Златобокие яблоки

Сяо Синчэнь заканчивал убирать со стола после неплотного завтрака, когда на кухню вошла А-Цин. — Воды в колодце нету, — стукнула она бамбуковым шестом по полу, привлекая внимание. — По дну шкрябает. — Как это нет воды? — тихо удивился Сяо Синчэнь. — Не волнуйся, даочжан, — тут же лениво протянул милый друг, прекратив грызть яблоко. Он сидел рядом — неизменный, прочно присутствующий возле, как слепота. Извечные спутники Сяо Синчэня: милый друг и тьма. — От жары вода ушла, а вот колодец — придется чистить. Даочжан понятия не имел, что скрывается за этими словами, поэтому послушной, белой тенью двинулся за милым другом на задний двор. На улице уже который день стояла жара, пропекшая мысли и тело, как тесто. Двигаться — и тем более работать — было сущим преступлением, хлопотным, суетливым действием, на которое приходилось толкать себя через силу. Даже даочжан, всячески избегавший пустого сидения на месте, присмирел и угомонился, больше времени уделяя своим мыслям и людям, с которым жил. Милый друг от этого был в восторге — или Сяо Синчэню так казалось. Они склонились над черным зевом колодца — слепой и зрячий, и на них дыхнуло жадной, мерзлой прохладой воды и камней. Милый друг что-то забормотал, брякнуло об дно ведро — всплеснуло, но тихо и несильно, заерзало жестяным боком по шершавому. Звук вышел робким и надсадным, будто пересохшее горло требовало воды. — Ну и… — витиевато ругнувшись, милый друг вздохнул злостью. — Дохрена же работы нам предстоит, даочжан! Колодцы когда-нибудь чистил? — Я? — удивлено спросил Сяо Синчэнь. — Не доводилось, милый… — Понял, — перебили даочжана. — Тогда раздевайся. Сяо Синчэнь открыл рот и не нашелся, от удивления, что и сказать. На дворе стоял день, жаркий и выспевший, земля пересохла, травы — полегли. А ему предлагают такое… — Но, послушай, разве мы не собирались разобраться с колодцем? — осторожно уточнил он. Ему в ответ — насмешливое фырканье, мгновенно обернувшееся высоким, ребяческим смехом. Густым и плотным с — наверняка теплых — губ. — Для этого и раздеваемся, — сквозь хохот произнес милый друг, и даочжан порозовел уже не от жары. — Кому-то придется полезть вниз. Да и тому, кто останется, придется несладко. Ребенком я пару раз чистил колодцы — дело это паршивое, даочжан, грязное. Весь перепачканный в иле… Приходилось сдирать с кожей. Ладно, мои одежки — но у тебя-то всё белое, невинное! Неустанно поражаясь тому, сколько пришлось переделать работы милому другу в прошлом, Сяо Синчэнь доверчиво и безмятежно снял верхнее и лишнее с огромной радостью. Так стало значительно прохладнее. — Давай я вниз, — улыбчиво предложил милый друг. — Ты все равно белоснежный весь. — Мне снять еще? — Да ты и кожей белоснежный! — Кожу снять не могу, — улыбнулся Сяо Синчэнь и все-таки разделся по самые штаны. Нежное солнечное тепло тут же принялось лизать торс, прилипая россыпью мурашек. Редкий ветерок забирался под руки и холодил у ребер. Милый друг восхищенно охнул. — Красивый ты, даочжан, — восторженно скомкал он. Его сухие, горячие пальцы коснулись даочжанова тела, мазнули под ребрами, этим касанием будто зажигая сухую лучину.  — Благодарю тебя за… такие слова, милый друг. Я польщен, — от комплимента сладко потянуло у сердца. Эти ощущения, вкусные, обильные, забрались под кожу, под вены. — К своему стыду, слишком сильно. Даочжан давно уже позабыл — абсолютно всё, от чернильного росчерка прямых волос до белой узости стоп — в себе. Добродушная забывчивость, напоминающая о горечи жертве, не переходящая за грань сочувствия со стороны милого друга. Он никогда не позволял себе расщедриться на жалость к доброму слепцу, а Сяо Синчэнь и помыслить о подобном в отношении себя не мог. Про глупую, унизительную жалость он и вовсе забыл. Что и неудивительно, живя возле того, кто и словом — только глупой шуткой — об этом не напомнит. — Да разве ж это слова? — усмехнулся дорогой друг. — Давай я лучше скажу! Кожа у тебя белая и сладкая, как сахар. Волосы — густые и черные, как земля. А губы… Сяо Синчэнь слушал внимательно, трогательный и нелепый в своей жажде познать, какой он в глазах милого друга. У того голос упал до тихого шепота — мягколапого, вкрадчивого, невозможного. Горячим вспыхнуло у ушей, будто с обеих сторон зажглось по солнцу. — А губы? — даочжану пришлось потянуться ближе, чтобы расслышать. И его — глупого от радости — поцеловали кратко, но томительно. Лихорадочно, царапая губы суховеем. — А за твои губы — палец бы отдал. Не меньше! Захотелось рассмеяться, но к его губам вновь прицепились — жадно, ловко, будто желая испить через рот сердце. Они целуются стоя, и даочжан жмется задом к высокому каменному укладу колодца, держась за него то ли пальцами, то ли ладонями, то ли мыслями — целуются, стоя и шатаясь в этом бессмысленном пространстве, и горячие губы ослепляют Сяо Синчэня повторно. Мир извне остывает и вспыхивает огнем дня уже под кожей, внутри — будоражит от самых стоп до кончиков ногтей, пригретый и перегретый, исцеляющий. Хочется что-то сказать, но в голове ничего, только к пальцам тянется вязким холодом воды. Мысли бродят, как молоко, и скисают — оставленные под жарой полудня. — Ну что… — наконец, оторвавшись, хрипло выспрашивает милый друг, будто бы Сяо Синчэнь сейчас может его слышать и слушать. — Кто полезет вниз? Учти — здесь, наверху, работа будет посложнее. — Меня не страшит серьезная и сложная работа, — качает головой даочжан. И кивает. — Что нужно будет делать? — Да ничего особенного, просто поднимать ведра с тем, что там внизу нанесло. Опрокинешь прямо тут, возле, а я потом обнесу вокруг колодца, укреплю, чтоб не просело. Еще, знаешь, насколько лет хватит! Нам — за глаза. Сяо Синчэнь этим словам улыбается открыто и смело, словам странным и тревожащим сердце пустой надеждой. Милый друг собирается остаться здесь — и насколько долго? Они прожили вместе уже не один год, но с каждым приходом теплой весны даочжана, будто изморозью, холодит мыслью, что милый друг вот-вот исчезнет в погоне за извечной заклинательской славой — величественной и мифической, как дракон. Что бы ему тут делать, проживая свои дни в кричащей, скромной нищете рядом с двумя неродными ему людьми? Но милый друг оставался рядом — ненасытный к ласке даочжана и жадный до конфет с его ладоней. — Начнем? — тут же бегло вырвали Сяо Синчэня из мыслей. — Боюсь, что можем до вечера проторчать здесь. Получив на свой вопрос кивок, милый друг тут же куда-то делся. Он стал стаскивать к колодцу различные инструменты и предметы, что-то то и дело перетиралось в его руках, умелых и ловких, падало к даочжановым ногам, звенело и громыхало. Что происходило — даочжан не имел понятия, кроме, разве что, самого очевидного: дорогой друг с бранью опустил деревянную лестницу в шахту колодца, но та оказалась слишком коротка. — Если я там умру, — весело отозвался он, сбивая лестницу еще на несколько ступенек, — то воду не пейте — будет отравлена. Слепышку то не жаль, а вот ты… — Я приложу все усилия, чтобы тебя достать, тебе не стоит волноваться на этот счет, — улыбнулся Сяо Синчэнь. Он все еще расхаживал в одних легких штанах да босиком, отчего приходил в неописуемое ощущение свободной свежести, обнимающей его тело всюду. Вскоре милый друг, довольный длиной лестницы, вновь подошел ближе, касаясь рукой и давая понять, как именно далеко он находится. Даочжан уже готов был начать, как тут же его раскрытый рот и не успевшие стаять из горла слова, зычно прервали: — Эй! Что, на голых мужиков пришла пялиться? — Я слепая, паршивец! — отозвался звонкий голос А-Цин откуда-то сзади. Сяо Синчэнь добродушно улыбнулся. — А чего тогда на даочжана так вылупилась? Невнятная ругань долетела до ушей Сяо Синчэня, а после — звук удаляющегося прочь шеста. — Эх, даочжан, тебе бы прикрыться, а то от твоего вида Слепышка и прозреет. — Я не уверен, что подобным способом можно прозреть, — прыснул даочжан. Вся эта ситуация невероятно его рассмешила. — Можно, можно. Тут кто угодно бы прозрел. — А, может, от тебя? Я более чем уверен, что на тебе неприлично мало одежды. — Бесстыжий ты! — вздохнул милый друг, да так тяжело, будто Сяо Синчэнь на него свою фразу вывалил кулем с мукой. — Заигрываешь со мной, как девка из веселых домов! — Мне не пришлось узнать, как они это делают. — Если бы узнал — ещё месяц из краски не выпрыгнул. Сяо Синчэнь засмеялся — воистину это было так! Даже подобная мысль вызывала у него необъятное, волнующее смущение. — Вообще-то, — тут же подал голос милый друг, — за один комплимент я не отдаюсь. Как минимум — за два. — Невозможный! — ахнул даочжан, но этим еще сильнее развеселил себя. Подумать только! С ним торговались, будто они выбирали овощи на рынке, а не одаривали друг друга неловкими, неуклюжими для двух молодых мужчин комплиментами. — Это ты невозможный! На том они и порешили. В глухой слепоте Сяо Синчэня любое действие становилось интимнее, поэтому, когда рядом зашуршали ткани одежд, он и вовсе присмирел, оставаясь недвижимым, жадным только лишь ушами. — Ты чего напрягся, даочжан? А Сяо Синчэнь и помыслить не мог, что скупые звуки станут так ему интересны. Он никогда раньше не встречался с чужим обнаженным телом — красота и таинство плоти обошли его, лишили даже представлений о том, как сейчас мог бы оголяться рядом стоящий юноша. Даочжан блуждал в догадках, в укромных потемках души, будто в кромешном лесу — что ему чудилось, там, за полотнищем бинтов? Он даже не мог сказать это в мыслях. — Слушаю, как ты раздеваешься, — как-то жалобно вытянул честный Сяо Синчэнь, стеснительно улыбнувшись, словно его поймали на чем-то постыдном. — О-о… — хмыкнул милый друг явно удивленный, но закончил ехидно: — Я ме-е-едленно снимаю с себя пояс… Сяо Синчэнь вспыхнул быстрее, чем его фраза дошла до ушей, костляво вцепившись в мозг. Под кожу щек брызнуло мокрым, горячим и обильным. — Давай я раздену тебя сам? — предложил даочжан. — Если ты меня разденешь, мы не колодец прочистим, а твою… — милый друг с хохотом прервался, подтянутый Сяо Синчэнем за тот, едва снятый пояс поближе. — Иди-ка сюда, милый друг. …Последнее ведро, словно кость внутри горла, глухо чиркнуло по каменистому складу шахты колодца. Что-то плюхнуло в воду — та пребывала до возмутительности быстро, с напором. Милый друг уже выбрался, мокрый, дрожащий и стучащий зубами. Жар засыпающего дня обнял его, согревая, но он все равно, вдобавок, прилип к Сяо Синчэню — и они сырой глиной и песком, мешаниной из пота и грязи, склеились. День уже истаял — похолодало, но Сяо Синчэнь, нагретый упорной работой, едва ли это ощущал. Ко всему прочему, даочжан не мог разогнуть спину — когда он вытянул первое ведро, наполненное доверху, то ощутил, что по весу оно едва ли не в половину дань*. Вытащив второе, он понял, о чем говорил милый друг, но менять позиции было поздно. Вытащив третье, даочжан прилег на хмурый жестяной край ведра, тяжело дыша и уже не желая разгибаться — вдоль поясницы неприятно тянуло. Про следующие ведра он и думать не хотел, выполняя свою часть смиренно и безропотно. Они наскоро вымылись в едва согретой на солнце воде, переступая ногами по остывшей земле, помогая друг другу содрать застывшую корку глины, налипшую на кожу, как струпья, и поспешили в дом — греться под тонким одеялом и сменным комплектом одежды. Сяо Синчэнь завозился возле бока милого друга, тихо вздохнул, пригреваясь. — Спину потянул? — поинтересовался тот, и даочжан поджал губы, сетуя на то, какой милый друг прозорливый. — Немного. Не стоить волноваться. — Да брось. Я сделаю тебе массаж. Уникальный массаж от самого… От меня, в общем, — засмеялся он и полез в даочжановы походные сумки за лечебными мазями. От его действий, теплых ладоней на спине стало хорошо, и блаженная пустота заполнила тело и мысли. Усталый, продрогший, чуть больной Сяо Синчэнь больше не хотел ничего, кроме как уснуть. Эти ощущения были неопрятными и скомканным, их невозможно было просто расправить, как складки на ткани. Все тело, несмотря на то, что подпитывалось золотым ядром, ныло и распласталось под руками дорогого друга, будто старый, разбитый кувшин. Зато милому другу все было просто, нипочем — его буйный пыл ничуть не угас. Он закончил натирать крепко пахнущей мазью кожу даочжана и прилег возле, потянувшись к лицу Сяо Синчэня. Кратко и кротко коснулся губ, будто слизывая с них усталость, но дальше, глубже не полез. — Это ж ты еще так пару дней пролежишь, — протянул он. — А как же тебя трахать? От таких речей лицо даочжана вытянулось. Он приподнялся, насколько смог, взволнованный и растерянный. — Ох, я… Могу что-нибудь придумать, — уступчиво предложил он. Но на его слова — как всегда — рассмеялись. — Вот еще! Я же шучу, даочжан, ты меня таким бренным ничуть не интересуешь. Вишь, какой сговорчивый сразу! Настолько нравится быть под мужчиной? Сяо Синчэнь прилег обратно, пристыженный. Как он мог повестись на его речи? Милый друг проводил его так не раз! А даочжан все равно ему верил — чаще всего это требовало сердце. — Мужчина или нет — мне все равно, — мягко улыбнулся Сяо Синчэнь со всей своей непокладистой искренностью. — Мне больше по нраву твоя душа. — Душа? — хмыкнул милый друг не то вопросом, не то бранью. Что-то тяжёлое было в этом, неподъемное, грубое, словно надрывающее сердце, витки жизни от нутра. Словно милый друг не верил, что она у него есть. Но ведь что-то в нем теплилось — родное, хорошее. — Душа это здорово, даочжан. Но неужели ты равнодушен к моему прекрасному, большому… Сяо Синчэнь поспешил закрыть эти невозможно бесчувственные и бестактные губы ладонью, но выдохнул улыбкой: — Твой прекрасный, большой рот мне тоже по нраву. Милый друг покатился от хохота так, что оказался на полу и теперь смеялся оттуда — звонко и несдержанно, будто накормленный хорошей шуткой. — Даочжан, ты бесподобный!