подушку в ночи. Сегодня был ровно месяц с его пребывания в детском доме, ровно месяц. Никто не приехал. Ни Саша, ни Игорь, ни даже Митя. У Олега чесались кулаки, чесалось в горле от рыданий, но больше всего чесалось где-то глубоко внутри. Что-то мрачное и тяжелое медленно перевалилось с ноги на ногу, что-то озлобившееся и желающее вырваться наружу. Олегу это чувство не нравилось, но он злился до глубины души. Он чувствовал себя преданным, как никогда. Артём старательно сопел на соседней койке, Олег знал, что он дышит по-другому, когда спит по-настоящему, и был благодарен, что тот решил участливо игнорировать ночной концерт Волкова. Может и не стоило отвергать его дружбу тогда. Может и не стоило, но было поздно. Олег ни с кем в детдоме так и не сблизился, топал в школу и обратно в гордом одиночестве, за обедом сидел один и так зыркал на любого, кто пытался к нему приблизиться, что с ним решили не связываться. Еще, кажется, Артём пустил слух, что Волков занимался единоборствами, что конечно было неправдой, но ему даже не стали устраивать «проверку на вшивость». Не то, чтобы Олег не мог постоять за себя, но эта забота соседа его тронула. За рамки соседских отношений они так и не вышли. Артём уважал личное пространство, и к Олегу не лез. А Олегу было так одиноко, что хоть на стенку лезь и волком вой. Он вдруг крепко зажмурился и стиснул зубы, чтобы слезы наконец прекратили течь, и быстро затараторил в своей голове: «пожалуйста, пусть я буду кому-то нужен, пожалуйста. господи, я так хочу, чтобы кто-то во мне нуждался. чтобы я был нужен, чтобы жить без меня не могли. чтоб я не мог жить без этого человека, и чтоб он без меня не мог, чтоб всегда вместе. я просто хочу почувствовать себя нужным.» Волков резко распахнул глаза. В комнате было тихо, Артём сопел уже по-настоящему, за окном гулко каркала ворона. Слезы прекратились, но никакого знака от господа бога, что его обращение «зарегистрировано и принято в обработку» Олег не увидел. На что он надеялся? Он всегда будет сам по себе. Он был нужен только бабушке, но сейчас ее нет. И никогда больше не будет. А Волков вынужден быть тут. Еще очень-очень долго. Он тихо выдохнул и закрыл глаза. Измученное рыданиями тело погрузилось в сон сразу же. Он не слышал, что вдалеке ровно в момент окончания его своеобразной молитвы в ночи без причины зазвучал колокольный звон. *** Олег медленно плелся со школы по дворам, возвращаться в душную маленькую комнатушку быстрее не было никакого желания. Все по-старому, все на кругах своих, все до блевотности обыденно. Он пинал ногой какую-то стекляшку, не боясь порезать новенькие кроссовки — в детдоме в целом сложно ценить свои вещи. Всегда все общее, этот принцип был признан негласно традицией. Сейчас он опять будет сидеть в своей комнате, потом по привычке оббежит несколько кругов вокруг здания — дыхалка у него была знатная, а потом вернется Артём с кружков и будет монотонно бубнить себе что-то под нос. Олегу не хотелось с ним встречаться, учитывая свой вчерашний приступ слабости. Волков окинул взглядом ненавистный знакомый забор, пролез в щель — идти до центрального входа было лениво, и начал обходить с торца. Неожиданно его внимание привлек шум из закутка подле пристройки — там обычно курили старшеки, так как воспитатели туда никогда не заглядывали, но сегодня их увезли на экскурсию, поэтому звуки были вызваны не ими. Олег задумчиво покосился в ту сторону и, не сумев победить острый приступ любопытства, ему несвойственный, осторожно высунулся из-за угла. Первое, что бросилось в глаза — огненное пламя. Не буквально, конечно, исключительно метафорически. Но у одной из фигур были огненно-рыжие волосы, в полумраке они почему-то казались еще ярче. Волосы, растрепанные, длинные и жгуче рыжие, закрывали лицо их обладателя, которого обступили три нескладные мальчишечьи фигуры. Обижают девчонку? Уебки. Один из мальчишек вдруг резко толкнул этого человека в спину, и тот беззвучно шлепнулся на колени. Олег поморщился — это было больно даже с виду, но этот даже не пискнул. — Разум, ты хоть представляешь как ты безобразен с этими паклями? Разум, оказавшийся вовсе не девчонкой, вскинул лицо, и Олег узнал его — видел в коридорах пару раз и в столовой, даже спросил у Артёма кто это — Артём тогда ошалел, так удивился, что у него что-то спросили, а не наоборот. Сказал, что рыжика звать Серёжей и строго-настрого запретил к нему приближаться. Олег подумал, что Серёжа не выглядит как человек, которого стоит опасаться, но Артём не пояснил, почему его нужно избегать, а Волков вопросов больше не задавал. В конце концов, ему какое дело. — Пошел ты, — тем временем Разумовский попытался встать на ноги, но его еще раз пнули и стянули с плеча рюкзак, начав резво в том копаться. Ну, типичный отжим деньжат, ничего необычного. Олег все еще стоял в нерешительности, упрямо вертя в голове свой принцип не вмешиваться в чужие проблемы. Пока его не трогают — его это не касается, это работало и с родителями, и с вражескими пацанами из другого района. Это не доставляло неприятностей. — Может тебе нравится быть как девчонка, а, Разум? Цацки твои, шмотки, волосня, — Серёжу и правда было легко принять за девчонку издалека, особенно в этом дурацком лилово-фиолетовом свитере с совой. Даже Олег обознался. — Может ты педик? — Просто не трогай меня. Ему тут же влепили пощечину, голова бестолково мотнулась в сторону, и Разум болезненно всхлипнул, прижимая руку к однозначно разбитой губе. Из рюкзака тем временем вытряхнули что-то — то ли тетрадку, то ли блокнот, издалека было сложно опознать предмет. — Сейчас узнаем, может ты не только голых баб рисуешь, но и мужиков, ась? Сережа вдруг встрепенулся по-птичьи, дернулся и сбил с ног державшего альбом мальчишку, тот от неожиданности поскользнулся и бестолково шлепнулся на задницу. — Пиздец тебе, Разум. Сережа тут же отскочил и вжался в самый темный угол, прижимая к груди заветную тетрадку, обступаемый жестокой компанией. Смотреть было мерзко — трое на одного, как трусы. Олег вдруг отчетливо вспомнил, как в три года, когда они гуляли с бабушкой в деревне, то встретили на окраине котенка, которого зажали три здоровых дворовых пса. Котенок был крохотный, но шипел и огрызался не хуже взрослого. Шансов у него не было. Бабушка тогда вдруг встрепенулась, схватила какое-то узкое бревно и пустилась напропалую к собакам, а Олег остался стоять вдалеке. Спасенного назвали по-банальному Рыжиком, и он прожил у бабушки еще два года. А потом… А потом Олег не знал, куда его забрали. Родители напрочь отказались принимать его в квартиру, мол денег на еду не хватает, а тут лишний рот. Волков знал уже тогда, что не хватало им не на еду, а на водяру, и, хотя котенок был единственным напоминанием о бабушке, почему-то позволил его забрать. Сейчас бы он с боем отбил право обладать им, но было уже поздно. Олег в целом часто жалел о том, что чего-то не сделал. Он вдруг подумал, что Сережа очень похож на этого бойкого кота. И ему вдруг очень не захотелось жалеть о том, что он ему сейчас не помог. Олег вышел из-за угла и негромко присвистнул. На него резко уставились четыре пары глаз, но Волков смотрел только в одни — ярко-голубые и обнадеженные донельзя. — Пацаны, оставьте его по-хорошему, а? — он облокотился плечом о кирпичную стену. — А то че? — угрожающе спросил один из троицы и двинулся в его сторону, разминая пальцы. — А то вот че, — не давая ему опомниться ни мгновения, Олег смачно врезал ему промеж глаз, искры разве что не посыпались. Сережа все еще прижимал к себе блокнот и смотрел на потасовку испуганно. Ему было нестрашно, когда над ним издевались, он от этого устал, но привык. Но ему было чертовски удивительно и от того жутко, что за него впервые за два года в этом осточертелом месте кто-то заступился. Олег вдруг отряхнулся, пнул напоследок самого резвого пацана, и тот, ковыляя последним, выскочил из закоулка. Он посмотрел на Серёжу с ног до головы — на порванный сбоку свитер (видимо, вырывался, когда тащили сюда), на темные от синяков колени в джинсах с прорезями и на разбитую губу, которую Разумовский то и дело облизывал языком. Он молчал, не благодарил, он будто бы вжался в стену еще сильнее, стоило Волкову сделать шаг к нему. Сережа смотрел на него с нескрываемым ужасом, опасался еще сильнее, чем знакомых задир. Он знал, чего от них ожидать. Чего ожидать от Волкова для него было загадкой. Олег вдруг вздернул руку, от чего Разум дернулся еще сильнее, но шага в его сторону не сделал, а просто потрогал свой нос. — Не сломан, — сделал он утешительный вывод и только теперь протянул Сереже руку. — Я Олег, Олег Волков. Сережа посмотрел на его руку, как на очковую кобру, как минимум, глаза широко расширились и рот приоткрылся бестолково. Олег решил тоже на нее взглянуть и неловко ойкнул, ладошка была измазана в его и чужой крови, а костяшки сбиты. Он спешно потянул её назад, как вдруг Разумовский вцепился в нее намертво и крепко пожал. — Я Серёжа, Серёжа Разумовский. — Будем знакомы, Серёжа. Серёжа вдруг помотал головой и твердо добавил, уже без дрожи и без какого-либо страха в глазах. — Будем дружить. Олег нервно сглотнул. Посмотрел на него ещё раз и несмело улыбнулся. Тьма внутри него отступила.