Златобокие яблоки

Милый друг что-то принес. Толстое, с круглыми боками, напитанное солнцем, теплом и сладостью. Сяо Синчэнь мягко погладил поверхность, улыбаясь, но все еще не понимая, что это. — Это арбуз, даочжан. Пробовал такие? — неторопливо произнес милый друг, приглаживая поверх корки и пальцы Сяо Синчэня. Тот от этого склонил голову, смущенный таким вниманием и касаниями средь бела дня. — Признаться, никогда прежде не доводилось. Это было весьма изнуряющее лето, и даочжан, разгоряченный жарой, был рад любой еде, в которой было много влаги. — Должен быть сладким, что аж задница слипнется! — воодушевлено произнес милый друг, хлопнув по спелому боку арбуза. — Так что много не ешь, даочжан. Он засмеялся, подхватил плод и поспешил унести его в прохладное место, чтобы подать под вечер приятно остуженным. По пути его окликнула А-Цин. — Небось гнилой! — хмыкнула она, раздраженно, привлекая внимание, постучав по полу бамбуковым шестом. — Гнилой тут только твой язык, — мигом ответил ей голос милого друга, и они вновь ввязались в бессмысленную перепалку, которую Сяо Синчэнь сопроводил вздохом. Он подкатил рукава и взялся за нехитрый, быстрый и легкий ужин. После ужина и мелких домашних работ, все трое уселись на крыльцо похоронного дома, под навес, оберегающий от иссушающе горячего вечернего солнца. Оно вязалось жаром, будто костер, и дышать порой было тяжело. Милый друг сам разрезал арбуз — тот забавно, нежно трескал коркой, потревоженный умело наточенным ножом. Сяо Синчэнь с некоторым трепетом поднес к губам край своей доли, и по ним мазнуло холодным и сладким. Приторная мягкость хрустнула под зубами, растеклась во рту, как весенний, морозный ручей среди оттаявших полян. Рот замерз, и горлу стало весьма прохладно, но зато всему телу — хорошо. Даочжан улыбнулся, от души поблагодарив милого друга, но тот, чавкая на пару с А-Цин, кажется, не услышал. Они были весьма поглощены своим делом, и Сяо Синчэнь решил их не беспокоить, доедая свою долю и потянувшись за следующей. Арбуз уже весь был нарезан, что было весьма удобно и предусмотрительно к двум слепцам. Стоило позже поблагодарить милого друга. — Даочжан, только не ешь семечки! — тут же заволновался он, как только Сяо Синчэнь примерился, где бы ему откусить еще. — Если съешь хоть одну… На сносях окажешься! А-Цин издала какой-то шумный звук, милый друг внезапно забранился, и весь мир, до этого скованный очарованием вечернего отдыха, внезапно пришел в движение, завозился, как ленивый кот. Сяо Синчэнь молчал, раздумывая — очередная ли это шутка. — Что за бред ты мелешь, паршивец? В это даже дети не верят! — подала голос А-Цин. — Могла бы мне и подыграть! — обиженно отозвался милый друг, фыркнув. — И мы бы вдвоем посмеялись, как наш блаженный даочжан через пару недель жаловался нам на тошноту и шевеления в животе. — Он же не такой… Не такой глупый, как ты! — Ничего ты не понимаешь, Слепышка. И вообще — даочжан, вон, молчит. Явно проглотил уже десяток и стыдится сознаться. — Нет, нет, — мягко улыбнулся Сяо Синчэнь. — Я подумал, что, возможно, это какие-то местные поверья. Мир полон различных таинств, удивительных и порой немыслимых, поэтому я не берусь судить сгоряча. Так все же, это — шутка? На мгновение все затихло. Сяо Синчэнь неуютно поерзал, спекшись под молчанием своих друзей. — Ну, конечно, даочжан, — бросила А-Цин кисло. — Никто в здравом уме над тобой бы так не пошутил, кроме этого наглеца! — А ты все никак не угомонишься? — разозлено спросил милый друг. — Боишься, что у даочжана больше шансов стать брюхатым, чем у тебя? — Да как ты!.. — опешила она. — Да что хорошего в том, что бы кого-то таскать в своем животе да еще этому и радоваться. Что бы кто-то… во мне шевелился! Бр-р!.. — Тебе не стоит переживать, — тут же ласково произнес милый друг, будто обратившись к любимой сестре. — Единственное, что может зашевелиться в твоем животе — это паразиты. Сяо Синчэнь при этом дожевывал уже третью долю арбуза и смешливо фыркнул, едва не подавившись семечками. Те, скользкие, влажные, забрались под язык, и даочжан неловко сплюнул. — Не ссорьтесь, — произнес он с плавностью. — Уверен, А-Цин, если захочет, станет прекрасной матерью. Доброй, чуткой и очень смышленой. У тебя дитя точно бы не забаловалось. Милый друг насмешливо фыркнул и тут же, хихикая, объявил: — Покраснела, как маков цвет. Ты чего это удумала? На даочжана, Слепышка, засматриваешься? — А что? — с жаром ответила она. — Сам на место его невесты метишь, а? То-то я думаю, чего это ты умасливаешь его подарками, дом прибираешь, на ночную охоту с ним таскаешься, не отлипнешь никак, репей! — Ты на что это тут намекаешь? — с подозрением спросил милый друг. Сяо Синчэнь же слился лицом с краснотой арбуза и сидел тихо, больше в разговор не влезая, но покусывая сочную, сладкую мякоть с прежним аппетитом. — Что я веду себя, как девка какая-то? — Не намекаю, — хмыкнула А-Цин, — тут уж и без намеков все ясно. — Да будет тебе известно, — вновь кинулся в перебранку милый друг, при этом он взял Сяо Синчэня у запястья, потрясся его рукой, как толстой и длинной морковью, — что будь я девкой, схватил бы даочжана и детей ему бы начал нести. — Ну и мерзость, — осведомила его А-Цин. Сяо Синчэнь как-то вяло, мысленно с ней согласился, но особо в эту мысль углубляться не стал, беря… еще одну долю. Вкусный, водянистый плод пришелся весьма ему по душе, и он, наивно думая, что всем достается равное количество, резво укусил сахаристое навершие. Даочжан подумал, что последние слова милого друга были уж очень смущающими, но смущаться не стал — был занят отплевыванием семечек подальше. — Да у нас, знаешь, какие дети были бы! — не сдавался милый друг. — Наполовину уроды из-за того, что их отцом был бы ты? Милый друг, взъярившись, полез выяснять в словесном споре свою правоту, А-Цин не упустила возможности доказать свою, и все это опять затянулось в долгое, полное сквернословия, почти рутинное пререкание друг с другом. Сяо Синчэнь никак не мог их разнять — в горячке спора они не слышали ни его, ни друг друга. Он пришел к хорошему выводу, что стоит, пожалуй, умыкнуть еще кусок арбуза и на этом закончить. Торжество вечера почти сменилось чернобрюхой ночью, наверное, уже высыпали первые звезды — как желтое просо в смоль. Даочжан затосковал по ранее излюбленным видам, но остался безмятежно спокойным, перебирая в памяти все встреченные им закаты и рассветы. Ласковая, тягучая боль обволокла Сяо Синчэня, ему было хорошо и плохо одновременно. Понимание своей вечной слепоты, ее принятие стали бескомпромиссными и суровыми. Ему вспомнилось прошлое, но даочжан не сравнивал его с настоящим, а принимал все смиренно и просто, как умел. Мысли, однако, с него сдернули, как намокший плащ, — резким и громким голосом милого друга: — И вообще! Настоящий мужчина делает, что хочет! Хочу — убираюсь. Хочу — на рынок хожу. Хочу — готовлю! Хочу… Что хочу, то и делаю! — Только делай подальше от моих ушей, поганец! — Вам не надоело упражняться в остроумии? — ненавязчиво поинтересовался Сяо Синчэнь, обращая внимание споривших на себя. Те примолкли, обдумывая. Кто-то из них тяжело вздохнул. — Ладно, Слепышка, твоя взяла, только отвали, — буркнул милый друг. Даочжан улыбнулся, качая головой. Какие же они… Так ему дороги! Ему остро-остро, до зуда под кожей, захотелось их обнять. Сяо Синчэнь почти потянулся, желая раскрыть свои мягкие, влажные на концах руки для объятий, как его прервал удивленный голос: — Кстати… а где весь арбуз? Тут осталась только кожура! И Сяо Синчэнь робко, совершенно пристыжено замер.