V
28 августа 2021 г., 20:56
Miley Cyrus feat. Billy Idol – Night Crawling Depeche Mode – Dangerous
‒ Я знал, что ты придёшь. – Земо стоит к нему спиной, смотрит на основание монумента. Он кажется таким напряжённым, но готовым ко всему. ‒ А я знал, что нужно искать тебя именно здесь. – произносит Барнс, нащупывая на поясе пистолет. Голова взрывается от мыслей, от того, что должно произойти. ‒ Рад, что у нас есть возможность проститься, Джеймс. – он оборачивается; на него смотрят холодные голубые глаза. В руках Джеймса, уверенных, недрогнувших ни разу, пистолет. Гельмут лишь кивает. Он никуда не уйдёт, предпочтёт умереть здесь, у мемориала. Он вспоминает Карла: тот тянет маленькие ручки к отцу, хочет обнять крепко-крепко. Рядом с мальчиком – его мама. Дорогая Хайке, точь-в-точь как прежде, с прелестными тёмными волосами, ложащимися волнами на её хрупкие плечи. Её выразительные голубые глаза смотрят на Гельмута, не мигая. Земо невольно сравнивает её образ с Джеймсом, направившим на него дуло пистолета. Возможно, он бы стал жить дальше ради Барнса, думал бы о нём, находясь в заключении. Он бы грезил о их встречах, таких редких, что в памяти оставался лишь размытый силуэт суперсолдата, его прикосновения и саркастичные фразы. ‒ Я готов. – шепчет Гельмут, голос его дрожит. Но Джеймс медлит, заполняет всё вокруг пустотой. В его мыслях Стив, наконец говорящий что-то правильное, стóящее. ‒ Ты не убийца, Бак, и никогда им не был. – произносит тот, положив руку на плечо Барнса. Спускает курок. Он расслабляет бионическую руку, позволяя пулям упасть. Целая обойма. Глаза Земо покраснели от наступивших слёз; ему хочется обругать Барнса, возненавидеть за ложную надежду, ведь его ничто не держит в этом мире. Никто не держит. Гельмут и не думал, что тот способен на такую подлость. Он хочет поднять хоть одну пулю, вырвать из рук Барнса пистолет, выстрелить. И пока он решается, Джеймс подходит вплотную, берёт лицо Гельмута в ладони, проводит кончиками больших пальцев по порозовевшим щекам. ‒ Мы обязательно встретимся, Хель. – шепчет он и жадно впивается в губы барона. Губы его солоноватые от слёз, но Джеймс не разрывает поцелуй, только углубляет его. Слёзы бесконтрольно стекают по щекам Гельмута, но он отвечает на действия Барнса, зарывается пальцами в короткие тёмные волосы. ‒ Кажется, мне пора. – произносит Земо, нехотя отрываясь от желанных губ. Он касается правой руки Джеймса. Слегка сжимает пальцы. – Прощай, Джеймс. ‒ Мне жаль, но так будет правильнее, Хель. – отвечает Барнс; ему кажется, что он сейчас расплачется сам, но всё же держится. Он улыбается барону на прощание, уже мечтая, как он увидит его вновь, хоть и через защитное стекло.***
‒ Баки, я хотел ещё кое о чём поговорить. – произносит Сэм, совершая очередной бросок щита. ‒ Ну, валяй. – Джеймс ловит щит, пару мгновений держит его в руках, кидает снова. ‒ Дело в Земо. Думаешь, я ничего не замечаю? – Сэм, поймав щит, ставит его у дерева и садится там же. Он хлопает ладонью по траве рядом с собой, приглашая Баки присесть. ‒ О чём ты? – Баки садится, при этом глупо улыбается. ‒ Вы с ним много общались за те два дня. Сблизились, кажется. Не знаю, что он тебе там наговорил, но ты выглядишь лучше. Не таким угрюмым. Я очень этому рад. – Уилсон кладёт руку на его плечо, обнимает. ‒ Спасибо, Сэм. Мне правда лучше. Конечно, прошлое полностью не забыть, но… он помог мне кое-что осознать. Гельмут показал мне, что стоит жить ради тех, кого ты любишь. Ради близких. – он обнял Сэма ещё крепче, похлопывая по спине. – Серьёзно. Спасибо тебе, приятель. За то, что не отвернулся от меня, что дал мне шанс. ‒ Я рад это слышать. И я дорожу нашей дружбой, Баки. Они сидели молча несколько минут, но Уилсон нарушил тишину. ‒ Может, ты помнишь, что Земо сказал о Стиве? Что он один такой особенный суперсолдат? ‒ Да, припоминаю. – поджав губы, ответил Джеймс. – Это ты к чему? – Мне показалось, он солгал тогда. Или хотел что-то скрыть. Когда я остался с ним наедине, совсем ненадолго, разговор зашёл о суперсолдатах. Земо сказал, что их нужно уничтожить, а когда я спросил, что он думает о тебе, он замялся, не знал, что и ответить. Странно, да? – Сэм нервно засмеялся. ‒ Гельмут Земо не хочет меня убивать, чудненько. – Баки, смеясь, взглянул на Сэма. – Как забавно, что я тоже так к нему отношусь. Наверное, мне пора, Сэм. Спасибо за разговор и тренировку. Увидимся. – он обнял Уилсона на прощание, захватил сумку и ушёл.***
Возвращение в Рафт было не из приятных. Охрану усилили после произошедшего, но Земо это лишь льстило. Даже спустя две недели его радовало, что удалось избавиться от Разрушителей, и сейчас он медленно читал «Преступление и наказание» Достоевского. Он дошёл до главы, в которой Родион рассказал об убийстве Соне. Она просила Раскольникова пойти в полицию, признаться, очистить совесть и душу. Но тот всё ещё колебался, не знал, как ему быть. ‒ Мистер Земо, вам письмо. – прерывает его идиллию охранник. Он открывает небольшой отсек на двери в камеру, кладёт конверт. Гельмут встаёт с узкой кровати, берёт в руки конверт, ощупывает. Плотный. На лицевой стороне никаких меток нет; видимо, уже проверили, было ли там что-то запрещённое. Земо осторожно открывает, но руки его подрагивают от предвкушения. За все годы он не получал никаких писем и посылок. Некому было посылать их ему. Он разворачивает лист бумаги, второй, третий. На одном из листов различает знакомый почерк. Гельмут хватается за них как за спасательный круг и, садясь на кушетку, начинает читать. Гельмут, надеюсь, это письмо дойдёт до тебя. После нашего прощания я очень много думал о тебе. Настолько много, что ты даже снился мне. Я не мог понять, кошмар это или благословение, потому что я скучаю. Правда. Мы не успели поговорить о том, что беспокоит меня, о моём прошлом. Не знаю, к лучшему ли это, но хочу поделиться с тобой одним воспоминанием и надеюсь, ты сможешь меня понять и не посчитаешь это глупостью. Это произошло тогда, когда я в коей-той мере пришёл в себя после падения. Ничего не чувствую. Умер ли я? Или я жив, просто нахожусь в состоянии сна? И это мои размышления не только в данный момент, а в течение всего послевоенного, если его так можно назвать, периода. Чувствую ли я себя одиноким? Думаю, что нет, ведь Стив всегда рядом со мной. И я имею в виду не этого сильного и способного на все солдата, а того мальчика, поразившего меня самыми лучшими чертами характера: добротой, откровенностью, смелостью. Доброта. Что это значит для меня? Для меня – это спасение, окончательное нахождение счастья и умиротворения. Ибо он был символом всего этого, прекрасного и чистого, истинного и неповторимого. Этот слабый мальчишка, страдавший от астмы и еще ряда заболеваний, помог мне познать доброту, узнать, каково это быть добросердечным. Откровенность. С чем мог бы я сравнить эту черту характера моего лучшего друга? С рассветом, сменяющим тьму каждую ночь. Как мне казалось тогда, искренностью из всех моих знакомых обладал только он, хотя многие притворялись честными и правдивыми, не понимая смысл данных слов. Рассвет – это маленькое начало чьей-либо жизни. Сейчас солнце скрылось на востоке, за множеством розоватых от последних лучей облаков. Это был закат моей жизни, той прекрасной, безоблачной жизни рядом со Стивом, но это одновременно был рассвет чего-то нового. Смелость. За всю свою жизнь я знал только одного истинно храброго человека. Думаю, не следует повторять, кого я считал таковым. Именно Стив Грант Роджерс поразил меня своей готовностью идти на фронт, сражаться за эту страну, за этот мир. Звук спаивания металла. Именно это я услышал при пробуждении. Мое тело будто бы находилось отдельно от меня, я мог чувствовать только свой разум, который подсказывал мне, что происходит нечто странное, опасное. Я боялся открыть глаза и увидеть что-либо, ведь в данный момент все было пугающим, неожиданным, незнакомым мне. Но я переборол хотя бы этот маленький страх. Мои веки были тяжелы, но я преодолел это, приоткрыв глаза. Взор мне затмевали мои ресницы, мокрые, как будто я был под дождем очень долго, или будто бы я плакал непрерывно несколько часов. Я посмотрел влево, на свою руку. И лучше бы я этого не делал. Над моей рукой бережно трудились два человека, одетые в черные медицинские халаты, как мне показалось. Но самое главное – это была не моя рука, это был протез, сделанный из металла. При свете яркой лампы, совсем как в операционных, рука переливалась различными оттенками, от темно-серого до слепящего глаза безупречно белого цвета. Один из мужчин посмотрел на меня. Видимо, он заметил, что я в сознании. Всё плохо. Я в ловушке, в самой реальной ловушке. Я предпочел бы ловушку разума, в которой я находился с самого падения. Как вернуться обратно, упасть снова, но остаться там, на снегу? Лежать там, пачкая своей яркой кровью снежный покров? И смотреть в небеса, в вечность, в ожидании встречи с ним? Никак. Я не могу повернуть время вспять. Не могу остаться со Стивом или умереть в горах, как бы мне этого ни хотелось. Мои мечты, мои желания. Есть ли они у меня? После всего того, что я пережил? Но, определенно, мои страдания не сравнятся с душевной болью Стива, моего Стива, оставшегося одного снова. И да, я чувствую себя виноватым. Но так будет правильно. Он должен научиться жить самостоятельно, без меня. Или же я ошибаюсь вновь? Мужчина в черном халате пристально смотрит на меня, но молчит. Боится ли он? Я так не думаю, ведь я не представляю никакой опасности для него, для его жизни. И я смотрю на него. Все так размыто, но я вижу его глаза и прядь волос, темных, совсем как мои. Его светлые глаза не мигают, они будто стеклянные, безжизненные, как и мое тело в данный момент. Земо отложил письмо, не мог читать дальше. Невыносимо. Скорее всего это был один из самых безобидных кошмаров Джеймса, но на глаза барона наворачивались слёзы. Всё перед его взором размывалось, как в описанном воспоминании. Гельмут, закрыв глаза, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, но образ юного измученного Барнса всплывал перед глазами. Барон снова схватился за несчастный лист бумаги, прижал к груди. Ему словно не хватало воздуха, губы дрожали, а по щекам лились слёзы, которые он был не в силах остановить. Он вытер слёзы тыльной стороной ладони, но это не помогало. Как же он хотел оказаться рядом с Джеймсом. Обнять его крепко-крепко, вдыхать его запах, ставший таким родным. Гельмут бы говорил, как ему жаль, как он хотел бы уберечь Джеймса от всего зла, сделать счастливым. И он печально улыбнулся этим мыслям, наконец решившись продолжить читать. Хель, я долго думал о чувствах к Стиву, к тебе… ведь он – моё прошлое, а ты… ты стал важной частью моего настоящего, и я не хочу тебя терять. Я храню память о Роджерсе, обо всём пережитом, что приносит мне хоть небольшую радость. Но теперь бóльшую радость мне приносит мысль о встрече с тобой. Плевать, что прошло так мало времени, я скучаю. Мы провели вместе около двух дней, но твоих искренних мыслей, смешанных сТвой Джеймс
Джеймс ждёт встречи с ним. Эти слова грели душу. Гельмут провёл рукой по бумаге, приглаживая небольшие изгибы. Он аккуратно кладёт листы в конверт, но случайно роняет его. Оттуда выпадает маленький цветной листочек. Земо наклоняется и понимает, что это тот самый пластырь с рыжей собачкой. Впервые за долгое время он чувствует себя по-настоящему счастливым, ведь у него есть Джеймс. Есть родственная душа.***
Если ты читаешь это письмо, то у тебя хороший настрой, чему я очень рад, Хель. Я написал это спонтанно, на эмоциях, не осуждай меня за это. Вчера ночью, когда я пытался уснуть, я думал о тебе, лежащем на белых шелках. В моих мыслях ты лежишь на боку, освещённый лучами предзакатного солнца. Ты такой прекрасный, меня так и тянет прикоснуться к твоей коже, так и тянет зацеловать каждый сантиметр твоего тела, пересчитать поцелуями твои родинки. И я сажусь рядом с тобой, целую в шею, плечо; шепчу, как хочу тебя одного. Ты тихо стонешь, притягиваешь к себе, трёшься носом о мою щёку (у меня сейчас короткая, немного колючая щетина, и ты морщишь свой прелестный носик). Я улыбаюсь в ответ на твою реакцию, а ты встаёшь, ловко оседлав мои бёдра. Обвиваешь руками мою шею, не прекращаешь целовать моё лицо, а я чувствую спокойствие, умиротворение. Твои глаза так ярко сияют, и я, кажется, влюбляюсь, падаю всё ниже. А ты, словно прочитав мои мысли (которые я так неумело скрываю, да?), оглаживаешь мои плечи, массируешь, будто нарочно избегаешь то место, где кожа переходит в бионику. И всё ещё смотришь мне в глаза, твои ресницы подрагивают. Ты проводишь руками по моему телу всё ниже, расстёгиваешь мои джинсы, приспускаешь их вместе с бельём, освобождая мой член. Мы оба возбуждены, но ты тянешь время, изящно приподнимаешься, достаёшь из-под подушек презерватив и смазку. Я хочу взять из твоих рук лубрикант, но ты не позволяешь; делаешь всё сам. Распределяешь по пальцам смазку, заводишь руку назад, насаживаясь на собственные пальцы. Я придерживаю тебя за талию, наблюдаю, тяжело дыша; а ты всё дразнишься, чуть откидываешь голову, прикрываешь глаза. Ты двигаешься чуть быстрее, стонешь, и мне сносит крышу: я раскатываю презерватив по члену, добавляю смазки, притягиваю тебя к себе, помогая тебе сесть. Сначала медленно, осторожно, а затем ускоряя темп, находя нужный угол, я двигаюсь в тебе, шепчу, как нуждаюсь в тебе, в тебе всём, без остатка. Слышу твои стоны, вскрики, ты вцепляешься в мои волосы, чуть оттягиваешь (совсем как тогда, но с большим желанием), а я лишь утыкаюсь лицом в твою шею, вдыхаю аромат твоего одеколона (хотелось бы мне знать, каким ты пользуешься, ведь пахнешь ты до невозможности вкусно и желанно). Я чередую медленные толчки с жёсткими, резкими, и ты бормочешь моё имя, бормочешь так, будто больше ничего не имеет значение. А на моих губах застывает твоё. Я всё повторяю «Хель», схожу с ума от того, что ты так близко, и я чувствую себя счастливым. Поднимаю голову, целую твой подбородок, губы, рвано и горячо, а ты переходишь на родной язык, заковианский, шепчешь такие грязные словечки, что мои щёки краснеют ещё больше. Ускоряюсь снова, полностью тону в чувствах. Чувствую, как твоё тело напрягается, а мгновение спустя ты обмякаешь, ложишься мне на грудь. Твои волосы растрёпанные, влажные, и я, опустившись на подушки, провожу пальцами по твоим порозовевшим щекам, перехожу к волосам, убираю выбившуюся прядку. Ты улыбаешься мне, а я тебе. Помогаю тебе лечь на спину, вытираю следы нашей страсти, ложусь рядом. Ты всё ещё улыбаешься, а я любуюсь тобой. Понимаю, что теперь ты – мой, а я – твой. До конца. Лицо Гельмута пылает от возбуждения. Всё, о чём он может думать сейчас – это то, как он будет перечитывать письмо снова и снова, наслаждаться каждым предложением, каждой фразой, каждый словом. Он не сразу обращает внимание на сигнализацию, шум голосов заключённых, топот охранников тюрьмы. Барон оглядывается в панике, не понимая, что произошло. ‒ Ну здравствуй, Хель. – слышит он за спиной, оборачивается. Перед ним стоит Барнс, на нём фиолетовая балаклава. Его балаклава. – Я же говорил, что мы встретимся.
