Златобокие яблоки

Однажды, посреди ночи, Сяо Синчэнь завозился под тонким одеялом. Стояла темная духота, пропитанная светом звезд и жарой последнего летнего солнца. Даочжан попытался вылезти из цепких рук милого друга — одна их них, горячая, будто вскипяченная, придавила его обратно тут же. — А жопа не треснет столько ебаться? — ворчливо и сонно поинтересовался он да сгреб даочжана в охапку, как белье, зевая. — Давай спать! Сяо Синчэнь, засмеявшись, настойчиво полез обратно, к краю кровати, и всё — задвигалось, заерзало, заскрипело. — Душно, — произнес даочжан, будто оправдываясь. — Хочу прогуляться. Наскоро найденные ткани укрыли его плечи, обласканные и тонкие, нежные и липкие. Милый друг, бранясь и бормоча что-то нелепо бессвязное, вытащил себя из постели тоже и решительно присоединился. — Один не пойдешь, — сказал он просто, без излишеств, натягивая сапоги. Они тихими тенями проскользнули мимо спящей А-Цин. Вышли за ворота похоронного дома, следуя по млечной поступи луны, безмолвные и ленивые в своей сытной дреме. Жаркая летняя ночь разлилась над ними. Небо нависло низко, отяжелело — массивное и разбухшее от звезд, словно от желтобоких яблок. — Звездный свет истекает, будто мед — ярко и золото, — усмехнулся милый друг. Сяо Синчэнь не ведал, куда они шли, но ему это было неважно. Стало прохладнее и легче дышать. Он не рассчитывал на компанию, но бесконечно был за нее благодарен. Обласканный чужим вниманием, будто шелком — от этого надсадно стучало в даочжановой груди. — В последний месяц лета всегда очень звездно, — улыбчиво произнес Сяо Синчэнь. Он запрокинул голову к небу — и, очевидно, увидел только тьму. — Жаль, что я больше не вижу звезд. Между ними повисла тишина — хрупче и интимнее, чем после телесной близости. Никто из них не проронил ни слова, напуганные тем, что они выносили на обсуждение редко, вхолостую. Не было нужды говорить о непоправимом, физическом, когда сплетались их души и мысли, здесь, под таинством звездной пыли. — Да кому нужны эти звезды! Бестолковые и белокожие. Мучные крупицы. — Из них можно сложить созвездия, — даочжан, улыбчивый и неизменно тихий, мягкими пальцами провел по небу, будто зачерпывая то — как воду. Да брызнул в милого друга: — Ты какие-нибудь видишь? — Созвездия? — прыснул милый друг. — С чего ты взял, что я научен подобному? Может быть, я вижу просто россыпь белых точек. Россыпь белых точек. Конечно. Отчего-то, где-то, как-то заболело. Неряшливое, забытое, утерянное. Милый друг это заметил, и рука его схватила даочжана, будто тот собирался слиться со звездами, и потащила. Куда — да неважно! Ломанные, исцелованные светом луны изгибы даочжанова тела тут же утонули в травах. Милый друг сел возле. Его горячая рука все еще не отпустила ладонь Сяо Синчэня — бережное касание, нежное. Что-то странное произошло с милым другом, не его это чувство, он так не умел — не умел быть нежным аж до горечи. Это было не его, чужое, даочжаново. Впитанное за долгие годы рядом. Где-то там, над ними, было вышитое звездами небо. Они обнаженные, обглоданные до белых костей — и забытые в неловкости отданной жертвы. Красиво трагичные, как слезы. Да только Сяо Синчэнь перестал уже помнить и первых, и вторых. Иногда вспыхивало, украдкой: сочащаяся трупным белым светом ночь, то холодная, как Шуанхуа, то горячая, как боль. Иногда — никакая, как равнодушие. Отполированные крупицы света, щедро рассыпанные над головой Сяо Синчэня — где-то там, далеко, и им хорошо, они все помнят. — Науки во мне, чуть больше, чем в дикой псине, — засмеялся милый друг хрипло. Он что-то скрывал, изнеженный, израненный. — Но… Его пальцы коснулись даочжановой раскрытой ладони, надавливая в разных местах с особым усилием. Не больно, не хорошо — жалобно. Горько. Эти пальцы что-то чертили — неаккуратное и неправильное. Догадавшись, Сяо Синчэнь весь обратился в беспомощный, глупый, немой крик. Ему разорвало изнутри грудь от осознания того, что делает этот человек. — Это созвездие лебедя, — сказал он просто, будто только что одним духом не выкурил даочжаново сердце дрожью, через горло. Сяо Синчэнь, не в силах и слова произнести, задрожал. Мягкое черчение на коже, тихий трепет уснувшего мира, оголенное и дикое, прирученное к ладони. Оно прилипло ясной чернотой, и Сяо Синчэнь заплакал душой. Скорбь, молчаливая и интимная, как слезы, пролилась за ворот — даочжан захотел видеть. Глупо, эгоистично, болезненно, бестолково умоляя темноту отступить, он захотел видеть. Прямо сейчас он был готов отдать за это слишком многое: чтобы увидеть человека напротив, рисующего ему на ладони карту звездного неба, с ошибками и неточностями, с кроющей бранью и исступленной нежностью. Чужие пальцы были яростными, а Сяо Синчэнь — вылизанным этой преданностью до самых основ души, до самой человеческой сущности. Его любили больше, чем он мог представить. Больше, чем мог впитать. В нем нуждались. Слова сейчас были бы излишни и лживы. — Ты и сам похож на лунного лебедя. Белый, едва ли не мерцаешь. И нос твой — как клюв. Всё, на что хватило Сяо Синчэня — раздуть крылья носа, будто оспаривая утверждение милого друга. Но с ним никто не стал спорить. Мир молчал. Утонувший в темном оцепенении, тихий и торжественный, внимающий безмолвным клятвам. — Видимо, за сегодня у меня появилось любимое созвездие, — только и смог выдохнуть даочжан. Он не мог прийти в себя, он рыдал — кроваво, мучаясь и мучая свое сердце. Этот человек ворочал его нутро, как хотел — бесстыдный, бессовестный. Любимый, родной, нужный. — Я его запомнил, — заворчал милый друг, будто то стало ему врагом. — Запомнил и смогу вырезать его на тебе даже, когда небо исчезнет. И снова попало в сердце, там застряв, надсадно заныв. На что еще был готов этот человек ради него? Порой даочжан захлебывался от невозможности сказать, как сильно он любит, как сильно он благодарен. Как сильно он… — Какой же ты!.. — восторгающееся воскликнул Сяо Синчэнь. — Какой? — Всякий! Разный! Я люблю тебя, — закричало даочжаново, опухшее сердце. Ему стало так тесно в груди, едва ворочаясь, оно лезло через горло, нос и провалы глазниц. — Любишь? — переспросил тот, и голос его треснул еще в горле. Сломался. Осыпался. — Меня? Даочжан, любишь? Даочжан? Меня! Теперь задыхался и милый друг. Он принялся целовать Сяо Синчэня, куда угодно, кроме губ, и в его исступленных поцелуях пролегло больше боли, чем в ударах клинка. — Даочжан! — кричал он шепотом. Он тянул это слово, эти странные, нещадные звуки — то нараспев, мелодично, то быстро, четко, ясно, как оклик, то таинственно, как заклинание. Он не мог определиться, как обратиться к Сяо Синчэню лучше, теплее, чтобы коснуться у сердца, чтобы схватить то острыми пальцами и вычертить уже на нем, красно-кровавом, россыпь звездной суеты, безликий восторг верности. Ему ничего больше было не надо — Сяо Синчэнь был с ним, рядом. Любовь — бесконечная и горячая, выливалась из даочжана в ответ на эти слова. Заливала весь мир вокруг, вспарывала тьму, как луна — все было ярко, светло и громко. Травы отозвались редким ветреным плачем. — О, даочжан! Позволь мне, даочжан, — милый друг что-то зашептал. Еще безумнее и преданнее чем до. Зашептал, знойный, тяжелый и сиплый, с надрывным воем сердца. — Позволь… Даочжан, позволь, я… Он что-то хотел. Чего-то просил. Непонятный и сам себя непонимающий. Но ему — этому дикому человеку — Сяо Синчэнь позволил бы всё. Он познал даочжана до дна, да тот и дальше бы милому другу позволил. В памяти прострелило каждодневное: положить себя возле дорогого друга, дрожать уголками губ и думать — какой же он очаровательный. Дорогой. Сердце прется в белозубой суровости ребер. В разуме ежеминутное: люблю. Щекотно. Пальцами — по бедрам, ладонью — у колена, да поцелуем, жарким — в тазовую кость. Весь даочжан — белоногий, тонкорукий, черноволосый, вспоротый чужим ртом и касаниями — для милого друга. Тот зарычал в глухом омуте трав. Тело его оказалось куда откровеннее, чем он сам. — Позволь, позволь, — все еще упрашивал милый друг, будто от этого зависело что-то важное. — Больно не сделаю, только позволь… Не страсть плоти кричала этим голосом — а страсть души. Отчаянная жажда сердца. Даочжан никогда не отказывал милому другу, позволяя трогать свое тело, любить его, наслаждаться и работать с ним, как с магическим артефактом. Сяо Синчэнь не был зажат, восторженно открыт, великолепно обнажен, оставаясь нагим не только телом, но и душой. Ему нравилась эта мятежная, первозданная, звериная страсть милого друга. Что-то внутри, тщетно скрытое, отзывалось на нее, не менее голодное, жадное, глубокое, что позволяло им чувствовать друг друга, понимать без слов и лишних реплик. Они оставались так обнажены друг перед другом, что это выходило за грань доверия и близости, превращаясь в соитие душами. Порой Сяо Синчэню хотелось орать от звериной тяги — неуместной и неуютной, будто он становился животным. Что-то с него спадало, отваливалось, позволяя заглянуть в сердцевину, обнажить и очистить то, что Сяо Синчэнем и являлось, то, что не вливалось и не входило в скромное, обласканное невинностью и белым хлопком «даочжан». — Конечно, — с жаром отозвался Сяо Синчэнь. Его чистота стаивала, как кипенные одежды с плеч. Обнаженный и дрожащий он оказался под милым другом, внимающий его касаниям и горячке. Сейчас даочжан подумал, как сильно ему хотелось узнать лицо над ним, целующее его так безнадежно, но он знал только тело: раздетое, разгоряченное, четко проводящее границу между миром и самим Сяо Синчэнем. Жилистое, с вкраплениями шрамов, ненавязчиво, слабо доверчивое. Хищный разрез глаз и рта да острые губы. Сяо Синчэнь без каких-либо оговорок подпускал к своему телу того, кого давно уже пустил в душу. А милый друг, нацеловавшись с бледной даочжановой кожей, свел ему бедра. Плотно сложил колени, как палочки для еды, ловко и высоко, до забавности задрав. Между ними толкнул жаркое, твердое — будто горячим углем из печи — и, ах… Удовольствие — оголенное, откровенное, открытое — опрокинулось в даочжана, как в сосуд. Чужое возбуждение ластилось между его бедер, к низу живота, а затем — еще раз, еще, еще. Изнемогая от страсти, от любви, от печали, весь в слезах от таинства интимной близости, Сяо Синчэнь плакал. Жалкий, в крови, отданный в жертву черноротой ночи, проглоченный звездным светом, травами и ветром. Голый до костей, обглоданный до нервов — горчащая откровенность. Едва прирученный к жару и внутри, и снаружи, тихий и восторгающийся. Бессвязные ошметки мыслей — и жар, жар, жар! Объятое, охваченное пламенем, и Сяо Синчэнь в нем тонет. Выклевывая шорохом, дыханием, шелестом у висков, остервенело рвущее жилы. Все это — для него, для даочжана. — О… даочжан! О-о!.. — милый друг вытянул этот звук, будто хлебнул огня. Сяо Синчэня ошпарило, замутило. Им не нужно было говорить, заполнять куцыми словами пустующее пространство — Сяо Синчэнь прекрасно слышал чужое сердце, уважительно внимал чужой душе. В конце концов, никакие слова в мире не могли передать то, что говорило ему тело милого друга, вкрадчивые, хищные движения и этот пронзительный, животный жар горячки, все то, что вплелось в ритм их близости, стало интимной мелодией, которую знали лишь они. Упоение страсти, а сколько безлико восхитительного томилось в нем. Иссушивало до костей, до основ души. Они закричали — оба. Иступленные, глупые, ослепленные. И их не услышали ни боги, ни люди, ни звезды. Сяо Синчэнь схватился за милого друга, пальцами — за теплую, будто берег у реки, взмокшую спину. Его спина сейчас — единственная твердость посреди этого черного, жаркого хаоса. Даочжан тянет всхлип, его обнимает милый друг и дрожащая ночь, обливает кипятком и нуждой, абсурдной, вопиюще ничтожной. Он ощущает себя прелым, мокрым, будто опад. — Белотелый ты, даочжан, как звезда, — засмеялся милый друг, вернув реальность на место. Сяо Синчэнь не мог говорить — усмирял слезы и ранимую нужду в этом человеке. — И ноги твои, белые, на моей талии выглядят отрадно. Я бы носил их вместо пояса. Дочжан улыбнулся, ровно, устало засмеявшись. Милый друг чудился ему сейчас величественным и красивым в теплых объятиях ночи. — Спасибо, — вытащил дорогой друг из себя, словно для этого перевернул нутро верх дном. Это была горькая благодарность — в ней было слишком много всего. А тяжелое, летнее небо, доверху наполненное звездами, острыми и пронзительными, чутко следило за ними, редко мигая.