Night Crawling

Depeche Mode - Stories of Old Depeche Mode - Wrong

Последнее, что я помню – его рука. Его рука, тянущаяся ко мне. Он пытался спасти меня, но я не удержался. Или просто сдался. Решил, что нет смысла сражаться за эту жизнь, жизнь в тени героя страны, а в дальнейшем, возможно, героя всего мира. Во время падения в моих мыслях был только он. Мой спаситель, мой лучший друг. Я не знаю, насколько часто я задумывался о том, что я значил для него. До сыворотки я чувствовал, что должен был защищать его, оберегать от всего ужасного, что есть в этом мире. Я пытался уберечь его от войны, хотя он так сильно рвался на фронт, хотел сражаться за мир и свободу. Он был против насилия и драк, но при этом он постоянно нарывался на все это. Помню каждый раз, когда я осматривал все закоулки, окраины Бруклина в поисках своего друга, дабы убедиться, что он нахамил или еще как-либо не угодил очередному хулигану. И каждый раз я был прав. Услышав фразу «Я могу делать это весь день» за пару кварталов от себя, я бежал на звук его голоса, чтобы отвесить пару пинков тому, кто угрожает жизни и так слабого Стива. Для меня он был всем. И в те моменты я надеялся, что он думал так же про меня. Я периодически устраивал нам так называемые двойные свидания, чтобы хоть как-то помочь ему расслабиться, найти пару хотя бы на несколько вечеров. Для меня отношения и все прилегающее к этому не было проблемой, я всегда легко заводил знакомства с противоположным полом, флиртовал я тоже не хуже многих мужчин, которых я часто видел на экранах кинотеатров. Я пытался подражать им, хотел быть особенным для всех, но все вышло совсем наоборот. Стал я таким же, как и все мужчины в этом мире. Но был единственный человек, который выделялся из этой серой массы, из этой посредственности и одинаковости. И это был Стивен Грант Роджерс, парень, который рано лишился своих родителей, который пережил много ужасающего за свою короткую жизнь. Я могу вечно размышлять о том, что было до того, как я ушел на фронт. Именно это событие изменило всю мою жизнь, раскололо мою личность на части, которые никак не могут ужиться друг с другом. Вспоминается Австрия. И всего несколько ассоциаций с этим местом. Тот чертов номер, который я повторял каждый раз в своих ночных кошмарах. Даже сейчас, находясь в непонятном и неизвестном помещении, я вспоминаю его. 32557. Маленькие, словно крысиные глазки, наблюдающие за мной; мгновение спустя – холодные металлические тиски закрывают мне весь обзор, а мозги буквально закипают. Я слышу крик, но замешательство, непрекращающиеся волны боли не позволяют осознать, что крик этот – мой собственный. Что это я в агонии впиваюсь в кушетку, что это мои зубы вот-вот начнут крошиться от напряжения, пронзающего меня. Это воспоминание не дает мне покоя, как и боль в левой руке. Если вообще можно назвать эту часть предплечья рукой. Хочу, чтобы весь этот ужас закончился. Наверное, я – настоящий счастливчик, раз выжил после падения с такой высоты. И раз уж выжил я, то и выжил бы суперсолдат. Но я не хочу, не хотел, чтобы Стивен прыгнул вслед за мной. В объятия смерти, боли и страха. Страх. Вот как я могу описать то, что я чувствую сейчас. Этот необъяснимый страх даже затмевает боль в предплечье, но только в моменты, когда я начинаю обдумывать свою жизнь. Чего же я боюсь? Того, что может произойти со мной? Или же я боюсь за Стива, боюсь, что снова причинил ему боль, разбил его сердце? Я не знаю точного ответа, но, скорее всего, я больше боюсь за своего друга. Снова оставил его, как тогда, после ухода на фронт. Не представляю, что чувствовал Роджерс, когда я бросил его одного в этом эмигрантском городе. Я сам отлично понимаю, что все мои подбадривания, добрые слова и тому подобное не смогли бы остановить этого маленького парнишку из Бруклина от совершения безумных, таких безрассудных поступков. Я был готов пойти ради него на всё. На совершение любой глупости, на любую опасность. И я это сделал. Джеймс захлопнул блокнот. «Какой же идиот», ‒ лишь подумал он. Ручка в его живой руке с тихим, но различимым треском, разломилась надвое; чернила стекали по пальцам, капали на обложку чёртового блокнота. Единственного воспоминания, оставшегося от Стива. Его блокнот со списком того, что он хотел наверстать. После смерти Роджерса Баки пролистывал блокнот от самого начала до конца, раз за разом, пытаясь найти хоть что-то, что указало бы на то, что он не был безразличен Стиву, что в списке упущенного есть его имя, простого сержанта Джеймса Бьюкенена Барнса, который потерял себя в этой бесконечной войне. Или же просто «Баки», написанное немного небрежным почерком, как и названия фильмов, песен, событий, оставшихся где-то между двумя войнами, Второй Мировой и той, что до сих пор ведёт сам Джеймс. Теперь в одиночку. Может, между строк где-то появится Зимний Солдат, тот, кого стоит забыть? Стереть с лица Земли, стереть из памяти? Монстр, унёсший столько жизней, не чувствующий угрызений совести и вины? Монстр, чьи лапы впились в само его существо, сплелись с ним так крепко, что ничто не сможет их разделить. Джеймс искал это прозвище упорнее всего, ведь верил, что именно оно имеет значение, большее значение чем те осколки, что остались от его души. Но имени не было. Не было ни единого намёка, что Роджерс дорожил им, несмотря на вечные восклицания в стиле «Я с тобой до конца, Бак!», «Баки! Ты должен вспомнить меня!», «Баки, в этом нет твоей вины!» и прочую чушь в этом роде. Всё, что осталось у Джеймса, ‒ это он сам, наедине с проблемами современного мира, такого чужого, непонятного. Остались и боль, и чувство вины, убивающие его по ночам. Извечные ночные кошмары, становящиеся всё мрачнее, реалистичнее с каждым разом, от которых Баки просыпался в холодном поту. Из-за них он стал спать на полу: так спокойнее, уж точно не упадешь с кровати, находясь в объятиях призраков прошлого. Не было в блокноте и злосчастного прозвища, кричащего «Убийца!», «Ёбанная марионетка Гидры!» Не было ничего. Пустота. Пустота, поглощающая растерзанную душу Баки; пустота, которую ничем не заполнить. Кому бы он мог доверять, если даже его собственный разум играет с ним? Он не хотел ложиться спать, потому что это приносило ему боль; не хотел он и бодрствовать, ведь только мысль о том, что было сотворено его руками, ввергала его в мрачные пучины самобичевания. Жизнь его разделилась на фазы: кошмары во сне, кошмары наяву, сеансы Рейнор, застрявшие где-то посередине. На часах было уже два часа ночи. Баки нехотя дошёл до ванной, с трудом отмыл с пальцев чернила. Было не впервой делать это. И пока он пытался очистить кожу от въедливого вещества, он проклинал Рейнор за то, что она посоветовала ему фиксировать все эти мысли о прошлом. Не важно, позитивные они были или негативные, главное – записать на бумаге. «Станет легче со временем, сказала она. Можно точнее проработать травмы, сказала она», ‒ ворчал себе под нос Барнс, растирая пальцы живой руки. Он настолько зациклился на образе Рейнор, что не услышал стук в дверь ванной. ‒ Не спится, Баки? – спросил Сэм, опершись о стену. Он прикрыл ладонью рот, чтобы скрыть зевок, но сонный взгляд выдавал его. – Не забудь, ты утром хотел ознакомить меня с планом действий. Тебе лучше бы выспаться, приятель. ‒ Да, я помню, ‒ Джеймс выключил воду и встретился со взглядом Сэма в зеркале. – Я уже привык, а сны… ‒ хотел было сказать он, но вовремя остановился. – А, впрочем, не важно. Иди спи уже, ‒ голос из усталого тут же стал ворчливым. ‒ Если тебе хочется с кем-то обсудить сны... то я здесь, ты знаешь. Я беспокоюсь о тебе, ‒ Сэм хотел положить ладонь на плечо Баки, но тот, отшатнувшись, направился в спальню. Сэм лишь печально посмотрел ему вслед и затем вернулся в скромную гостиную в квартире Баки.