Ретроспектива. Часть I: Новый старт

2016 год За свою относительно недолгую жизнь Синдзи Икари не мог сказать о себе ничего особенно лестного. Тихий, послушный и спокойный мальчик, он был, во всех отношениях, тем, кого любые родители посчитали бы идеальным ребёнком. Однако, несмотря на его идеальное поведение, он не мог избавиться от явственного ощущения собственной ненужности — казалось, что все взрослые, которых он так или иначе знал, просто мирились с его существованием без особого для себя желания. Синдзи это не нравилось, и в детстве он часто плакал из-за этого — но ничего в его жизни от этого не менялось, и со временем он перестал тратить своё время не бесполезные слёзы. Сиротой мальчик не был, но иногда ему казалось, что он им являлся — о матери, помимо смутно-тревожных воспоминаний из детства, он знал только то, что она умерла, когда ему было четыре года; её могила была единственным местом, где раз в год, на годовщину смерти, Синдзи встречался с отцом, в остальное время полностью отсутствовавшим в его жизни. Всё остальное время мальчик жил со своим учителем и его женой, чей собственный сын погиб во время Второго удара и которым его отец платил за то, чтобы они растили его. Они, конечно, старались — хорошо относились к мальчику и давали ему всё, что было необходимо для жизни, но, всё же, так и не смогли (а может, и не захотели) полюбить его. Иногда Синдзи казалось, что он заслужил такое отношение — бросил бы его, в конце концов, отец, если бы он не был бесполезной обузой, способной только мешаться под ногами? Сенсей, например, явно не считал его тоску по семье обоснованной — в тот день, когда Синдзи впервые приехал к нему, плача и зовя своих маму и папу, учитель просто сказал ему перестать ныть, даже не пытаясь утешить. Мальчик не понимал, чем он заслужил такое отношение, но решил, что раз взрослые старше и умнее, они, должно быть, были. К тому же, если он не поступал так, как от него хотели другие — его наказывали, и со временем мальчик просто смирился и стал делать то, что ему велят. Такое поведение, впрочем, не избавляло его от одиночества, грызшего его с самого детства — он не имел особой склонности к каким-либо занятиям и был очень стеснительным, из-за чего, вероятно, и не имел друзей в школе — другие дети, должно быть, считали его странным. Даже забота сенсея и его жены была холодной и отстранённой; Синдзи был просто их обязанностью, и они даже не пытались этого скрыть. Не было ни одного человека, который искренне интересовался бы тем, чем он думал, что чувствовал, чем интересовался и чего желал — если от Синдзи кто-то что-то и хотел, они просто приходили и требовали. Так что со временем мальчик просто привык уходить в себя. Кассетный плеер — единственная связь с матерью, — и двадцать шесть классических мелодий, записанных на одну-единственную кассету, стали для него настоящим спасением. Это был единственный луч света посреди той однообразной, серой рутины, которой и была его жизнь, и хотя нескончаемое прослушивание одних и тех же треков было бесполезным занятием, Синдзи было всё равно. В конце концов, какое значение имели все прикладываемые им усилия, если он не получал за них ни похвалы, ни одобрения, ни даже малейшей привязанности? Даже на виолончели Синдзи начал играть лишь потому, что сенсей предложил ему попробовать, продолжил — потому что никто не просил его перестать, и только потом он обнаружил, что это ему на самом деле нравится. Словом, те долгие десять лет, прожитые мальчиком в полном забвении, даже нельзя было назвать жизнью — скорее, существованием. Казалось, другие побуждали его к какой-либо деятельности только для того, чтобы держать его занятым — лишь бы он не докучал им своим вниманием. Это продолжалось и после того, как он приехал в Токио-3, и когда он стал пилотировать Евангелион, и на протяжении всей войны с Ангелами… В конце концов, это всегда были приказы — никто никогда не давал ему выбора, никто не считал нужным ни объяснять ему что-то, ни что-то у него спрашивать. В этом, наверное, была какая-то жестокая ирония — человек, меньше всего понимавший, что вообще происходило вокруг него, оказался, в конечном итоге, тем, от которого всё и зависело. Иногда, оглядываясь назад, Синдзи осознавал, что воспоминаний как о самом Третьем ударе, так и о том, что ему предшествовало, осталось у него не так уж и много — казалось, его сломленная, истерзанная душа попросту не смогла больше вынести всей тяжести произошедшего, а то, что он всё-таки смог запомнить, было или пугающим, или отвратительным. Какие-то фрагменты всплывали в его памяти, но все они, казалось, не имели ровно никакого смысла — гигантская обнажённая Рей Аянами, сияющая белым светом, поднималась над облаками… моря и океаны, на глазах становящиеся кровью… сверкающие зелёные кресты, усыпавшие поверхность Земли, словно планета в одну секунду стала гигантским кладбищем… Кое-что, однако, он всё-таки сумел запомнить — ответы, которых он так жаждал, знание того, ради чего вообще нужно было всё произошедшее… ответы, которые теперь, когда миру настал конец, не имели никакого смысла — человечество, являвшееся последним Ангелом… Старые сектанты из SEELE, желавшие стать богами, принеся в жертву всех остальных… Мать, всё это время бывшая внутри ядра Евы-01… Планы его отца воскресить её — и её собственные планы стать вечным памятником навсегда исчезнувшему роду людскому… Однако в конце концов — случайно ли, намеренно ли, — самым важным звеном, оказался именно он, Синдзи Икари, ставший «жертвенным агнцем», закланным, дабы человеческое совершенствование, Третий удар — Армагеддон, — был, наконец, завершён. В тот миг, когда измученный мальчик взглянул в лицо Каору — огромное, сияющее, словно солнце, — он просто ничего не мог с собою поделать; он улыбнулся и закрыл глаза, чувствуя, как слёзы текли по его щекам, пока Прародитель тянул к нему свои белоснежные руки. Вот так, съежившись в крошечной контактной капсуле, растворяясь в окружавшем его LCL, он и встретил свой конец — купаясь в тёпле и любви собственной матери, получившей, наконец, возможность вновь прикоснуться к собственному сыну. Ощущение того, как боль, страх и отчаяние оставляют его, было уже само по себе похожим на рай — невероятное, всепоглощающее блаженство, мягко качающее его на своих руках, позволяющее ему утопать в себе… «Наконец-то моя душа свободна», — пронеслась в уставшем разуме Синдзи последняя мысль. А потом несчастный мальчик больше никогда не был одинок — он стал никем и ничем, и, вместе с тем, всеми сразу. Это был настолько сильный контраст со всем, к чему он привык, что Синдзи, поначалу, даже не знал, как на это реагировать. Всю его жизнь — бессмысленную и лишённую всяких ориентиров, — он верил, что никто и никогда не был по-настоящему добр к нему, что его желания и чувства не имели никакого значения, что он всегда был и будет один, предоставленный лишь самому себе — и теперь он неожиданно стал сияющим маяком для бесчисленных человеческих душ, которых посланницы — обнажённые, сияющие копии Рей Аянами, — продолжали собирать со всей Земли, точно жнецы, срезающие созревшие колосья. Внезапно одинокий и покинутый мальчик, уверенный, что все остальные вовсе не нуждались в его существовании, сам того не ведая, стал Богом. Одинокое сердце, в которое он не хотел никого пускать, страшась возможной боли, внезапно стало пристанищем для рода человеческого; пустующий разум, который Синдзи порой пытался занять, прослушивая раз за разом одни и те же песни, превратился в хор из миллиардов голосов, каждый из которых был некогда собственной личностью. Каждый из них что-то говорил, прерывая и перебивая друг друга, а бесчисленные воспоминания — люди, места, события, о которых Синдзи никогда не имел возможности узнать, — мелькали перед его глазами, смешиваясь и дополняя друг друга так же, как достоинства одних людей дополняли недостатки других в этом едином, коллективном человеческом существе — Лилине, «восемнадцатом Ангеле». …Я ненавижу тебя… …С чего ты взял, что ты можешь?.. …Не пойми меня неправильно… …Ты действительно думаешь, что я тебя люблю?.. …В моей жизни нет места для тебя… …Пожалуйста, больше не звони мне… …Ты слишком настырный… …Не приближайся ко мне… …Таких, как ты, я ненавижу больше всего… …Я не собираюсь продолжать наши отношения… …Я тебя ненавижу!.. …Не приближайся!.. …Убирайся!.. На какой-то короткий, совсем незначительный миг — который, возможно, длился тысячелетия, — Синдзи упивался этим чувством. Души людей кружили вокруг него сверкающими косяками, словно диковинные стаи рыб, тянулись к нему, стремились обнять его, слиться с ним, и его исстрадавшееся от одиночества сердце радовалось тому, что он, Синдзи, больше не брошен, не оставлен, не забыт. Но со временем, когда эйфория утихла, мальчику стало казаться, что что-то в этом всём было не так — что происходило что-то неправильное, неестественное. Голоса, образы, звуки, ощущения сливались в пёстрый, всепоглощающий шторм, и Синдзи стало казаться, что он сам теряется в этой сверкающей буре. Его душа, то, что составляло его «я», медленно растворялось в коллективном человечестве, его глас присоединялся к колоссальному сонму Лилина, певшего свою вечную песнь о единстве. Синдзи уже даже не мог вспомнить собственного имени, что уж говорить обо всём остальном — порою он видел совершенно незнакомое лицо, будучи уверенным, что знал этого человека, а иногда, взглянув на того, кто совершенно определённо был ему дорог, он не мог вспомнить даже имени… Зрение его стало туманной дымкой, водяной гладью, отражавшей призрачный свет, и мальчик уже не понимал, был ли склонившийся над ним человек его матерью, Аской, Мисато, Рей, Хикари, Акаги-сан — а может быть, и всеми ними сразу… — Ты испуган… — произнесло существо; голос его был мягким, глубоким — он казался чем-то средним между голосами всех женщин, которых он когда-либо знал, иногда становясь похожим то на голос Мисато, то на голос Рей… — Если для тебя это так больно — можно остановиться… Если тебе это не нравится — ты всегда можешь убежать… Убежать… Всякий раз, когда он убегал, его или возвращали силой, или случалось что-нибудь плохое; чаще всего с Аской. Он до сих пор помнил ужас, охвативший его, когда отрубленная «Зеруилом» голова Евы-02 прилетела в убежище, где находился Синдзи, приземлившись прямо перед его лицом. Помнил отчаяние, которое ощущал, свернувшись около Евы-01, зацементированной в бакелите, слушая крики Аски, звавшей его на помощь, которые потом переросли в истерические вопли от страха и боли, когда Серийные Евы рвали её на части… Как он тогда ненавидел себя, каким бесполезным, ничтожным, беспомощным себя чувствовал! Без своего Евангелиона он был лишь маленьким, хрупким человеком — одиноким, сломленным, сошедшим с ума от горя, гнева и страха… — Ты хочешь, чтобы стало легче, — мягко продолжала Лилит, голос её казался голосом матери, голосом Мисато — голосом, который был очень, очень стар, — Ты хочешь покоя… Хочешь соединиться со мной, чтобы наши тела и души стали одним целым… Синдзи хотел, совершенно искренне хотел поддаться этому чарующему голосу, обещавшему, что их мать отрёт каждую слезу, упавшую с их глаз, что они больше никогда не будут одинокими — и не будет ни плача, ни вопля, ни болезней, ни смерти… Это означало, что и самого его больше не будет, что он, Синдзи, растворится в других, без остатка, и не останется ни единой мысли, которая будет его собственной… Но, с другой стороны, позволить прежнему уйти навсегда — разве не этого он хотел? Он ведь это и сказал тогда, сидя, беспомощный, в контактной капсуле Евы-01, пока его тело растворялось в LCL, освобождая его душу. Он наблюдал, как мир заканчивался на его глазах, смертью более прекрасной и более чудовищной, чем он когда-либо мог вообразить. — Я никому не нужен. Хорошо… Тогда пускай все умрут! — сказал Синдзи, отрекаясь от самого себя на пути, ведущем ко смерти. — Лучше умереть, чем быть с тобой! — воскликнула Аска, борясь за себя даже после того, как смерть настигла её. Мальчик улыбнулся — в ней всегда был этот огонь, эта жажда сражаться до самого конца, желание никогда и никому не уступать ни в чём… Это было так непохоже на него — и именно за это он её и любил. «Нет», — подумал он, глядя в глаза Лилит.

***

Он был лишь каплей в море бесчисленных человеческих душ… Он внезапно был маленьким и слабым, а всё вокруг стало таким большим, таким бескрайним — волнующим и пугающим одновременно. Детская площадка была пуста, и солнце, садившееся за высившееся на горизонте холмы, бросало свои тусклые золотистые лучи на поросшие лесом склоны. Небо — безоблачное и чистое, — было, казалось, охвачено пламенем; самые прекрасные оттенки красного и оранжевого сливались друг с другом, в то время как на противоположной стороне горизонта медленно наступала тёмно-синяя ночная тьма, и зажигались первые звёзды. Вокруг царила тишина — лишь из громкоговорителей раздавалась тихая классическая музыка; после Второго удара больше не было новых песен… Это была знакомая мелодия — Синдзи сразу же узнал столь привычный ему звук смычка. Именно тогда он впервые начал играть на виолончели, это было одно из его самых первых воспоминаний — по крайней мере тех, которые он помнил. Он подумал, что если вернётся сюда, в детство, откуда всё и началось, то сможет что-то понять… — Давай, Синдзи, попробуем! Давай побыстрее доделаем замок! У него никогда не было такой радости в голосе, такого энтузиазма. Две девочки, сидевшие подле него в песочнице, слегка напоминали Аску и Рей — если, конечно, так можно было назвать уродливые большеглазые куклы, чьи искажённые лица были совершенно неподвижными. Мальчик продолжил лепить что-то из мокрого, влажного песка, пока две «девочки» молча сидели рядом с ним. Ему не нравилось то, что он видел — и дело было даже не в том, насколько неестественной, неправильной казалась их внешность. Просто Синдзи не смог бы подобрать лучше метафоры, чем эта, чтобы описать то, как выглядели люди в его глазах, и это, честно говоря, пугало его. Таким было всё его детство — наполненным одиночеством; другие дети, конечно, порой подходили к нему и играли с ним, но они были другими. Счастливыми. Их любили. У них были семья, родители. У Синдзи не было ничего из этого — так как же они могли его понять? Ему всегда казалось, что он и другие были словно бы из разных миров, совсем как он и эти «куклы» — не возник ли этот барьер между ним и остальными ещё тогда? — Ой, мама пришла! Пора домой! Пока! Их мать казалась немного похожей на Мисато. Было ли это то, что пыталось сказать ему его подсознание, иллюзия, в которой он находился? Было ли это вообще реально — ведь Мисато умерла…? На самом деле, Синдзи, в некотором роде, и в самом деле относился к этой женщине, как к матери — да и она пыталась быть такой, сознательно или нет. Проблема была в том, что при всей её заботе о нём, мальчик чувствовал, что она не готова была выслушивать его проблемы — у неё хватало своих собственных; да и он не был достаточно храбр, чтобы довериться ей. Не было ничего особо удивительного в том, что под самый конец от их доверительных отношений мало что осталось — хотя то, что она пожертвовала собой ради него, и тронуло Синдзи до глубины души. «Девочки» ушли с их матерью, и музыка прекратилась — остались лишь карканье ворон где-то вдалеке, да стрёкот цикад, не смолкавший ни разу со времён Второго удара, когда Япония стала страной вечного лета. Солнце опускалось всё ниже и ниже, вокруг быстро темнело, а на улицах уже стали зажигаться первые фонари… Синдзи прекратил возиться в песочнице, брови его задрожали, на глаза навернулись слёзы, когда он смотрел на творение рук своих — идеально вылепленная из песка пирамида, штаб-квартира NERV. Мальчик подумал о своём отце, манипулировавшем им весь последний год, о матери, своим поступком навеки привязавшая его к Евангелиону, о SEELE, в котором состояли оба его родителя… Гнев, охвативший его, был таким всепоглощающим, что Синдзи сам испугался. Он с ожесточением поднял ногу и яростно пнул по песку. Удар, второй, третий — мальчик не останавливался, продолжая безжалостно крушить вылепленную из песка пирамиду. Он вспомнил то, что случилось после «Бардиила» и Евы-03 — как он ненавидел тогда своего отца, как ненавидел весь NERV за то, что они заставили его сделать с Тодзи! Он тогда смотрел на сверкавшую на солнце пирамиду и был в одном шаге от того, чтобы запрыгнуть на неё в своей Еве и начать топтать и её тоже, рвать её на куски, разрушить до основания цитадель этой чудовищной организации, марионетки SEELE, бывшей едва ли не хуже Ангелов, с которыми она боролась… А потом песчаная крепость рухнула, и Синдзи остался в одиночестве, перед руинами того, чем стала его жизнь. Он рухнул на колени и обнял себя, чувствуя, как по щекам начинают течь слёзы, вскоре превратившиеся в судорожные всхлипы. Он не хотел ничего из этого — не хотел быть втянутым в битвы, в которых не желал сражаться, не хотел быть связанным с апокалиптической сектой, желавшей конца света… Он просто хотел нормальной жизни, любящих родителей, друзей, девушки… Было ли так плохо — хотеть этого? Делало ли это его неблагодарным? Синдзи не знал, как ответить на этот вопрос — да и в любом случае, здесь, на этой площадке, не было ничего, кроме тоскливых воспоминаний о том, каким дерьмом была его жизнь… «Возможно», — подумал он, — «Мне стоит попытаться найти кого-нибудь ещё… Я же не могу быть здесь один, верно? Может, другие люди помогут мне…» Он не знал, кого он хотел найти, и, закрыв глаза, просто растворился в окружающем мареве, наблюдая, как оранжевое вечернее небо постепенно превращается в LCL, а следом… в рыжие волосы? — Гадство! — прорычал голос молодой девушки, — Я просто зверею каждый раз, когда смотрю на тебя! — Потому что я похож на тебя? — пробормотал Синдзи, отводя взгляд. Ему хотелось кричать, смеяться и плакать одновременно, потому что ну конечно, конечно бы он первым делом бы потянулся к Аске — даже бессознательно, даже не думая конкретно о ней. То, что оба они были совершенно обнажёнными, а она лежала прямо на нём, делало ситуацию ещё хуже, учитывая, что разъярённое лицо девушки находилось в паре сантиметров от его собственного. Каким бы идиотским сном ни было происходящее, оно, казалось, целенаправленно издевалось над ним, швыряя ему в лицо то, чего он так хотел, но так и не в силах был получить. Аска никогда не оставляла его равнодушным, и его отношение к ней колебалось от раздражения до привязанности, и, позже, вины. Они оба были живым воплощением «дилеммы дикобраза» — тянущиеся друг к другу, но оказавшиеся не в силах убрать свои острые иголки, чтобы окончательно преодолеть одиночество. Так было, когда они были живы — а теперь между ними было столько всего, что одно прикосновение холодного, опустевшего духа Синдзи к метущейся душе рыжеволосой немки было похоже на прикосновение к раскалённому металлу. А потом к ним обоим потянулась Мисато, и Синдзи внезапно оказался брошен в её сознание — в тесную комнатушку общежития колледжа, где шторы скрывали яркий солнечный свет, а старенький вентилятор пытался освежить душный, горячий воздух. Синдзи просто стоял, держа в руках окровавленный крестик, и смотрел на то, как две обнажённые фигуры тех, кого он знал — тех, кто был так близок к тому, чтобы заменить ему родителей, — предавались страстному соитию. «Неужели это всё, чего я хотел?» — думал он, смотря на Кадзи и Мисато, — «Иначе почему я вижу именно это? Я хотел, чтобы это произошло со мной? Или это было всё, чего хотела Мисато? Она не была собой после того, как Кадзи погиб…» Его сознание туманилось — от жары, от сладостных криков и стонов, от того, что между ним и другими людьми попросту не было барьеров; здесь, в совершенствовании, Лилин были одним целым, и Синдзи, как бы он ни желал обратного, не мог ничего с собой поделать. На месте Кадзи и Мисато внезапно оказались он и Аска, воспоминания о том, как она предложила им поцеловаться — и та катастрофа, уничтожившая их отношения, что последовала за этим, — накладывались на память его опекунши, и Синдзи скорее ощутил мысленно, чем почувствовал, горячую волну гнева, когда Аска, очевидно, уловила то, о чём он думал. Чувство вины, пришедшее вслед за этим, практически сокрушило его — он знал, о чём она подумала, он знал, что она теперь знала, и последовал за её душой практически против воли… Там, в квартире — в том, что выглядело как настоящий дом, который он знал впервые за долгое время, — он и нашёл её. Он подошёл к ней, и попытался… что? Извиниться? Объяснить, почему он это сделал? Это было глупо — как будто такое можно было оправдать! Она сказала ему, что он не понимал её, что его волновало только её тело, и Синдзи просто молчал, потому что о чём ещё она могла подумать теперь, когда она знала? Он не был в силах возразить ей — ни тогда, когда она ошпарила его горячим кофе, ни тогда, когда она пинком ноги отправила его на пол, ни тогда, когда она обвиняла его в том, что он сделал с ней в той больничной палате… В какой-то момент он не выдержал, и закричал в ответ — наверное, впервые в своей жизни, ведь она делала то же самое — никогда не рассказывала ему ничего, лишь разбрасывалась намёками, оставляя его теряться в догадках… — Если ты не можешь принадлежать мне полностью — тогда ты мне не нужен! — прорычала Аска, стоя к нему вплотную. Ему хотелось рассмеяться — конечно, в кои-то веки она была честной, теперь, когда для неё, для него, для всех них было уже поздно. Её грудь практически упиралась ему в лицо, оранжево-золотистый свет закатного солнца заливал вагон, скользя по её обнажённой ноге, которую она поставила подле него, играя в её волосах, из-за чего они казались объятыми пламенем. Лицо её — нахмурившееся, оскорблённое, невероятно уязвимое говорило само за себя, как будто она и в этот раз знала, о чём он думал. «Даже в ярости она по-прежнему прекрасна» — подумал Синдзи, глядя в сияющие голубые глаза, где не было ничего, кроме страха, отчаяния и боли. Если бы у него всё ещё было тело, его щёки, наверное, порозовели — от смущения, разумеется, но так же и от волнения. Здесь не существовало «дилеммы дикобраза», здесь не существовало непреодолимых стен АТ-полей, разделяющих людские души и обрекающие их на вечное одиночество. Здесь они были единым целым, здесь и сейчас у них был, наверное, первый и единственный шанс за всю их жизнь попытаться, наконец, понять друг друга, и сама мысль об этом моменте настоящей, неподдельной искренности взволновала Синдзи так, как за всю его рутинную, оцепенелую жизнь не волновало, кажется, вообще ничего. И тогда, ощутив неожиданный подъём, совершенно несвойственный ему прилив смелости, он выпалил: — Тогда почему ты не можешь относиться ко мне лучше? Аска улыбнулась ему ласковой улыбкой — такой мягкой, такой солнечной, такой неестественной, совершенно непохожей на неё! — Да я и так… — кокетливым тоном произнесла она, и лицо её в этот момент словно бы расплылось, раздвоилось, а за ним, как за маской, были лица Мисато, Рей и множества других женщин, которых Синдзи никогда не знал — а может и знал, просто забыл… В любом случае, его это уже не волновало, ведь в его голове, наконец, поселилось осознание — ужасающая истина, выбившая из-под его ног единственную оставшуюся опору, последнее, что удерживало те немногие крохи здравомыслия, что ещё оставались в его голове. Не было ничего удивительного в том, что он сорвался. — Да нифига! Вы просто прячетесь за своими улыбками! Вы никогда не говорите открыто! Не зря она называла его идиотом — и действительно, насколько же жалким он на самом деле был? Так отчаянно, так глупо цепляться за пустую надежду, за мизерную возможность поговорить с ней, объясниться, попросить, наконец, прощения… Но его не у кого было просить — Аска была мертва, как и Мисато… А эти… эти иллюзии, эти фальшивки смели теперь использовать её лицо! Чтобы мучить, мучить его в его личном персональном аду, раз за разом напоминая ему о его ошибках, о его вине, о том, как он подвёл и её, и сестру, и почти-мать, и когда он взглянул в голубые глаза рыжеволосой куклы, наполненные презрением, когда она одним единственным словом отвергла его, внезапная, совершенно неожиданная ненависть вспыхнула в его душе, такая лютая, что больше всего на свете ему хотелось броситься на неё, рвать её, терзать… И руки Синдзи, слово сами собой, метнулись вперёд и крепко сомкнулись вокруг её горла.

***

Он был с ними, мог видеть всё, что было в них, стал частью всего сущего… День был практически безоблачен. Солнце ярко сверкало в голубом небе, отражаясь от стёкол небоскрёбов Токио-3, упиравшихся в небо сверкающими башнями, в глянцевых боках проезжавших мимо машин, в брызгах фонтанов и волнах озера Асино, накатывавшихся на белый песок. Людей вокруг было больше, чем когда-либо на его памяти — они спешили куда-то по улицам, разговаривали с кем-то по телефону, ждали у дверей магазинов, раздражённо притопывая ногой и поглядывая на часы, гуляли вдоль набережных, лениво держась за руки, пускали мыльные пузыри и с заливистым смехом пытались их поймать… Мирный город, никогда не знавший ни войны, ни разрушений, ни смертей — что-то, что в таком месте, как это, казалось чуть ли не противоестественным. У Синдзи не было глаз, чтобы видеть всё это. Не было у него и ушей, чтобы слышать доносящиеся ото всюду самые разнообразные звуки; не было носа, чтобы ощущать всё богатство многочисленных запахов; не было и кожи, чтобы чувствовать тепло солнечных лучей, порывы ветра в своих волосах, брызги капель воды из городских фонтанов. У него не было даже тела, потому что никакого Синдзи Икари на самом деле не существовало — он наблюдал за происходящим со стороны, словно смотря кино, и, одновременно, словно бы присутствовал везде и сразу. Он был солнечным светом, яркими зайчиками прыгавшим по блестевшему металлу перилл лестницы, ведущей в парк… Он был ветром, шелестевшим вечнозелёной листвой деревьев с тех пор, как после Второго удара из Японии навсегда исчезла зима. Он был всеми этими людьми, которые видели сон о мирных небесах, или, скорее, они были им — для него это всё ещё было странным опытом. Но, наверное, таковым оно и должно было быть — несуществование; как будто он был частью большого конструктора, маленькой деталью, занявшей, наконец, своё законное место в гигантском механизме. Выступы и углубления его формы — те качества его характера, что делали Синдзи им самим, — то, что тогда ещё казалось излишним, ненужным, а то и мешающим, теперь вдруг обрели свой смысл, назначение, своё место. Нерешительность поддерживалась чужой силой, метущийся хаос его души уравновешивался чужим спокойствием, неопределённость будущего успокаивалась чужой решительностью. На них, как на столбах, как на мощных, монолитных колоннах, душа Синдзи почувствовала себя стабильнее, чем когда-либо ещё в своей жизни. И теперь не только ему помогали другие — теперь он, к своему удивлению, обнаружил, что и сам мог помочь; теперь его доброе сердце смягчало чужую чёрствость, теперь его мягкость сглаживала чужой гнев, теперь его терпение унимало чужую напористость. Он был нужен, он был важен, и впервые за всю его жизнь Синдзи был счастлив. — Ты хорошо себя чувствуешь? Он понятия не имел, кто задал ему этот вопрос; возможно, это была Лилит — а может быть, и всё коллективное человечество. Он даже не услышал ни голоса, ни произнесённых слов, да и как могло быть иначе, когда он был лишь крохотным волокном в огромной ткани Лилин, крошечной искоркой посреди моря огней человеческих сознаний? Честно говоря, Синдзи понятия не имел, как он вообще воспринял сказанное, но другие люди, дополнявшие его, не позволили ему слишком сильно волноваться над такими экзистенциальными вопросами — здесь, в комплементации, многое вообще не поддавалось ни здравому смыслу, ни какому-либо описанию. И всё же… что бы он ответил — если бы мог, конечно? Был ли он счастлив? Картина, царившая перед ним, вокруг него, внутри него, была умиротворённой, почти идиллической — но насколько она была правдивой? Теперь, когда он был частью единого коллективного сознания Лилин, он знал, что где-то в глубине своей души человечество желало подобного исхода — подсознательное стремление к покою, к инертности, тайное, непонятное самим людям желание свернуться в позу эмбриона и вновь вернуться в материнскую утробу. Потому что было страшно, было больно, было так, так одиноко — АТ-поля, невидимые человеческому глазу, скрежетали, сталкиваясь друг с другом, незримые барьеры, разделяющие сердца… — Я не знаю, — «ответил» Синдзи настолько, насколько в его состояние подобное действие было вообще возможно, — Я не понимаю происходящего. Если подумать, это отчасти было даже забавно — всё его детство он рос с мыслью о том, что отец не бросил бы его, если бы он не был такой обузой. С возрастом эти мысли только укреплялись, когда он видел, как по-разному относились к другим детям и к нему самому; в конце концов он действительно поверил в то, что от него нет никакого проку, что он бесполезен, что его можно любить лишь тогда, когда он приносит хоть какую-то пользу. Наверное, это была одна из причин, по которой он и согласился быть пилотом… Но потом на него лёг груз ещё и собственной вины, по мере того, как война продолжалась, потери росли, как росло и его отчаяние от того, что он продолжал всех подводить. Потом, когда всё уже подходило к концу, Синдзи хотел умереть. Впрочем, это был не совсем правильный термин — в нём на тот момент не осталось решимости, чтобы всерьёз попытаться покончить с собой. Скорее, ему хотелось именно несуществования — раствориться в пустоте, так, словно его никогда и не было, чтобы не докучать другим своим присутствием, чтобы не причинять им боль, ведь если бы он не путался у всех под ногами, их жизнь, наверняка, стала бы куда лучше. И вот теперь он был здесь — одновременно нужный и забытый, несуществующий столь же, сколь являющийся неотъемлемой частью целого… — Человек не может выжить, когда вокруг нет других людей. — воспринял он кого-то, кто показался ему похожим на Фуюцуки. — Человек не может выжить в одиночестве. — вторил ему другой; этот был знакомым, казался похожим на отца… Наверное, в этом и была величайшая драма Лилин — они, всё-таки, были восемнадцатым Ангелом, существом столь же разделённым, сколь и единым. Барьеры, разделявшие их души, причиняли боль, точно острые иглы, и были столь же непреодолимы, как и неумолимое желание быть едиными друг с другом. Существо, исполненное противоречий в самой своей сути, живое воплощение «дилеммы дикобраза»… — Ты не можешь различить грань между чужой реальностью и своей собственной, — вновь воспринял Синдзи неизвестное присутствие. И сразу же понял, что это — правда. Его желание никогда больше не докучать другим, его стремление исчезнуть навсегда, то самое желание несуществования воплотилось, наконец, здесь — и это было совершенно не тем, на что он рассчитывал. Не то чтобы он в принципе на что-то рассчитывал; его скорее тяготило настоящее, настолько сильно, что он жаждал хоть каких-то перемен, даже не задаваясь вопросом о том, каково ему будет, когда эти самые перемены наконец наступят. Но здесь, в этом городе, который никогда не знал никого, кого звали бы Синдзи Икари, мальчик понял, что осуществление его желания так и не принесло ему того освобождения, которого он ожидал. Больше того, чем дольше это продолжалось, тем больше он приходил к выводу, что стало только хуже. То, что казалось его идеальным местом в гигантском пазле, теперь походило на какую-то невидимую, всепожирающую плесень, отщипывающую кусочки от самого его существа. Он мог обнаружить, что забыл о чём-то, что считал само собой разумеющимся, и, вместе с тем, обрёл воспоминания, ему не принадлежавшие — что теперь он знает людей, которых никогда в своей жизни не встречал, тогда как те, кто когда-то знал его, казались ему теперь безликими незнакомцами. Он не просто растворялся в других — он медленно лишался собственной личности. — Видимо, я просто не умею быть счастливым, — признался, наконец, Синдзи, ни к кому, в особенности, не обращаясь. Он бежал от прошлой жизни, в которой были лишь боль и лишения; он бежал от непроницаемых стен АТ-полей, превращавших других людей для него в неразрешимую загадку, в минные поля, к которым не знаешь, как подступиться. Он искал понимания, открытости, безопасности — чтобы другие могли, наконец, открыться ему, а он — поделиться сокровенным с ними. И всё же и это не принесло ему ожидаемого счастья — вместо этого всё было похоже на какую-то беспорядочную кашу, гремучую смесь несочетаемых мыслей, чувств и концепций, которую смешали в однородную массу, не задумываясь — а может, и не особо заботясь, — о том, как в конечном итоге будет выглядеть результат. — Ты умеешь быть счастливым только в своих мечтах. Мечты… Когда-то, очень-очень давно, он мечтал о маме; слишком рано ему пришлось смириться с тем, что она больше никогда не вернётся. Потом он мечтал о том, чтобы хоть раз вновь увидеть отца — а когда это на самом деле произошло, он получил совершенно не то, чего хотел. Потом, на короткое время, в его маленьком мирке, можно сказать, всё было в порядке — а когда всё начало катиться в пропасть, он стал мечтать о том, чтобы всё вернулось так, как было, чтобы он, Мисато и Аска снова были семьёй. И вот теперь, когда всё изменилось окончательно и бесповоротно, был этот город, этот мир, бледное подобие реального счастья — почти как вылепленная из песка пирамида, грубая копия штаб-квартиры NERV. — Но это не реальность, не так ли? — задумчиво обратился Синдзи к пустоте, — В этом мире я не существую. Токио-3 продолжал жить своей жизнью — жизнью, похожей на сон, ведь, как и у сна, у неё не было ни начала, ни конца, ни особенного смысла. Откровенно говоря, это больше походило на памятник старому миру — время здесь как будто остановилось, словно для того, чтобы специально показать любопытному стороннему наблюдателю то, на что была похожа жизнь человечества до того, как оно, наконец, стало одним целым… Или это была попытка самого человечества изобразить ту жизнь, которую оно хотело — и то существование, которое вело сейчас? Мирный город, который никогда не видел ни одного Ангела, такое привычно-знакомое, но всё же притягательно-идеальное… и вместе с тем пустое и бесцельное. — Настоящий мир всё ещё пуст. — наконец понял Синдзи. И тогда кусочек рая, который мальчик выстроил вокруг себя, частью которого стал он сам, и в котором дал новую жизнь человеческому роду — исчез. Осталась только тьма — сплошная, непроглядная, бесконечная чернота, удушающий мрак, распространявшийся, кажется, во всех направлениях. Одновременно пугающе пустой и тревожно-плотный, точно чрево чужеродного чудовища, наконец, пожравшего его душу, этот мрак давил на Синдзи своей несокрушимостью, какой-то таинственной, непонятной ему силой, и мальчик почти против воли обнаружил, что стремится сжаться в комок. Возможно, именно поэтому до него не сразу дошло, что теперь у него снова было тело — на плечах ощущалась лёгкая тяжесть футболки с накинутой поверх рубашкой, перед глазами были знакомые чёрные брюки и старые, видавшие виды белые кеды. Он сидел, как оказалось, на металлическом складном стуле, в кругу света, падавшего на него откуда-то сверху, несмотря на то, что сам источник освещения при этом отсутствовал. А под его ногами был лик того, чем теперь стала Земля — мешанина кроваво-красных и тёмно-фиолетовых пятен, чья извращённая красота казалась ещё отвратительнее на фоне воспоминаний о том, чем она когда-то была. — Да. — ответил голос Лилит, — Это была всего лишь мечта. Синдзи лишь молча кивнул, неподвижными глазами глядя вниз. Мир под ним был опустошён. Отравлен. Мёртв.