море

      Холодный лесной воздух до сих пор как будто содрогался после оглушительных выстрелов из охотничьего ружья. Тело внутри гудело, перенесённое на себе вибрацию от громоздких шагов в грубых сапогах и вонзающих в рыхлую землю свинцовых пуль, что с взрывом вылетали из дымящего чёрного дула.       Вокруг мгла вдруг пропиталась глубокой тишиной. От длительного писка в ушах, который еле стих спустя пару минут после скоропостижной погибели преследующего их охотника, лес словно перестал полностью подавать признаки жизни, как будто пуля пронзила его обросшую елями грудь, а не рассвирепевшего старого охотника с кровавой страстью лепить из живых существ уродливых чучел.       Полуразваленный сарай медленно отдалялся с каждым шагом, скрывался под сухими кронами деревьев и кустов и, как тёмное надгробие, высился посреди опушки с пристреленным трупом плюшевого охотника у его подножия. Дети, прихрамывая на больных от бешенной беготни ногах, не спеша плелись по заросшей жухлой травой тропинке – сгорбившиеся от скользкого холодного страха на сердце, изнурённые и напуганные до бледного ужаса. Старались не оглядываться назад, будто чувствовали на себе могильное дыхание мрачного сарая, и беспрерывно смотрели на взрыхлённую землю под собственными босыми изувеченными ножками.       Лес хмуро безмолвствовал. Его иссыхающие древесные великаны сонно склонялись над детскими макушками, не тронутые дыханием завывающего ветра. Из-за тишины теперь каждый посторонний шорох проходился бритвой по натянутым нервам, заставляя вздрагивать, пуская в грудину ёкающую боль и покрывая тело гусиной кожей.       Внезапная тишь непроизвольно давила до назойливого писка в ушах, чем создавала слуховые галлюцинации и возбуждала и без того воспалённое воображение. Появилось противное липкое ощущение чужого присутствия, словно кто-то находился рядом, внимательно следил за передвижением двух одиноких малышей средь мёртвых клёнов и прятался в безжизненных папоротниках, прожигая хищным взглядом с алым голодным пламенем и ожидая подходящего момента для атаки.       Колючая трава тихонько хрустела под невесомыми осторожными шажками – единственный звук, способный немного успокоить, особенно, когда рядом раздаётся совершенно идентичный хруст. В одиночестве всё это пережить и отойти от будоражащих ужастей было бы намного труднее и тягостнее – даже возможно сойти с ума. В конце концов, в одиночку спастись от таксидермиста вряд ли бы вышло: слава богу судьба сжалилась и решила подослать малюткам напарника с надёжным дружеским плечом, отчего в итоге всё обошлось, и они смогли выжить.       Всю дорогу они молчали, пытались переварить настолько стрессовые события и забыть, как страшный сон. Удалось это сделать лишь только тогда, когда сарай с мёртвым охотником полностью скрылся в лесных чащобах, укрытый лохмотьями тумана, и не ощущался загробным грузом на плечах.       “Так тихо… Довольно непривычно ощущать здесь такое спокойствие… Хорошо, что в лесу стало более безопасно без этого охотника…”.       Моно томно вздохнул, через раздутые ноздри втягивая влажный воздух с едким запахом падали, внимательно вслушиваясь в молчание леса. Ребро чуть тянуло ноющей болью – всё-таки удар от приклада не остался без последствий, – уставшие глаза сквозь прорези измятого бумажного пакета бегали по притихшему окружению и искали малейший зазор в листве, свидетельствующий о запрятанной ловушке (хоть охотник был на данный момент убит, его ловушки до сих пор могут скрываться от посторонних глаз).       Паранойя о чужом преследовании перестало травить фантазию, что позволило более не находиться в бессмысленным бдении и чутка расслабиться. Тишина, до этого кажущаяся мрачным предостережением об приближающей опасности, теперь говорила только о том, что в лесу не осталось монстров и за ними больше никто не погонится. Это не могло не радовать, ведь дальше убегать толком сил не оставалось.       – Моно, мы идём уже слишком долго. Может, устроим привал и отдохнём, а?       До тыльной стороны ладони невзначай коснулась мягкая ткань полинялого серенького свитера на четырёх пуговках, и с Моно шаг в шаг тут же поравнялась Шестая, видно, наконец, морально отошедшая от смертоносной погони. Впервые кто-то из них решил подать голос, отчего Моно слегка вздрогнул, успевший привыкнуть к глубокой тишине и не ожидавший, что спутница в конце концов осмелится заговорить.       – Нам нужно сначала выйти из леса, а там уже можем и остановиться. Прости, пожалуйста.       Моно виновато покосился на неё и тихо прокашлялся от сухого колючего кома в горле. Хоть лес и казался в этот момент безопасным, однако местом для отдыха его назвать невозможно: все поляны и опушки явно напичканы капканами, у торчащих корней деревьев беспечно гнили трупы зверей, и нельзя быть полностью уверенным, что кровожадные твари больше здесь не обитают. В мире кошмаров нигде и никогда не бывает полностью безопасно, таков уж суровый закон.       – Ладно, как скажешь.       Шестая тяжко вздохнула, чуть поморщившись от стенающей боли в ногах и подвёрнутой лодыжки в процессе погони. Она всё понимала, оттого и не стала перечить, мужественно сжав ладони в кулаки и стискивая зубы до боли в дёснах, чтобы отвлечься от гудящего спазма в мышцах. Ну ничего – до этого терпела, вот и сейчас потерпит. Бесполезно тут распускать сопли, уродливо рыдать и смазливо хныкать от усталости – всё равно это ни к чему полезному не приведёт, только время зря угробить можно, ещё и головную боль заработать в придачу.       На секунду между ними невидимой грузной тенью вновь нависло молчание, поставив резкую точку в таком коротком диалоге. Под хруст травы и сиплое дыхание спутника дети снова присушивались к глуши, затесавшейся в поредевшей листве деревьев и скрюченных сухих ветках кустарников. Каждый погрузился в свои заоблачные мысли, невзначай взявшись за руки и вздрагивая, когда рядом падала шишка или срывался с дерева одинокий листок.       Шестая уже думала, что этот лес бесконечен, и они просто слепо ходят по кругу: деревья и кусты повторяли друг друга, тропинка изломанной змеёй уползала куда-то вперёд и сквозь заросли было совершенно не видно выхода. Только отчаяние собралось разразиться истошным слезливым воплем, как Шестая в сквозь безмолвную туманную призму слухом уловила знакомый звук.

Шум умеренного прибоя…

      – Я слышу море…       Шестая резко застыла на месте, обращая все свои органы чувств к гулу журчащих волн, что едва исходил издалека. Моно остановился вслед за ней и недоуменно уставился на подругу, которая упорно всматривалась в поддёрнутую сизой дымкой даль и приподнималась на носки, как любопытный сурок.       – Море?       Моно в беспамятстве хлопал глазами. Он сам попытался прислушаться к тому, что привлекло внимание Шестой, но лесная безмятежность настойчиво продолжала давить на уши. Не мерещится ли ей?       – И чувствую его запах…       Шестая с шумом втянула носом воздух, ощутив в нём горьковатый аромат морского йода. Это точно было море. Она его чувствовала и слышала, отчего трепещущая радость чертыхнулась у неё в груди.       – Ого… Не думал, что мы выйдем к нему…       А Моно рядом с ней всё не бросал попыток тоже хоть что-то услышать или ощутить. Он одновременно загорался надеждой, что выход из леса наконец нашёлся, и пугался такого неожиданного поведения Шестой. Так ничего и не уловив, Моно хотел спросить свою спутницу, с чего она вообще взяла, что здесь где-то рядом находится море, как та, словно напрочь позабыв про него, резко сорвалась с места и со всех ног, игнорируя болезненную усталость, побежала в самую гущу леса – к самому источнику звука.       – Что? Эй, Шестая, подожди меня!       Моно, не теряя времени, помчался за ней. Вопросы бешено крутились в его голове хаотичным хороводом, недопонимание будоражило интерес, а взгляд взволнованно следил за маячившим впереди серым свитером, который чуть ли не сливался с блеклостью леса – хоть бы в капканы не угодила.       Шестая не на секунду не замедлялась и опрометью неслась через бурелом, не обращая внимание на бьющиеся ветки по лицу, царапающие ноги кустарники шиповника и едва не спотыкаясь об торчащие корни накренившихся деревьев. Шум прибоя слышался всё отчётливее, и влажный запах заглушал смрад падали, чем дурманил чувствительное нутро и подстёгивал бежать быстрее. Шестая бежала к морю, как к чему-то светлому и родному, чуть ли не летела мотыльком на тёплый свет огонька в одиноким ночнике – убегала от мрачного леса, оставляла за спиной кошмарные воспоминания, сбрасывала с плеч бремя страха, понимая, что впереди её ожидает отрадное спасение.       Она диким зайцем выпрыгнула из кустов остролиста, чуть зажмурившись, когда белизна тумана полоснула по глазам. На ногах остались царапины, к свитеру прилипли листья и репей, но Шестой на это было всё равно. С жадностью и через тупую боль в груди она глотала пропитанный морским бризом воздух и с бухающим сердцем шагнула в сероватый песок с галькой, с удовольствием ощущая ступнями пружинистую зыбучесть после колючей травы.       – Здесь всё и началось…       Шестая утомлённо смежила веки, сквозь обрамление трепыхающихся чёрных ресниц наблюдая за тем, как пенистые ультрамариновые волны под молочной периной тумана небольшими приливами окатывали берег и лениво уползали обратно.       – Интересно, а могли бы мы сейчас с тобой стоять здесь, если бы ты выжила тогда?       Шестая огорчённо раздула ноздри, глубоко вздыхая от нахлынувшей тоски. Ветер с прибоя обдувал всё щуплое исхудалое тело, колыша ободранные края свитера, хлыща сырой прохладой по бледному украшенному алыми царапинами лицу, развевая засаленные короткие пряди тёмных волос и принося с собой горькие болезненные воспоминания, словно капли змеиного яда.       Она обняла себя руками за живот и немного ссутулилась от встревоженной раны внутри, что воспалилась и начала пульсировать полыхающими спазмами. Глаза её потускнели от пробирающего к сердцу уныния, на душе стало тяжко и паршиво, но не успела Шестая толком погрузиться в суровое прошлое с головой, как сзади уже подоспел запыхавшийся Моно.       Всю дорогу он её окрикивал, прося подождать и предупреждая, чтобы была осторожнее – всё-таки с ловушками шутить рискованно, – но та его совершенно не слышала, продолжая без остановки куда-то бежать, из-за чего Моно чудом не потерял подругу из виду. По мере приближения Моно сам начал слышать что-то странное, при этом вкушая обонянием незнакомый, но такой приятный запах, оттого стремительно ускорился в попытках нагнать Шестую и удовлетворить вспыхнувшее любопытство, узнав, что же там такое услышала напарница.       – Так вот оно какое… Море…       Моно с шумом сглотнул свернувшийся сухой ком и всё ещё пытался отдышаться. В изумлении он бегал глазами по песчаному берегу и с затаившимся дыханием следил на ежесекундными приливами, создающие ощущение, словно оно сейчас настигнет их и окатит водой       – Ты никогда не видел море?       Шестая с вздёрнутыми бровями оглянулась на друга.       – Никогда … Только в книгах и на картинах…       Моно в неловкости поджал губы, припоминая у себя в голове желтоватые книжные страницы с старым запахом пыли и тусклые полотна в покоцанных рамах, где изображалась бесконечная тёмная-синяя водная гладь, уходящая в далёкий горизонт. Теперь же он видел море вживую, пусть и в жуткой обстановке под туманом и серостью, в отличие от тех картин, в которых под призмой времени веяло жизнью и теплом, чем они и нравились Моно, но даже здесь оно не утрачивало своей прелести.       – Но я не думал, что оно такое завораживающее в настоящем мире!       Тёмные глаза в прорезях сверкнули от неописуемого восторга. Он и представить не мог, что море на самом деле такое большое и просторное, как будто растелилось по всей земле огромным одеялом, успокаивало умиротворённым плеском воды и ещё пахло так приятно. Шестая рядом с ним негромко усмехнулась, отводя взгляд.       – Забавно говоришь об этом.       Шестая на минуту замолчала, всматриваясь в туман над морем и пытаясь скрыть улыбку, которая настойчиво гнала уголки губ наверх при такой детской радости у Моно. Сама-то она не раз видела море ещё в Гнезде, оттого и не видела в нём ничего сверхъестественного, правда, с ним существовали очень неприятные ассоциации…       Шестая, зажмурившись, тряхнула головой, дабы выкинуть плохие мысли из неё, и снова посмотрела на Моно, задумчиво шмыгнув слегка заложенным носом.       – Ладно, может здесь и устроим привал? Тут точно безопасно и нас никто не тронет.       Моно, вздрогнув, отвлёкся от любования морем и невзначай встретился с взглядом подруги.       – Да, конечно, здесь мы можем отдохнуть, наконец-то.       Дети медленно приблизились к мелководью, и Моно, весь трепеща от восхищения, сразу окунул горящие усталостью ноги в воду, что мигом куснула холодом.       – Какое ледяное… Но такое прекрасное!       Моно чуть поморщился, когда лодыжки начало покалывать и стягивать от онемения, но это не стало помехой едва ли не светиться от восторга и елозить ступнями по зыбучему рыхлому дну, где лежали гладкие серые камушки. Шестая решила остаться на суше и аккуратно уселась на песок, рисуя незамысловатые узоры на нём указательным пальцем и выдыхая, когда по мышцам на ногах стенающим гудением волной прошло расслабление после длительного напряжения.       А Моно тем временем от слепой радости совершенно забыл про внезапные приливы. Как только он поднял голову, чтобы окинуть любопытным взглядом морской простор, горизонт которого плотно был скрыт туманом, на него тут же обрушилась большая волна и окатила студёной водой. Совсем не ожидав такой подлой выходки от стихии, Моно, сбитый с ног и потерявший равновесие, с воплем плюхнулся в воду, содрогнувшись от нахлынувшего сильного холода и округлив глаза из-за резко сжатых дыхательных путей.       – Чёрт!.. Какое холодное!..       Моно мигом вскочил на ноги и выбежал на берег, звонко шлёпая по мелководью, – весь мокрый и продрогший до нитки. Стуча зубами, он лихорадочно прыгал на месте подобно резвому козлёнку, стряхивая лишнюю влагу вместе с неприятным онемением и выплёвывая попавшую в рот солёную воду. Тем не менее от этого его счастье заискрилось лишь ещё ярче, выплеснутое из груди заливистым хохотом: тёплое детство так и бурлило в венах, отбрасывало все заботы и проблемы на второй план и стёрло на время из головы страхи.       Шестая, что внимательно следила за Моно с берега, фырчала от смеха и широко улыбалась, когда тот неуклюже упал в воду, а потом промокший насквозь выбежал на сушу.

Какой же он всё-таки смешной и любопытный… И храбрый…

      – Воу, а тут скользко!       Не успев толком и просохнуть, Моно подбежал обратно к воде, принявшись играть с приливом в некие догонялки, бегая туда-сюда, чтобы не дать морю схватить его за лодыжки. Под звенящий смех друга Шестая обняла собственные колени, накрыв их подолом свитера и положив на них подборок.

И, чёрт возьми, упрямый, как осёл.

      Шестая в очередной раз томно вздохнула с прикрытыми глазами. Она пристально смотрела вдаль, слыша рядом, как что-то кричал Моно и как шлёпали его голые пятки по мокрому песку под шум вечно волнующего моря.       “Он похож на тебя”.       Грустный смешок сорвался с её бледных уст.       “Ты тоже была такой же… Шла вперёд к своей цели, несмотря ни на что. Даже перед смертью ты боролась с той белобрысой противной девчонкой до последнего…”.       Шестая вспоминала о той девочке в жёлтом дождевике и с длинной косой, подвязанной красной шёлковой ленточкой. Её верная напарница, с которой она спасалась в Гнезде, бок о бок убегала от Дворецкого и которая спасла от погибели, не позволив разбиться об скалы.       Внутренности скручивались в тоске при упоминании о смерти вынужденной подруги, которая раз за разом прокручивалась в голове, словно старая киноплёнка: как она сорвалась с обрыва вместе с визгливой Притворщицей и разбилась об морскую гладь, скрывшись в мрачном холодном омуте, лишь её яркий жёлтый дождевик солнечным пятном всплыл на поверхность.

Ох, тот жёлтый дождевик… Хотела бы Шестая узнать, куда его вообще унесло.

      “Прости… Я потеряла твой жёлтый дождевик, который обещала сохранить…”.       – Эй, Шестая!       – М?       Шестая дёрнула плечами, грубо вытянутая из своего опечаленного внутреннего мира, и подняла замутнённый взгляд на в конец мокрого и взъерошенного Моно, который с полными гордостью глазами стоял прямо перед ней с упитанной рыбой в руках, чья склизкая чешуя отливала серебром на извивающем теле.       – Я поймал рыбу! Мы можем развести костёр и съесть её!       Услышав слово “съесть”, Шестая полностью откинула печаль с лица и радостно захлопала в замёрзшие ладоши. Голодно глядя на рыбу, у Шестой сразу заурчал живот и во рту скопилась слюна, которую она быстро сглотнула.       – Очень хорошо, Моно!       Моно, с удовольствием услышав одобрение от напарницы, в припрыжку побежал под одиноко стоящий мёртвый дуб, а Шестая поспешно встала с земли, отряхивая свитер от песка и прочего прилипшего к нему лесного мусора.

“Интересно, а долго мы будем вместе?”.

      Перед тем, как подойти к Моно, Шестая оглянулась на море – на его ультрамариновые волны, облизывающие песчаный берег, и туман над ним, что скрывал горизонт. Морской бриз охватывал весь берег свежим ветром, прибой умиротворённо шумел, и в воздухе стоял приятный запах морского йода.