Потеряшка (22.08; 13.10)

      Разбираться в произошедшем Багги стал лишь спустя трех дней, в течении которых отпускал от себя Шанкса на десять шагов лишь по причинам мочеиспускания, а так не больше трех шагов муравья. На четвёртый день он разрешил тому идти куда хочет, но не дальше пяти метров, а сам спокойно пытался осознать происходящее. Только вот это тяжело. Огромное счастье от встречи с Шанксом всё ещё течёт по его сосудам и заполняют все мысли, не давая думать о чем-нибудь другом. Год без Шанкса стало для Багги самым ужасным испытанием, особенно когда он осознал свои чувства к этому балбесу рыжему. Ох, сколько он себя тогда корил, а сколько Шанкса винил. Несколько месяцев даже игнорил, что было легко, когда ваши пути почти не пересекаются. Только когда на пьянке у Мугивар, на которую он попал случайно, сам уже не помнит как, Багги осознал всё и принял это. В этом ему помогли двое мужчин, отношение которых всё описывали как кошка с собакой. Однако Багги увидел другую сторону их отношений. Страстную, нежную, жаркую и наполненную любовью. И как этот кок с мечником умудрялись так смотреть друг на друга при этом ещё колотить друг друга, будто бьют врага, а не своего парня? Это осталось и остаётся загадкой для Багги.       После принятия себя Багги стал более открытым и продолжал общаться с Шанксом, как в былые времена. Принятие себя это ещё не значит, что он должен признаться или завоёвывать. Это рискованно. А риски, где нету сокровищ, не для Багги. Признаться Шанксу это риск, где неудача принесёт позор, а согласие — Багги о таком никогда не думал. Он так и не признался Шанксу в своих чувствах. За что успел устроить самосуд себе и погрузился в отчаяние.       — Багги, ты проснулся? — в палату, как понял Багги, он в больнице, зашёл, не дожидаясь ответа, причина счастья и боли клоуна.       — С тобой не поспишь, рыжий, — как бы сейчас Багги не хотелось накинуться с объятьями к Шанксу, снова ощутить его тепло, услышать биение сердца, некая гордость и просто чистая вредность мешает ему к осуществить свои сокровенные желания. Это то, что неизменилось даже после гибели Шанкса. Лишь несколько раз Багги исполнял свои сокровенные желания. Часто это было в следствие всплеска эмоций. И лишь раз по инициативе самого Багги; когда он отдал свою жизнь морю, а не погибшему Шанксу. О чем очень сожалел. Он должен был отдать свою жизнь Шанксу, как когда-то отдал свое сердце, не сказав об этом получателю.       — Вот выйдешь за ворота больницы и я уйду, оставлю тебя, — произнёс Шанкс, не гладя на Багги. Если бы посмотрел, то Багги узнал бы, что он дразнит его.       — НЕ СМЕЙ! — на всю палату кричит Багги. Шанкс поднимает голову и замирает. Голубые глаза, в которых только недавно горело озорство и недовольство, смотрели на него с страхом, болью, глубокая печаль, отчаяние. Он уже видел такой взгляд. Этот взгляд встречался каждый раз, стоило ему сделать лишний шаг от Багги. Даже спустя трех дней, после того как его клоун заплакал, Шанкс не смог узнать причину этого. Он не знал, почему тот так боится отпустить его на лишний шаг. Ведь Шанкс не уйдёт. Никогда. Это у Багги привычка сбегать, а не у него.       — Багги, — Шанкс подходит к мужчине, чьи белые пальцы впились в полотно кровати до посинения костяшек.       — Не уходи, Шанкс, не уходи, — голос стал немного хриплым, на кончиках глаз образовались капли слез. Он снова будет плакать. Нельзя.       Шанкс обнимает Багги, прижимая его голову к своей груди, руками он поглаживает его спину.       — Я не уйду, Багги. Куда ж ты…извиняюсь, я, без тебя. Мы команда. Мы всегда будет вместе. Ты и я, — Шанкс продолжал шептать успокоивающие слова на ухо своему клоуна. А тот не слушал. Он слушает лишь биение его сердца.       Когда Шанкс сказал, что уйдёт и оставит его, Багги забыл где он находится. Перед ним был не Шанкс, что живой разгладывал цитрусы на полку. Нет. Перед ним лежал почти не живой человек, чьё сердца с каждой секундой билось медленно и тихо. Его Шанкс умирал. На его глазах. Этот придурок, решил придти к нему весь раненный и попрощаться, надеясь, что продержится, чтобы уплыть на своём корабле и умирая там, а не на глазах Багги.       — Шанкс, не оставляй меня, я не могу без тебя. Не могу. Не могу, — Багги поднимает голову и смотрит в эти живые, чёрные глаза, пальцами он зарывается в рыжие волосы.       — Я всё сделаю, всё, только не уходи, — другой рукой Багги касается щеки мужчины. Тёплая. Такая тёплая и нежная.       — Я люблю тебя, Шанкс, — и до того, как Шанкс отходит от шока, что создали касания Багги, мужчина касается своими губами губ стоящего мужчину.       Губы Шанкса немного шероховатые, кожа слегка грубая. Но это всё ничто. Ведь его губы тёплые. Такие тёплые, как лучик солнца зимой.       — Люблю, люблю, люблю, — повторяет Багги, проводя пальцами по алым щекам Шанкса. А Шанкс с замиранием сердца смотрит в живые голубые глаза мужчины. А них столько искренности, счастья, радости, нежности и любви. Он ещё не видел столько. В этих глазах можно легко утонуть. И Шанкс тонет. Тонет в море любви Багги, тонет от его касаний, тонет, от осознания, что его чувства взаимны.       — Я тоже люблю тебя, Багги, — наконец-то что-то выдаёт Шанкс и получает за это самую прекрасную улыбку Багги и поцелуй. Поцелуй, от которого сердце будет замирать ежесекундно, его руки будут крепче прижимать себе Багги, а губы с такой де любовью отвечать на поцелуй.