Ретроспектива. Часть I: Новый старт

Проект человеческого совершенствования Заключительные дела Дело №3: Синдзи Икари

***

Во тьме перед ним зажглись семь свечей. СТРАХ В опустевшей контактной капсуле, заполненной оранжевой кровью Праматери, плыла, подрагивая, промокшая школьная форма. Мальчика, что носил её, больше не было на свете. — Я боюсь исчезнуть, — ответил Синдзи невидимому прокурору, — Боюсь, что недостоин существования. Перед ним появилась Аянами, сидящая, как и он, на складном стуле. Свет падал на неё из ниоткуда, а под её ногами бело-голубым светом сиял лик Луны. — Почему? — просто спросила она своим привычным, лишённым эмоций тоном. Синдзи вновь ощутил желание закричать. Разве это не было очевидно? Он посмотрел в её красные глаза, на которые падали пряди голубых волос, в оранжевых лучах закатного солнца казавшихся серыми. Он посмотрел на стоявших рядом Аску и Мисато, на трёх самых близких для него женщин, оказавшихся вместе с ним в этом воображаемом вагоне, и, наконец, ответил. — Я боюсь оказаться бесполезным. Я нежеланный, никчёмный ребёнок, — он говорил и говорил, и тон его голоса повышался с каждой секундой, — Вся эта неопределённость пугает меня. — Но правда ранит людей, — возразила иллюзия Мисато, — Это очень, очень больно. — А то, что происходит сейчас — невыносимо! — закричал он, — Ничего не меняется! Если так продолжится, это будет ужасно! — Ты хочешь утешения? — приподняла бровь женщина, и Синдзи издал истерический смешок. — От вас? Вам ведь плевать на меня! Всем вам! — их фигуры начали расплываться в оранжевых волнах LCL, — Нет! Не оставляйте меня одного! Я хочу слышать ваши голоса! Перестаньте меня игнорировать! Мир вокруг него был пуст, начисто лишён жизни. Свинцово-серое небо сливалось у самого горизонта с расстилавшимся повсюду густым белесым туманом, сквозь который то тут, то там проглядывали чёрные, скрюченные остовы мёртвых деревьев. Он был здесь один. Совершенно один.  — Мисато-сан! — кричал он, напуганный, не понимающий, где он, что ему делать, куда ему теперь идти, — Аска! Аянами! Тодзи! Кенске! Акаги-сан! Кадзи! Отец!.. Мама!.. Кто-нибудь… Пожалуйста, скажите, что мне теперь делать… Вокруг не было ничего, совсем ничего, кроме непроглядного марева.

***

Одна из семи свечей погасла. ТРЕВОГА Он остался один на один с Мисато, сидевшей перед ним на раскладном стуле. Под её ногами был песочно-жёлтый лик Венеры. — На самом деле ты боишься непонимания, — спокойно произнесла она, — Ты боишься, что окружающие отвергнут тебя. Ты не можешь признаться даже себе в этой слабости. Синдзи скривил губы, чувствуя раздражение и лёгкую злость — для кого-то, вроде неё, говорить подобное было тем ещё лицемерием. — Как вы можете упрекать меня, если сами ничуть не лучше? — возмутился он. Мисато не повела и бровью; разве что чуть сильнее нахмурилась. — Ты прав, мы все одинаковы. Справа от неё появилась Рицуко в своём неизменном белом лабораторном халате. Под её ногами была пустота. — В нашем сознании отсутствует что-то главное. Слева от неё появилась Аянами. Теперь она стояла, и под ней тоже не было ничего. — И мы боимся этого. — Мы хотим любви, физического и духовного присутствия окружающих. — продолжила Мисато. Рядом появился Фуюцуки. — Человеческая душа хрупка и ранима. — Сознание и тело тоже слабы. — вторила ему Мисато. Синдзи начинало казаться, что иллюзии, стоявшие перед ним, больше не вели себя, как отдельные люди; казалось, будто говорил один и тот же человек, просто надевавший разные маски. И Синдзи был уверен, что знал даже имя того, с кем говорил на самом деле. — Поэтому мы хотим стать единым целым. — произнёс Лилин голосом Аянами. — Поэтому через комплементацию люди должны слиться воедино и дополнить друг друга. — сказал Лилин голосом Фуюцуки. Это звучало хорошо. Это звучало так многообещающе — никогда больше не быть одиноким… Никогда больше не бояться, что тебя бросят, оставят, выкинут прочь после того, как ты перестанешь быть полезным… И всё же Синдзи не мог заставить себя поверить всем этим словам, обещавшим ему избавление от всех его горестей. Это противоречило всей его жизни, всему, что он знал, что испытывал, чему был свидетелем, и сомнение, словно крошечное семечко, начало пускать ростки в его душе. — Ты уверена, что всё было правильно? — спросил он, глядя в глаза фальшивой Мисато. Он вспомнил мальчика, который хотел умереть. Он вспомнил, как исполнил его желание. Стоило ли оно всё этого? — Почему ты его убил? — спросила Аянами, стоя прямо перед ним, съёжившимся на собственном стуле. — Потому что он был Ангелом! — закричал он, –Каору был Ангелом! У меня не было выбора! — Но ведь он был и человеком? — возразила Аянами. — Нет! Он был нашим врагом! — затряс головой Синдзи в отрицании. — Он был настолько же человеком, насколько и я, — тихо ответила Аянами. И Синдзи знал, что это было правдой — девушка, стоявшая перед ним, была вторым Ангелом, и всё же он заботился о ней как о сестре, которой у него никогда не было. — Нет! — крикнул он, — Он был Ангелом! — И поэтому ты убил его? — последовал вопрос от Лилит. — Да! — ответил он своим коленям, не в силах поднять взгляд на девушку с голубыми волосами, — Иначе все мы бы погибли! Нас бы уничтожили! Оторванная голова упала в оранжевое море LCL с лёгким всплеском… Обглоданный до костей Евангелион мёртвой куклой висел в центре бушующего урагана… Изрешечённый пулями труп, залитый кровью, исчез, когда перед лицом мальчика сомкнулись двери лифта… Как он мог верить всем тем сладким словам об обещанном рае после того, что он сделал? Как кто-то в здравом уме мог бы захотеть стать с ним одним целым?

***

Вторая свеча погасла вслед за первой. НАВЯЗЧИВАЯ ИДЕЯ Пустота вокруг него окрасилась кровью, как океаны мира, погибшего от его рук. Он парил в ней, точно в море LCL, с ужасом наблюдая, как на его глазах из багрового тумана проступал чёрный силуэт знакомого гиганта. Евангелион, Модуль-01 — человек и машина, господин и раб, его мать и его враг, его благословение и его проклятие, заключённое в сверкающих белым светом глазах, уставившихся прямо на него, беспомощного, неспособного ничего сотворить с этой мерзостью, с этим отвратительным творением человеческого гения, в очередной раз забрёдшего на дурную дорожку… Поэтому, когда огромная рука потянулась к нему и крепко схватила, зажав, как Каору, словно в гигантских тисках, не позволяя пошевелить даже пальцем, Синдзи не сопротивлялся. Чем он, в конце концов, был лучше семнадцатого Ангела? Он разрушил мир. Он осквернил Аску. Из-за его слабости Тодзи едва не погиб и остался калекой. Он подвёл Мисато, подвёл Рей, подвёл всех, кто был ему дорог. Если теперь Евангелион раздавит его в своей руке, как он сам сделал с тем, другим мальчиком, не окажет ли он миру услугу? Был ли он годен хоть на что-то ещё, кроме как быть пушечным мясом в этой адской человекоподобной машине? — Поэтому ты пилотируешь Еву? — раздался в его голове голос Рицуко. — Я был не нужен, пока не стал пилотом. То, что я пилот Евангелиона, оправдывает моё присутствие здесь. Он посмотрел в белоснежные глаза, взиравшие на него равнодушно и безжалостно. — Больше я ни на что не гожусь. — произнёс он, и ему показалось, что в этот момент его слова прозвучали в унисон с голосами Аски и Рей, сказавших то же самое. — Благодаря Еве у меня есть цель. Это делает меня отличным от других. — сказал он следом. И снова голос Аски повторил то, что он сказал. Сердце Синдзи забилось как сумасшедшее. Неужели… всё это было так просто? Неужели между ними было больше общего, чем ему казалось? Аска всегда казалась ему полной противоположностью его самого — энергичная, огненная, воинственная, со страстью бросающаяся в бой… Неужели она… была такой же, как он? — Я… Не вижу другой пользы от себя. — сказали они оба. — Я ненавижу себя. — прозвучали два голоса. Синхронизация между ними была идеальной, совсем как в битве против седьмого Ангела… — Так почему ты пилотировал Еву? — спросил голос Хикари. В волнении, Синдзи продолжил свои рассуждения. — Когда я пилотировал Еву, они хорошо относились ко мне. Как будто… я им нравился? Он ощутил волну горячего согласия от Аски. На какой-то миг он увидел древние воспоминания чужими глазами — аплодисменты от учёных и техников, похвалы и ободряющие слова от Мисато или Кадзи (из которых Синдзи не понял ровным счётом ничего, поскольку оба говорили на немецком), гордость, которую он чувствовал, когда ему удавалось синхронизироваться с Евой чуть глубже… — Поэтому ты был счастлив? — спросил голос Тодзи. Был ли он? Была ли Аска? Она, казалось, любила, когда люди смотрели на неё, когда они восхищались ею, да и он… — Другие люди хорошо относились ко мне. — ответил он, вспоминая. Ему это нравилось, отчасти — то, как с ним все были дружелюбны. Конечно, их чрезмерное внимание иногда докучало и нервировало, но Синдзи, честно говоря, не волновало, насколько они были неискренни в своём восхищении; уже то, что они не игнорировали его, было замечательно само по себе. Он ощутил волну симпатии от Аски — она наверняка чувствовала то же самое, и это заставило его приободриться. — Но ты не был счастлив, — раздался голос Рицуко, звучащий каким-то слишком уж понимающим, и Синдзи понял, что вновь возвращается к этим воспоминаниям практически против воли, чувствуя смущение, неуверенность от другого сознания, другой души, так похожей, как он теперь понял, на его собственную. — Что ты чувствовал на самом деле? — услышал он голос Аски. — Я не знаю… — пробормотал он, прекрасно понимая, что врёт, и что и он, и Аска знали истину. Они не были счастливы, потому что это было похоже на зависимость. Будучи пилотами, они должны были доказывать, снова и снова, что способны выполнять свою задачу, и чужое восхищение, чужая любовь, длились только до тех пор, пока они приносили пользу. Никто не любил Синдзи и Аску — все любили Второе и Третье Дитя. — Другими словами, ты не можешь понять, что ты есть на самом деле? — раздался голос Мисато. — А на самом деле существует только один Евангелион — Воображаемый, часть тебя самого, единственный смысл твоего существования, — вновь заговорила Рицуко, — И твоя зависимость от Евы реальной имеет к этой Мнимой Еве самое прямое отношение. Рука, крепко стискивавшая его в своих пальцах, исчезла — но чёрный гигант остался; только теперь он изменил свой внешний вид, став похожим на «белого гиганта», Лилит, которую он видел в воспоминаниях Мисато на заводе LCL в Терминальной догме, прибитой к гигантскому кресту… Таковой она была и сейчас — за исключением того, что была не белого, а угольно-чёрного цвета. Маска больше напоминала морду третьего Ангела, чем то, что помнила его опекунша, а копьё Лонгиния в груди отсутствовало. Что это значило? — Если твоя зависимость от Воображаемое Евы продолжится, — услышал он голос отца, и с удивлением понял, что тот на сей раз стоял прямо рядом с ним, — То она станет твоей единственной ценностью, а твоё истинное я — исчезнет. — Ну и что?! — закричал Синдзи в лицо отцу, — Всё равно у меня нет ничего, кроме Евы! Я учился играть на виолончели, но и это не помогло! Но теперь… Я могу пилотировать Евангелион, и у меня есть возможность… — Нет! — отрезал отец, но из его уст прозвучал голос Аски. Синдзи моргнул, и увидел, что рыжеволосая девушка стояла теперь прямо перед ним, в своём отличительном красном контактном комбинезоне. — Ты лишишься своего истинного я, как это случилось со мной. — сказала она с нехарактерным спокойствием. В её тоне слышалась горечь, — Ты можешь лишиться Евы, а с ней… и всего остального. Она посмотрела на «чёрную Лилит», и Синдзи проследил за ней взглядом — но «Мнимого Евангелиона» там больше не было — вместо этого к кресту была прибита обглоданная до костей Ева-02, истекающая кровью… А потом мир вокруг него вновь обратился в тьму. В центре этой тьмы был маленький мальчик, спрятанный внутри зверя в фиолетово-зелёной броне. Этот зверь запрокинул голову, раскрыл пасть и зарычал — вместе с криком мальчика, умолявшего о любви.

***

Затем потухла и третья свеча из семи. — Синдзи, ты дурак! Тьма отступила прочь, когда его уши услышали знакомый возмущённый голос. Он открыл глаза, сразу же заметив рыжие волосы склонившейся над ним девушки. Сам он, как у сенсея, лежал на кровати — не на футоне, — в комнате, которая казалась странной смесью той, что была у него в детстве, и той, где он жил вместе с Мисато. Была даже игрушка-болванчик в виде Пен-Пена, стоявшая рядом с часами и забавно покачивающая головой! Если всё это было сном, то Синдзи определённо не собирался просыпаться… Впрочем, как будто Аска позволила бы ему! К сожалению, мальчик вспомнил про свои подростковые гормоны, и про то, что по утрам у него частенько случался стояк лишь когда Аска уже сорвала с него одеяло. …Его левая щека всё ещё болезненно ныла, когда они вдвоём спустились вниз; впрочем, возможно, ему не стоило шутить про её месячные, когда она, красная как рак от смущения, кричала на него и называла извращенцем — он провёл достаточно времени со своей подругой детства, чтобы знать, что это была для неё больная тема. Родители уже были на кухне — отец, как всегда, спрятался за газетой, а мама, стоя к ним спиной, мыла посуду и что-то весело напевала себе под нос. К сожалению, от завтрака пришлось отказаться — Синдзи лишь успел захватить бенто для него и Аски, прежде чем рыжеволосая девочка едва ли не за руку вытащила его из квартиры. Они уже безнадёжно опаздывали, поэтому до школы пришлось бежать буквально бегом — с тех пор, как в Хаконэ решили перенести столицу, дабы разгрузить чрезмерно разросшийся Токио, здесь значительно прибавилось людей, и автобусы по утрам почти всегда были переполнены. На улицах народу, естественно, было не меньше, а поскольку и Синдзи, и Аска были, как и всегда, больше заняты дружескими перепалками, чем тем, чтобы смотреть на дорогу, было почти ожидаемо, что Синдзи в кого-то врезался — в кого-то, кто оказался слишком знакомой девушкой с голубыми волосами и красными глазами, которую, как они выяснили, звали Аянами Рей. К счастью, добраться вовремя им всё же удалось — главным образом потому, что их учительница также опаздывала. Синдзи, не обращая внимание на раздражённое закатывание глаз Аской и Хикари, занял позицию у окна вместе со своими друзьями Тодзи и Кенске; после того, как их старый сенсей ушёл в отставку, его сменила Мисато Кацураги, ярко-красный Renault Alpine A310 которой только что, визжа шинами, въехал во двор школы. Дверь распахнулась, и на дневной свет показалась она… в короткой юбке, блузке со слишком большим вырезом и чёрных очках, она, по честному мнению троих друзей, была просто потрясающей, и они не могли не заорать приветствия во всё горло, особенно когда женщина улыбнулась им и помахала рукой в ответ. Позже и вовсе началось настоящее представление — Кацураги-сенсей представила им Аянами Рей как новую ученицу, и та моментально попыталась наехать на него (что по какой-то причине казалось Синдзи странным) за то, что он во время падения случайно загляделся на её трусики. Аска немедленно встала на его защиту (что показалось ему ещё более странным), а ответный ехидный комментарий Рей и вовсе оставил их с бурными отрицаниями, малиновыми щеками и всеобщим ехидным хихиканьем с Мисато во главе. А потом Синдзи вдруг обнаружил, что смотрит на себя самого, смеющегося, счастливого, не знавшего не Ев, ни войны, ни потерь, и осознание наконец возникло в его голове. — Так значит… — медленно произнёс он, — Такой могла бы быть моя жизнь? Если бы ничего не было… — Могла бы, — раздался в его голове голос Лилит, — Но это грёзы. Ты просто создал свой мир на основе реального. — Разве это неправильно? — задал вопрос мальчик, — Хотеть такого? — Настолько же правильно, насколько правильно использовать подделку, чтобы спрятаться от реальной жизни. — сказала в ответ Лилит, — Настолько же, насколько правильно — пытаться убежать от боли вместо того, чтобы избавиться от неё. — Но это же просто мечта! — воскликнул Синдзи, — Разве мне нельзя мечтать? — Это будет не мечта, а подмена настоящей жизни. — мягко ответила Лилит. Он снова посмотрел на жизнь, которую никогда не имел, сопоставив это с тем, что знал сейчас. Конечно, Рей бы не существовало, если бы не было Ев. И его отец, готовый уничтожить мир ради матери, точно бы не стал прятаться от неё за газетой, отвечая на любые её слова неразборчивым хмыканьем. А мама… Состоявшая в SEELE с рождения, человек, желавший лучшего будущего для него и для всего человечества — и чтобы она была довольна ролью просто домохозяйки? О таком было смешно даже думать. — Но если так… — медленно произнёс он, — То что такое мои мечты? — Это… — тихо ответила Лилит, — Продолжение реальности.

***

Праматерь склонилась над мёртвою Землёй, усеянной гигантскими зелёными крестами — кладбище того, что волею её чувств к спасителю их народа стало её пристанищем. Белоснежные крылья — свидетельство её запретного союза с Праотцом, любовь к которому не угасала ни разу за прошедшие миллиарды лет, — простирались в бездонное космическое пространство, усеянное звёздами. В своих руках она баюкала Чёрную Луну — Священный Грааль, бывший её домом, а теперь ставший домом для всех её детей. Внезапно её шея вспучилась, а потом с хлюпаньем разорванной плоти разорвалась в клочья, выпустив струю ярко-алой крови в бескрайнюю черноту Вселенной. Голова её, всё ещё сохранявшая ту исступлённую, безумную улыбку на своём лице, медленно падала вниз, прямо к её рукам — а Чёрная Луна, наоборот, поднималась выше, ещё больше темнея, искажая вокруг себя свет, пространство и время, из пристанища рода людского превращаясь в чёрную дыру, готовую навсегда пожрать человечество.

***

— Где моя реальность? — спросил мальчик. — Там, где кончается мечта. — ответили ему Кадмон.

***

Четвёртая свеча погасла следующей. Первым, что Синдзи почувствовал, было тепло; он как будто находился в толще воды, мягким уютным теплом окутывавшей его со всех сторон, точно защитный кокон. Вторым пришло чувство потаённой, непонятной даже ему ностальгии, особенно когда его язык почувствовал привкус крови. Это было — он вспомнил, — так, как будто он снова вернулся в контактную капсулу Евы, но всё же иначе. Он всегда чувствовал себя странно в том месте — во время тестов на синхронизацию, когда адреналин битвы не отвлекал его, ему казалось, будто он вновь очутился в утробе матери, и ему порою хотелось просто свернуться в позе эмбриона, оставшись здесь навсегда. То же самое было и здесь, но… как-то иначе. Больше, масштабнее… Синдзи открыл глаза. И тогда он увидел луну; она была такой большой, такой яркой, такой близкой — янтарно-жёлтая, слегка размытая, со множеством золотых бликов, сверкавших вокруг неё, как если бы он смотрел на поверхность воды, лежа на самом дне… Или, наоборот, на дно — под поверхностью? И всё же он мог видеть каждый кратер, каждый горный хребет, каждую равнину и каждое залитое тёмной, застывшей лавой море. Пространство вокруг него казалось одним огромным океаном — бескрайним, оранжевым, одновременно ничем и всем сразу, а сам мальчик, казалось, лежал на какой-то поверхности, и в то же время парил в пустоте. Сначала было осознание того, что он, независимо от его местонахождения, был полностью обнажённым. Синдзи чуть повернул голову, попытавшись посмотреть за плечо — и обнаружил под собою Землю. Вернее, было бы правильным назвать это тем, что когда-то было Землёй, потому что сейчас от некогда прекрасной голубой планеты остался лишь тусклый, красный комок засохшей крови, на который стоит лишь дунуть — и он развеется. Две Луны, два Яйца жизни, два корабля Прародителей — Чёрное и Белое, — парили вокруг неё, такие отличавшиеся, словно новое светило и чёрная дыра, и между тем такие похожие… Потом он ощутил что-то твёрдое в своей руке, и учитывая, что здесь, где он находился (что бы это ни было за место), казалось, просто не могло быть ничего твёрдого, он поднёс руку к лицу, чтобы тщательно рассмотреть предмет. И когда взгляд Синдзи упал на окровавленный металлический крестик Мисато, болтавшийся на верёвочке в его пальцах, на него словно в одну секунду навалилось всё то, что он теперь знал, всё, что осознал, всё понимание себя и других, которое было теперь ему доступно… и вся вина, снимать которую с себя он отказался наотрез. Он разжал пальцы, и потоки окружавшей его жидкости подхватили кулон, который медленно «поплыл» перед его глазами, и лишь тогда Синдзи понял, что больше не был один — теперь лик луны закрывало лицо склонившейся над ним Аянами Рей, которая, как и сам мальчик, была совершенно голой, и, более того, сидела прямо на его бёдрах в довольно компрометирующей позе. В любой другой ситуации Синдзи бы как минимум смутился, а как максимум — возмутился, и то, что ему не хотелось ни того, ни другого, немного его обеспокоило. В голову сразу пришли воспоминания о том неловком случае, когда он случайно на неё упал, и знание того, что она являлась клоном его матери (делало ли это её… его суррогатной сестрой?), но Синдзи даже не мог сказать, настоящими ли были их тела, или просто совершенной иллюзией, воплотившейся в этом эфемерном, вечно меняющемся месте — учитывая, что руки Аянами проходили прямо сквозь его грудь, будто она была сделана из масла, и сам он определённо не чувствовал при этом никакого дискомфорта. А потом постепенно пришло понимание; что-то было в том, как она смотрела на него — что-то, похожее на тот взгляд, который он видел, когда впервые оказался в комплементации, что не было похоже на Аянами. Мудрость и знания, превосходящие его собственные, миллиарды лет жизни, вес которых рухнул на него, стоило ему встретиться взглядом с этими кроваво-красными глазами. На ум как-то само собою пришли совсем другие воспоминания — о множестве клонов в гигантском аквариуме LCL, о белом гиганте, распятом на кресте в Терминальной Догме… Была ли это вообще Первое Дитя, или он разговаривал с Праматерью, принявшей облик своего сосуда? — Аянами… — медленно, с каким-то плохо скрываемым благоговением произнёс он, — Где я? Она мягко улыбнулась ему, самыми краешками губ — так, как всегда делала Рей, которую он знал, и всё же в этот раз её выражение лица казалось иным, почти материнским. — В океане LCL, — ответила она, — В «первичном бульоне», «молоке» Праматери, изначальном источнике всего живого. То, с чего всё началось, и то, чем всё закончилось. Это мир без АТ-поля, без определённой формы. Мир, где нет границ между тобой и другими существами. Мир, где ты бесконечен; мир, от которого невозможно отделить своё «я». Он слегка прикрыл глаза, обдумывая то, что услышал. Теперь он знал, почему чувствовал себя так странно с момента своего пробуждения в этом оранжевом море — расплывчатым, многомерным, как будто он был не только им самим, но и всеми другими людьми сразу. Даже голос его звучал в этом мире странно — он как будто мог слышать все тона и звуки, из которых он состоял, как если бы они не сливались в один поток, а шли параллельно друг другу. Ощущение было, прямо скажем, странным, но он списал это на отсутствие привычки его души существовать вне собственного тела. Он вновь вернулся к своим воспоминаниям — те, что принадлежали комплементации, были как минимум странными; те, что напоминали окончание его прежней жизни — поистине чудовищными в своём гротеске, которые были настолько травмирующими для его хрупкого разума, что от этого его рассудок рассыпался, точно карточный домик при внезапном порыве ветра. Но если его «земная» жизнь окончилась, это означало…  — Я умер?.. — спросил он Рей, поймав себя на мысли, что даже возможность утвердительного ответа особо его не беспокоила. — Нет, — мягко поправила его Аянами, — Это не смерть, это объединение всего. Это тот самый мир, о котором ты мечтал. Мир… о котором я мечтал?.. Синдзи, честно говоря, не был уверен, о чём он вообще мечтал; это сейчас, когда его разум был свободен от всех прежних тревог, сомнений и боли, его голова была ясной, но в тот самый момент, когда от него требовалось принимать решение, он был близок к безумию, если не уже полностью сошёл с ума. Учитывая его состояние, не было ничего особенно удивительного в том, что он захотел убить всех — желание, которым Синдзи определённо не гордился, и которое могло смело занять первое место в воображаемом списке причин, по которым он должен был чувствовать себя виноватым. Тогда его душа всё ещё была в тисках АТ-поля, а у него всё ещё было тело — оболочка, которой могло быть больно, которая была хрупка, уязвима, и, о, так легко ломалась. В тот миг, охваченный болью и физической, и психической, он, естественно, мечтал бы только о том, чтобы это прекратилось, и, откровенно говоря, был немного не в том состоянии, чтобы направлять комплементацию человечества. Но здесь, где времени на размышления было сколько угодно, Синдзи мог признать, что превращение всего человечества в одну бесформенную и безликую мешанину сознаний и LCL было определённо не тем, чего он хотел. — Это неправильно, — наконец пробормотал он, а потом повторил, чуть твёрже, — Мне кажется, это неправильно. Потому что теперь, сосредоточившись, он мог чувствовать их; там, где-то в глубине его сердца, были Аска, Мисато и Рицуко, отец и мать, Тодзи и Кенске… Люди, которых он любил и ненавидел, которых боялся и к которым тянулся — и всё же они не были живы. Между их душами не было граней, и нельзя было сказать, где начинался один и кончался другой. Ни личности, ни индивидуальности, ни отвращения, ни желания — просто инертное существование. Если таковым было будущее человеческой расы, то чем оно отличалось от смерти? Аянами, казалось, интуитивно поняла, о чём он думал. А может, она просто читала его мысли. — Если ты хочешь, чтобы остальные снова существовали, люди снова смогут отделиться от твоего сердца. — сказала ему Праматерь, — Они опять смогут причинить тебе боль. Боль… Раньше его испугало бы само это слово. Но не теперь — не после того, что он знал. Ведь когда-то, когда Синдзи смотрел на остальных, пытаясь понять, что отличало его от них, почему они могли быть счастливыми, а он — нет, ему казалось, будто существовали какие-то странные, неписанные правила великой игры в жизнь, которым его никто не учил. А теперь он пребывал в комплементации, и сердца людей были распахнуты перед ним, как книги деяний на Страшном суде, и Синдзи чувствовал, что был способен понять каждый поступок, совершённый кем-либо на пути к концу человеческой расы. Ведь даже SEELE — предтечи рода людского, иерофанты Праматери, — были на самом деле всего лишь стариками, боявшимися смерти. — Хорошо. — улыбнулся он Аянами, чувствуя уверенность, никогда ранее не свойственную ему. Он больше не боялся людей, потому что понял — они были такими же, как он сам, — Спасибо тебе. Это была благодарность и Рей, и Лилит — за то, что показала ему это. За то, что дала возможность, наконец, понять то, что он вряд ли смог бы осознать за всю жизнь, если бы не та цепочка событий, что привела Лилин к их нынешнему состоянию. Если бы не Ева. Поэтому Синдзи аккуратно взял руки Аянами в свои, вытащил их из собственной груди (это всё ещё звучало странно), и, соединив ладони, переплёл их пальцы. Он больше не собирался убегать, не собирался и сидеть без дела. Настала пора попытаться исправить то, что исправить было ещё в его силах.

***

Огонёк пятой свечи, дрогнув, потух. Внезапно, мир вокруг него преобразился — казалось, за доли секунды, а может быть наоборот, медленно изменялся на протяжении вечности; в этом месте, где времени по-сути не существовало, было бы сложно заметить разницу. Пространство теперь не было оранжевым — вместо этого оно куда больше походило на дно привычного океана, хотя и выглядело, как по меньшей мере лунный ландшафт. Где-то вверху, краем глаза, он мог видеть поверхность, переливающуюся бирюзовыми и голубыми оттенками в лучах яркого солнца, терявшихся, в конце концов, в синеве окружавшей их воды. Синдзи вновь обнаружил себя рядом с Рей, и оба они вновь были совершенно нагими — правда теперь он лежал на её коленях, а его рука обхватила её бедро, несколькими пальцами играя со шнурком, к которому был привязан крестик Мисато, всё ещё парящий под действием течения. Ситуация, откровенно говоря, была не менее странной, чем в «оранжевом мире», однако Синдзи, по какой-то причине, всё ещё было всё равно. — Я думал, там бывает только боль и горечь. — Синдзи понятия не имел, зачем он это говорил; по лицу Аянами казалось, что она в любом случае не стала бы осуждать его за выбор, каким бы он ни был. Но почему-то ему хотелось, наверное, впервые за всю его жизнь выговориться кому-то, — Я думал, что от такой реальности можно только убегать. Но там, куда я бежал, тоже ничего хорошего не было. Я был не нужен в том мире. Как впрочем, и все остальные люди. — А что если АТ-поле будет причинять страдания тебе и другим? — раздался вдруг знакомый голос. Синдзи от удивления даже слегка приподнял голову — его он точно не ожидал здесь увидеть (он едва-едва смирился с его смертью…). И всё же Каору Нагиса, Пятое Дитя и семнадцатый Ангел, стоял прямо перед ним, не чуть не изменившийся с того последнего, рокового дня, когда Синдзи видел его — с бледными, приятными чертами лица, серебристо-серыми волосами и кроваво-красными, как у Рей, глазами. Что-то в его небрежной позе, когда он стоял, засунув руки в карманы брюк, и в такой знакомой дружелюбной, чуть нахальной улыбке на его лице, непонятно почему напомнило ему о Кадзи… — Я не против, — улыбнулся Синдзи. Теперь он стоял напротив Рей и Каору (и, что немаловажно, все они были одеты), а под ногами менялись странные ландшафты — хвойный лес, красная отравленная пустошь, опустевшая дорога в Токио-3… — Но что из всего, что было, ещё осталось в моём сердце? — Надежда на то, что люди могут понять друг друга. — ответила ему Аянами, даже если он знал, что говорил с Праматерью. — И просто слово «любовь». — ответил ему Каору, даже если он знал, что говорил с Праотцом. Синдзи фыркнул, улыбнувшись почти против воли. Неужели всё это на самом деле было так просто? И люди просто всё усложнили без надобности? — Но это же просто миф. Самообман. Это как молитва — я не смогу долго в неё верить. Когда-нибудь они обязательно предадут. Они меня бросят. — он поднял голову, натолкнувшись на ожидавший его решения взгляд двух пар красных глаз, — Но я хочу снова их увидеть. Я верю, что чувства, которые я испытывал в тот момент, были настоящими. И тогда раздался звук, похожий на звон с треском разбившегося стекла.

***

Шестая свеча погасла. Осталась одна-единственная. Внезапно Синдзи оказался на морском дне, среди цветастых кораллов и причудливых губок, а над его головой раскинулось голубое небо с проплывавшими по нему белыми облаками. Тёмно-серые, безликие силуэты, бродившие по иллюзорным улицам Токио-3 и бывшие не более чем тенями тех людей, что когда-то населяли город-крепость, внезапно стали зримыми и вещественными, вновь обрели краски и лица, которые со столь несвойственными им выражениями радости и гордости смотрели прямо на него. И они аплодировали ему — каждый из них хлопал ему, как будто он был актёром, достойно выступившим на сцене, и каждый из них кричал ему… — Поздравляем! — Поздравляем! — Поздравляем! Аска, Мисато, Кадзи, Аянами, Каору, отец и мать, Рицуко и Майя, Тодзи, Кенске и Хикари, Фуюцуки, Хьюга, Аоба… Все они стояли вокруг него, улыбались ему, приветствовали его… Как будто и не было всех недомолвок, лжи и унижения, всех ссор, гнева и оскорблений, всего влечения, любви и сожаления, всех тех противоречивых чувств, что связывали его и тех, кто собрался сейчас перед ним. Или же они были — но были забыты? Как забывается утром страшный сон, как оставляется за порогом прошлая жизнь того, кто решил начать всё сначала, ведь всё прежнее ушло навсегда… И поэтому Синдзи не мог не улыбнуться, и не ответить… — Спасибо вам всем!