Златобокие яблоки

Глухой стук топора ритмично вспыхивал неподалеку от белых ушей даочжана. Он сидел с ровной спиной и безмятежной улыбкой, вслушиваясь, как от настырного солнечного плетения света бранится милый друг. Эти ощущения, щедро кормившие жадность слепого мира Сяо Синчэня, были сухими и шершавыми, как шелуха лука. Еще немного — острой мыслью — даочжану представлялось, как литое, восторженно сильное тело делает замах топором, как хмурится чужой, жесткий росчерк бровей, как сходятся тонкие ключицы под спелым кадыком, и где-то вянет, иссыхая, жирная капля пота — может, на виске или на твердой груди. И черный уголь глаз под ресницами — веселый, хитрющий. Ловкая живость, ничего лишнего. Свежесть запаха древесины, собственные фантазии убаюкивали беспомощность Сяо Синчэня, и он едва ли не дремал под приветливым, жарким небом, истекающим светом солнца. Милый друг внезапно замолчал. Глухость его действий смолкла тоже, усталая, требующая отдыха. И под ноги Сяо Синчэню весело кинулось голосом — чуть хрипловатым: — Хочешь шутку про бревно, даочжан? — Да, — не раздумывая долго, улыбнулся Сяо Синчэнь. Он встал, принимаясь собирать острые поленья. Они кололи белоснежную стать его рук, и это было последним, на что он обращал внимания. Сейчас он хотя бы мог помочь этим — складывать нарубленные дрова под специальный навес, чтобы их не окатил внезапный, густой дождь. Ему казалось, что этого мало, но к топору подходить он, все же, не решился — да и милый друг его не подпускал. «Работа эта требует исключительной прозорливости», — хихикнул он накануне, и даочжан со смехом с ним согласился. — Так вот, шутка про бревно! Шутка о тебе, даочжан… — Ты!.. — тут же вскинулся сконфуженный Сяо Синчэнь. Только поднятое полено гулко царапнулось об землю, свалившись из задрожавших от смеха рук. — Иди сюда, иди! Тот вогнал топор в колоду — звучно, сытно, резко — и что-то жалобно, жалостливо затрещало. И пошел. Сяо Синчэнь присосался слухом к его шагам, но те почему-то отдалялись. — Куда же ты? — весело позвал даочжан, но ему ответили тем же: смехом. Милый друг, дурачась, уходил от него, стоило только Сяо Синчэню сделать шаг навстречу. «Он хочет поиграть? Мальчишка!» — с восторгом подумал даочжан и не нашел ничего лучше, чем броситься за ним в погоню. О, это было так упоительно хорошо! Сяо Синчэнь, оглушенный бегом, испещренный подзадориваниями милого друга, его совершенно глупым, тоскливым ребячеством, залился хохотом, не выдержав и пары-тройки кругов. Он вцепился в только что пойманное, бойкое, полуголое, бесстыже горячее тело, обвил руками, будто белой веревкой, да повалил наземь. Они больно стукнулись острыми гранями тел друг о друга, но тут же влились в обоюдные объятия, как молоко в кувшин. Ни один из них не собирался прекращать пустозвонно смеяться, и вскоре они покатились по молодой, такой же глупой траве, не прекращая тереться друг об друга, будто сладкие клёцки в рисовом вине. Пряно запах мир: нос Сяо Синчэня ткнулся в жаркое, сильное и живое. Ровные, взращенные на ручном труде мышцы перекатились под его губами, и милый друг подгреб даочжана под себя. В лоб тут же ужалили остервенелым поцелуем, на что пришлось обвить неуемного юношу и руками, и ногами, успокаивая. — Вцепился, как блоха, — осведомили даочжана в волосы. Чужое острое, дикое дыхание обваляло шею в мурашках искусно и быстро, заставив поежиться. Все тело милого друга, находящееся над ним, билось сладко от бега, с такой живой прытью, что Сяо Синчэнь обнаружил себя, будто под бушующими солеными волнами. Он обнял еще крепче, не усмиряя — распаляя, разжигая. На его жар отзывались жаром — необузданным, почти звериным. Милый друг весь был — огонь, из боли и жил, и шрамы у него будто вшиты под кожу, как неряшливые грубые строчки. И этим он — красивый. Этим — сводящий с ума. Никогда еще Сяо Синчэнь так близко не подходил к совершенно иному, обычному, простому, тому, что и звалось жизнью. Очищенный экстракт, без лишнего, лишенное всякой возвышенной чепухи — голое и суровое, истинное, без прикрас. И это ему нравилось. Эта обнаженная суть самого мироздания ему нравилась. — Ты уж определись: блоха я или полено. — Да ты!.. Невозможный! Слов на тебя нет, — вытащил милый друг из себя, выжег прямо по ушной раковине даочжана вкрадчивым шепотом. Он заполз в мозг, как дурман, поселил внутри суматоху. Истаяло по телу невинной жаждой. Его принялись целовать в шею и скулу — с грубой нежностью, как умели. — А ты… — выдохнул Сяо Синчэнь, прерываясь на мягкий намек, — не словами. Его фраза оборвала действия милого друга, словно перерубила нитку. Тот замер, задохнулся, истолковав жар и слова даочжана по-своему, что и выдал ухмыляющимся: — Испорченный, как редька, даос! — Теперь еще и редька? — засмеялся Сяо Синчэнь, мягко уперев руки в чужую, волнующуюся дыханием грудь. Милый друг так быстро дышал, а его сердце… Там, под ребрами, просто сходило с ума, грызло нутро. Даочжан приласкал его, как мог — рукой и улыбкой, целуя в разгоряченный, шумный нос. Сяо Синчэнь вовсе не думал о том, чтобы продолжить их забавную игру так, прямо на земле, предпочтя какую-то иную обстановку, а его вдруг схватили жадными пальцами за кожу под одеждой, вползли под белые складки, как вода, разволновали огнем. Будто сжали пульс, перекрыв дыхание, и Сяо Синчэнь оробел. Его сопротивление, если оно и было, угасло, потухло и сжалось. — Не тут же? — невнятно спросил он. — А кто нас тут увидит? — весело хмыкнул милый друг, и его голос, его запах, его дыхание… Темнотелая слепота, взвизгнув, отступила, раскрывшись ярким, вязким и глубоким. Холод опрокинутой на спину даочжана земли, ни капли не остудил мысли и тело. — Даже ты нас не увидишь, даочжан. Сяо Синчэнь оглушительно засмеялся, решив, что это — действительно точка в их разговоре. Он подумал о том, как будет удивлен этот голос, этот невозможно чувственный рот, если прижать милого друга к земле лопатками самому, и даочжана окатило возбуждением топко и горячо. И он без промедления это сделал.