aquarium

*Восемнадцать лет назад* — Молодой господин, вам нельзя туда! Госпожа отдыхает и к ней не велено никого пускать, — один из слуг со строгим видом заступает путь маленькому мальчику, держащему в пухлых ручонках яркий сачок. — Но ведь она обещала, что этим летом мы обязательно сходим и наловим рыбок для аквариума! — тонкие светлые брови хмурятся, но взгляд полупрозрачных глаз остаётся решительным. — Пустите меня к маме! Вы всё врёте и просто не даёте мне сходить к ней! Вы… — Сонхва! — негромкий, но одновременно властный и строгий голос звучит со стороны, и мальчик моментально чуть ли не подпрыгивает на месте. — Отец! — ребёнок довольно быстро приходит в себя и бежит к родителю, смотря снизу вверх обиженным взглядом. — Почему меня к маме не пускают? Я хотел поиграть с ней, но… Мужчина осторожно опускается рядом с мальчиком, невесомо поправляя растрепавшиеся пепельные волосы и едва сдерживая улыбку, видя с каким негодованием сын жалуется на эту «випиющую несправедливость». — Послушай, солнышко… Доктор сказал, что сейчас маме нужно больше отдыхать и… — Доктор? — голубые глаза распахиваются ещё шире, хотя, казалось, куда уж более, а столь бережно сжимаемая всё это время игрушка моментально падает на пол. — Мама больна? — Нет, нет конечно! — спешит успокоить его отец. — Это нужно для того, чтобы твой братик родился сильным и здоровым. Вот мамочке и нужно набираться сил и много отдыхать. — А рыбки? — с неподъёмной грустью в голосе спрашивает мальчик. — Я велю завтра же привезти какой захочешь аквариум, с любыми жителями, на твой вкус. — Но, я хотел сам их поймать… — Мне приказать кому-то из слуг сопроводить тебя к озеру? — А может ты со мной сходишь? — в аквамариновых глазах мгновенно вспыхивает надежда. — Сонхва… — мужчина со вздохом сжимает тонкие плечики под белой рубашкой. — Солнышко, ты же знаешь, что… — Знаю, — звёзды в светлых глазах мгновенно потухают. — У папочки опять дела? Мужчина в ответ лишь повинно вздыхает, но мальчик, уже давно привыкший к подобному, неожиданно быстро, как для своего возраста, берёт себя в руки. — Ничего страшного, — Сонхва привычно светло улыбается, — когда родится братик, мы вместе с ним обязательно наловим большой-большой аквариум маленьких серебристых рыбок! — он живо машет руками, рисуя ими в воздухе что-то действительно громадное. Отец в ответ улыбается, весело ероша серебристые в солнечном свете прядки, которые всего несколько минут назад сам же столь старательно пытался усмирить. *Тринадцать лет назад* — Братик! Братик! Светловолосый малыш с громким криком выбегает в дверь, от чего мальчик, сидящий всё это время у большого белого рояля, от неожиданности промахивается мимо нужных клавиш, и по обширому залу разносится фальшивый звук неправильного аккорда. — Минги, — мальчик поворачивается на длинной мягкой скамье, смотря на вошедшего с явным удивлением, — ты как сюда попал? И где твоя няня? — Я сбежал! — гордо заявляет вошедший и с явным усилием, но всё же залазит на скамью у музыкального инструмента. — Сбежал?! — Сонхва, уже было вновь начавший читать партитуру, поворачивается к младшему, — как сбежал? — Я хотел с тобой поиграть, но меня не пустили, вот я и сбежал, — как что-то вполне обыденное рассказывает Минги, невпопад тыкая пальчиками в гладкие клавиши. — Но я занимаюсь, — неуверенно начал Сонхва. — А потом придёт новый учитель по грамматике, мне нужно ещё… — Ты ведь говорил, что поиграешь со мной в саду! Карие глаза смотрят на Сонхва обиженно и расстроено, отчего старший чувствует свою вину ещё сильнее. Он прекрасно помнит, что обещал Минги, но к следующему уроку ему нужно выучить эту проклятую пьесу, а она всё не поддавалась. А ещё он должен хорошо подготовиться к предстоящему уроку, вот только взгляд младшего слишком уж знаком ему, как и чувства, что там спрятаны. Сонхва улыбается и, не удержавшись, тянет за пухлую щёчку, так мило надувшуюся от обиды. Он захлопывает книжку с партитурой и поднимается со скамьи. — Ладно, но только недолго! — наставительно говорит старший, со смехом наблюдая, как Минги вновь сражается с высотой скамейки и со счастливыми воплями виснет на нём. К концу месяца отцу докладывают о том, что «молодой господин пропустил несколько уроков, а его успехи оставляют желать лучшего». К концу месяца Сонхва узнает, как именно должен вести себя настоящий наследник рода. *Одиннадцать лет назад* — Что ты здесь делаешь? Зайдя в свою комнату, Сонхва недовольно хмурит брови, увидев на свежезастеленной кровати забравшегося с ногами Минги, который увлечённо что-то листал в большой книжке с яркими картинками. — Хва! — мальчик отрывается от пёстрых страниц и радостно смотрит на вошедшего. — Ты мне поможешь? — он достаёт из-под энциклопедии, а это была именно она, какую-то тетрадь и соскакивает с кровати. — Я лучше понимаю, когда объясняешь ты, а не учитель Ло. Так поможешь? Сонхва всё так же нерешительно стоит у порога, смотря то на прямоугольник тетрадки, то на лицо брата. Конечно, он хочет помочь Минги, но времени перед фехтованием остаётся всего ничего, а ещё нужно успеть переодеться. Если он вновь опоздает на урок, учитель не станет больше слушать его уговоров и точно всё расскажет отцу. Сонхва больше не хочет видеть разочарование в карих глазах, не хочет выслушивать очередное нравоучение о том, как следует себя вести старшему ребёнку в семье. Не хочет больше подводить чужие ожидания. — Мне некогда, просто попроси учителя объяснить ещё раз. Сонхва не нравится то, как прозвучал собственный голос, не нравится растерянность и непонимание в родных глазах. Не нравится то, что Минги смотрит в тот момент внимательно-внимательно, как может смотреть только на чужого человека. Сонхва не хочет становиться чужим для брата, не хочет отдаляться от него, но и как раньше быть уже не может. Нужно меняться, чтобы оправдать возложенные на него ожидания. *Семь лет назад* — Омега? Вы уверены? Сонхва кажется, что голос матери звучит точно из чужой вселенной. Точно откуда-то из-за ледяной толщи, которая раз за разом пронизывает всё его тело, не давая сделать вдоха или хотя бы пошевелиться. Он не должен слышать этот разговор, не должен стоять в коридоре у кабинета отца и знать, с каким тоном этот же вопрос прежде задал тот, кого он всю свою жизнь считал примером для подражания, кого столь беспрекословно слушал и кому доверял столь сильно. Голос отца в тот момент будто бы и не менялся вовсе, но Сонхва слишком хорошо изучил его, ведь так сильно хотел быть похожим на него. Сколько лет он старательно запоминал каждый его жест и манеру речи? Достаточно долго, чтобы сейчас безошибочно распознать плохо скрываемые разочарование и досаду. Впрочем. Какой ещё могла быть реакция отца? Старший сын, тот, кого с самого раннего детства готовили стать преемником семейного дела, оказался вовсе не альфой, как изначально предполагали все вокруг. Сонхва и сам не понимает, что чувствует в этот момент. Обиду на услышанное. Страх из-за того, что будет дальше. Непонимание, почему это должно случиться именно с ним. А ещё… разочарование. Нет, не чужое, а своё собственное. Он действительно не оправдал… В очередной раз подвёл,  хоть и обещал так больше не делать. — Сонхва? — голос Минги звучит совсем рядом, и омега резко разворачивается к нему, от чего говоривший на миг осекается, а затем говорит с ещё большим беспокойством. — Ты плачешь? Почему… Но он не успевает закончить фразу. Старший брат со всех ног уносится прочь по длинному коридору. Сонхва не слышит больше ни вопросов Минги, ни окриков выскочивших из кабинета родителей. В голове шумит, и Сонхва не замечает больше ничего, кроме этого непрекращающегося гула. А ещё в сознании, всё не прерываясь, повторяется одна и та же фраза, озвученная знакомым, низким голосом. «Омега? Вы уверены, что не ошиблись?» *Пять лет назад* Отражение в зеркале совершенно белое, осунувшееся, с покрасневшими глазами и искусанными губами. Сонхва зло умывается холодной водой, надеясь, что так сможет избавиться от этой болезненной бледности и хоть немного взбодриться. За те пару лет, как у него начались течки, Сонхва понял, насколько спокойно и мирно он жил до этого. Теперь же раз в полгода он просто выпадал из реальности, оказываясь совершенно беспомощным и слабым. В  заложниках у собственного тела. Ему было трудно даже просто принять факт своей сущности, а эти несколько дней ада и вовсе вызывали непреодолимое желание спрятаться от всего мира, чтобы никто не видел, насколько он жалкий в своей слабости, порочный в безотчётном желании принадлежать кому-то. Сонхва ненавидит это. Ненавидит собственное тело, так упрямо требующее чужих прикосновений, ненавидит эту слабость, которая приходит со временем, заставляя сдаваться стыдным желаниям, заставляя чувствовать потребность в поиске альфы. Сонхва даже чем-то благодарен тому, что чем сильнее этот дурман, тем размытее воспоминания о нём. Это позволяет не сойти с ума от стыда за собственную порочность и мысли, которые столь навязчиво лезут в голову. Но даже тех невнятных обрывков, которые он успевал запомнить прежде, чем течка окончательно отключала разум, было достаточно, чтобы ненавидеть эту часть себя. Ненавидеть собственную сущность. Себя ненавидеть. Ненавидеть так сильно и зло, но раз за разом сдаваться этому мутному дурману, который столь настойчиво и коварно отравляет рассудок, затмевая собой разум и здравые доводы. Заставляя становиться зависимым от капризов собственного тела. Изнывать от невозможности получить желаемое наслаждение. Знать наверняка, что его могут дать лишь чужие прикосновения, чужое тело, но раз за разом оставаясь один на один с собственными голодными демонами. Без возможности дать им достаточно, чтобы потушить тот пожар, который горит лишь сильнее от каждой неумелой попытки его обуздать. Стыдно. Жарко. Отчаянно мало. Хочется больше прикосновений, больше контакта. Горячего, сильного тепла рядом с собой, которое либо наконец-то согреет, либо окончательно сожжет. Собственные прикосновения кажутся лишь смешной попыткой заменить солнце спичкой — слишком мало. Он не хочет быть таким. Не хочет принадлежать кому-то. Не хочет раз за разом чувствовать собственную беспомощность и то горячее безумие, которое приносит течка. Сначала слабое, наплывающее точно воды прибоя, невесомо ласкающее ослабленное в его преддверье тело. Но чем дальше, тем сильнее жар и путанее мысли, тем слабее сопротивление и возможность дальше держать себя в руках. Тело становится совершенно непослушным, игнорируя любые попытки разума перехватить контроль, и кажется, что каждая кость плавится от жара этого желания, а каждая мышца ноет в сладкой истоме, предвкушении чего-то сладкого, приносящего долгожданное наслаждение. Вот только… Сонхва не подпускает к себе никого. Настойчиво игнорирует заинтересованные взгляды и всё более частые разговоры родителей о браке. Он не готов. Совершенно. Сама мысль о чём-то подобном вызывает отторжение, какой бы мучительной не была течка. Сонхва не хочет подчиняться кому-то, не хочет становиться просто чьим-то красивым доказательством статуса. Он не хочет быть просто молчаливым дополнением к своему приданому. Вот только другой роли для подобных ему не существует. А ещё Сонхва завидует. Слепой, белой завистью, которая накатывает каждый раз, стоит ему встретить Минги. Отцу не нужно больше беспокоиться о сохранности рода — один из его сыновей всё же оказался альфой. Теперь они с братом не так близки, как это было в детстве. Отчасти это вина самого Сонхва, ведь он теперь не мог избавиться от иррационального раздражения, которое накатывало стоит увидеть младшего. Отчасти — в этом виновато ещё и новое расписание Минги, которого теперь усиленно готовили для будущей роли. Роли, которая ещё совсем недавно была предназначена Сонхва. Они начали отдаляться уже давно, ещё до того, как Сонхва узнал о том, что он омега, а позже, когда и у Минги случилось определение сущности, пропасть между ними словно увеличилась в несколько раз. А ещё постоянно держало в напряжении наличие рядом молодого, сильного альфы. Пускай он хоть трижды был его братом — омега внутри ласково урчит, когда ловит на себе внимательный взгляд карих глаз. Уверенная энергия и мощь чужого присутствия слишком легко давит любое внутреннее сопротивление. Сонхва это не нравится. Пугает. Дарит обманчивое ощущение принадлежности кому-то,  кто не может на это претендовать. Немыслимо. Пускай пары внутри семей — не столь редкое явление, но Сонхва не хочет верить в столь жестокую шутку судьбы. У него нет сил на то, чтобы изменить хоть что-то из этого всего. Он не может изменить свою природу. Не может противостоять ей. У него нет сил на разговор с родителями, а тем более — с братом. Сам себе он кажется лишь безучастным зрителем, который смиренно смотрит на то, как рушится столь старательно выстраиваемое будущее. Его будущее. Вот только сил исправить хоть что-то просто нет. Он не справится с этим в одиночку, а просить у кого-то помощи… кому нужны его проблемы? *Четыре года назад* — Так мне передать отцу, что ты определился с выбором? — голос альфы звучит с неприкрытой издёвкой, но Сонхва в ответ лишь раздосадовано скрежещет зубами. — Ты не посмеешь. — Отчего же? — Минги стоит совсем близко, и, даже несмотря на морозный воздух террасы, его запах словно сбивает с ног. За столь долгое время Сонхва так и не привык к нему. — Он давно уже партию тебе ищет, а ты всё нос воротишь, — на красивом лице холодная усмешка кажется совершенно неуместной, а карие глаза смотрят колко. Когда он стал таким? — Кто же знал, что ты нашёл себе уже пару… — Он мне не пара, и ты это отлично знаешь, — Сонхва старается оставаться спокойным. Сколько ссор между ними уже вспыхивало, но младший раз за разом умудрялся находить слабые места. — Мы с Хонджуном просто друзья. — Да ты что… — насмешка ещё более отчётливая,  и Сонхва чувствует,  что самоконтроль всё тоньше. — И хочешь сказать, что не ты несколько раз сбегал из дома, чтобы тайно ото всех видеться с этим… «просто другом»? — Откуда… — Я не слепой, в отличие от отца, который позволяет тебе слишком много, — голос альфы мгновенно становится стальным, и Сонхва невольно делает шаг назад. Новый порыв зимнего ветра неприятно пробирается под тонкую рубашку, но омега едва ли замечает это — холод в чужих глазах кажется куда опаснее, приносит куда больше боли. — А сказал он тебе, что через три месяца у него свадьба? Достопочтенное семейство Ким давно уже хотело породниться с не менее достопочтенным семейством Кан. Ты ведь знаком с их младшим сыном, не так ли? Они будут замечательной парой. «Так вот о чём он хотел сказать мне…» — проносится в голове рассеянная мысль. Хонджун действительно позвал его на террасу под предлогом сообщить что-то важное,  но внезапно появился Минги, и тот поспешил уйти — альфы не ладили с самого начала. Минги смотрит внимательно, с какой-то потаённой жадностью впитывая каждую эмоцию,  прочитанную на чужом лице. Он знает, что его слова приносят брату боль, но он должен был сказать ему правду. Только он. Хва не говорит ничего в ответ. Холодный январский ветер, кажется, подобрался к самому сердцу, замораживая всё, что ещё теплилось внутри. Надежды. Чувства. Мечты. Он уходит так же молча, всё ещё чувствуя между лопаток колкий взгляд глаз цвета янтаря. Такой тёплый и уютный оттенок, но сейчас он казался ещё более стылым, чем ледяной узор на резных окнах древнего замка. *Три года назад* — И всё-таки это невозможно. — Но отец… — Сонхва не сдерживается. Он знает, что альфа не любит, когда с ним спорят, но отступить так просто нельзя. Он не может сдаться. Не сейчас. — Я всё сказал, — мужчина явно не собирается выслушивать пререкания сына. — Даже при всём моём состоянии, я не могу допустить твоего обучения в этом месте. Неужели тебе не достаточно просто получить домашнее обучение, как и… — Как и все остальные омеги? — заканчивает за него младший, чувствуя, как внутри обрывается что-то важное. Он догадывался, почему отец против его обучения в этом университете, но насколько больно понимать, что все его опасения оказались верными. — Я вас понял, спасибо, что уделили мне время, — сдержать ровный тон удаётся с большим трудом, но у него хватает выдержки забрать свою книгу и выйти из кабинета. Лишь оказавшись у себя в комнате, он со всей силы швыряет ни в чём не повинный том о ближайшую стену. Есть ли в этом доме хоть кто-то, кто услышит его? Наверное, нет. Так зачем глушить собственные всхлипы? Уехать учиться казалось идеальным вариантом. Идеальным шансом не только получить образование, но и убежать. Сонхва не мог сказать наверняка, от кого именно, но понимание того, что оставаться в этих стенах опасно, практически перекрывало всё прочее. Ни один из них не говорил об этом вслух. Ни себе. Ни родителям. Ни друг другу. Оба осознавали, что связь с каждым годом даёт о себе знать лишь сильнее, но оба также не находили в себе сил хоть что-то с этим сделать. Словно два волка, запертые в одной клетке — кружили вдоль позолоченных прутьев, бессильно скалясь друг на друга, но отлично зная, что ни один не сможет напасть по-настоящему. Сонхва не знает, что Минги думает по этому поводу. Но каждый раз, оставаясь с ним наедине, он отчётливо чувствует на себе пристальный взгляд, от которого хочется жалобно взвыть из-за гложущего душу отчаяния. Что им с этим делать? Как себя вести? Если бы отец одобрил его предложение, Сонхва не задумываясь бы уехал. Пока ещё он чувствовал, что способен на это. Омега говорил об этом с матерью, и та обещала, что обсудит это с главой семьи. Так почему же тот теперь настроен столь категорично? Что его останавливает? Или кто? Сонхва задерживает дыхание, когда взгляд невольно замирает на оконном стекле. Вид из его комнат выходил на живописный горный пейзаж, который окружал родовой замок с западной стороны, а перед ним — обширная территория, занимаемая садами, конюшнями и прочими пристройками. Но сейчас глаза его прикованы вовсе не к закутанным туманной пеленой скалам. По одной из мощёных дорожек близ замка прогуливается одинокая фигура, задумчиво и одновременно рассеянно оглядываясь по сторонам. Нет нужды гадать, кто именно это был. Даже в простой чёрной рубашке и штанах, предназначенных явно для верховой езды,  Минги выглядит как полноправный владелец этих земель. В сильных руках, затянутых в высокие кожаные перчатки — сложенный в несколько раз кнут. Длинные ноги, обутые в чёрные, начищенные чуть ли не до зеркального блеска сапоги, уверенно чеканят шаг. Волосы цвета остывшего пепла, словно в контраст с этим образом, слегка растрёпаны, будто от сильного ветра. «Опять гнал лошадь», — невольно проносится в голове беспокойная мысль, но её практически сразу сменяет собой горькая обида. Вот почему они с отцом вчера опоздали на ужин. Вот о каких «глупостях» говорили за закрытыми дверями, и вот почему старший альфа сидел задумчивым весь вечер, едва ли отвечая впопад на заданные вопросы. Значит Сонхва не показалось, что отец ничуть не удивился его просьбе продолжить обучение за границей. Но откуда Минги мог знать об этом плане? Сонхва ни разу не заикнулся о нём в присутствии альфы. Об этом могла знать только мать, но разве она бы нарушила обещание никому не рассказывать? Сонхва теряется в догадках, пытаясь понять, где же именно допустил просчёт, взгляд то и дело возвращается к неспешно идущей фигуре, а в голове звучит сказанное однажды: «Не отпущу». Горькое. Почти надломанное. Но до краёв наполненное отчаянной уверенностью. *Два года назад* Когда из окна кареты уже отчётливо видны знакомые притрушенные снежной пудрой скалистые пики, Сонхва не может избавиться от ощущения, что вновь возвращается в клетку, из которой, как он надеялся, ему всё же удалось сбежать. Полгода назад к ним в гости приезжала двоюродная тётка отца — пожилая, крайне почтенная дама, которая давно уже маялась от скуки у себя дома и вот наконец-то решила развлечь себя тем, что гостила у своих многочисленных знакомых, и менее многочисленных родственников. Несмотря на все заверения пожилой леди, что она когда-то очень любила держать его маленького на руках, Сонхва решительно ничего из рассказанного ею не помнил, но всё же покорно выполнял просьбу матери развлекать тётку в их отсутствие — нужно было решать вопросы с образованием Минги, а потому родители вместе с братом то и дело отсутствовали в замке, скидывая на Сонхва статус радушного и учтивого хозяина. Изначально омега терпел эту повинность с большими усилиями, ведь постоянно слушать светские сплетни, до которых ему не было никакого дела, казалось неимоверно скучно. Но со временем бездетная старушка немного оттаяла и стала то и дело заводить с племянником разговоры о том, как было бы чудесно, если бы он однажды посетил её имения на юге. — Там просто замечательно, милый мой! — басисто рокотала леди, пока омега прогуливался однажды с ней уже по совершенно тусклому из-за осенних морозов саду. — Море рядом, виноградники и тёплое солнце. Ты выглядишь таким бледным, и мне кажется, что время проведённое на побережье пойдёт тебе только на пользу! В этой скалистой стране пускай и красиво, но ты выглядишь так, словно тебя из подвалов не выпускают. Не обижайся на старуху, дорогой, — быстро спохватилась она, со смехом похлопывая ладонь парня, которая действительно по оттенку практически сходились с рукавами рубашки. — Ты очень красив, но слишком бледен. Так что? Как тебе затея? Сонхва не сразу нашёлся с ответом, лихорадочно пытаясь сообразить, действительно ли судьба подарила ему такой шанс? Конечно, он не мог жить у тёти вечно, но… время. Хоть немного времени на то, чтобы вырваться из этого безумия. Связь в последнее время лишь усилилась и собственное сопротивление будто истончилось в несколько раз. Было страшно раз за разом ловить себя на мысли о пухлых губах или глазах цвета дикого мёда. Стыдно утром просыпаться на развороченных простынях, когда в памяти ещё свежи отрывки ночного сна — неясного, наполненного сладкими прикосновениями и жарким дыханием; даже проснувшись он будто ещё чувствовал, как горела кожа от несдержанных укусов, а на губах всё ещё чувствовался привкус чужой кожи. Сонхва казалось, что Минги всё знает. Знает о том, чьё имя порой срывается с искусанных губ сквозь дрёму. Знает, кого именно зовёт омега, заперевшись и никого не пуская в свои комнаты в те дни, когда сущность наконец-то берёт своё. От чужого взгляда по коже бежал озноб. Страх или предвкушение… Сонхва уже слишком запутался в этих чувствах. Устал держать их в себе. Время. Немного времени чтобы дать себе передышку. Нет, им обоим. «Это нужно нам обоим», — уверял себя омега, внешне пытаясь оставаться спокойным. Убедившись, что их разговор никто не слышит, он начал: — Отец не слишком поощряет мои выезды из замка. — Оно и видно, — с видом знатока хмыкнула дама, поправляя свою аляповатую, совершенно не соответствующую её почтенному возрасту, шляпку. — Вот поэтому ты и ходишь такой же серый, как и эти скалы, — она кивнула подбородком в сторону горной гряды. — Я бы хотел увидеть южное море, но мне всё же кажется… — начал было он, но его тут же перебили. — Это просто замечательно! — радостно всплеснула руками тётка. — И не переживай из-за отца! Я сама с ним поговорю и всё улажу! — Спасибо вам большое, — Сонхва не верил в происходящее. — Но пожалуйста, не говорите больше никому об этом, я боюсь, что если отец узнает раньше — он может передумать. — О, тебе не стоит беспокоиться, дорогуша! Всё будет просто замечательно! В тот вечер, когда тётушка должна была разговаривать с отцом, Сонхва едва ли удавалось держать спокойное лицо. В какой-то момент ему показалось, что эта затея совершенно глупая и абсурдная — отец его точно никуда не отпустит. На вопрос матери о том, что случилось, Сонхва лишь рассеянно отмахнулся, ссылаясь на усталость, но вот встретившись взглядом с Минги, он вдруг почувствовал уже знакомый холодок между лопатками. Альфа, сидя с противоположной стороны стола, смотрел внимательно, почти неотрывно, будто пытался прочесть чужие мысли, и все усилия омеги были направлены сейчас лишь на то, чтобы не повести плечами под этим взглядом. К его счастью в следующую минуту в столовую вошёл отец, держа родственницу под руку, и наваждение тут же рассеялось. Леди над чем-то смеялась, и на лице мужчины тоже играла мягкая, но сдержанная улыбка. — Сонхва, так это правда, что ты обещал леди Кэт помочь разобрать её библиотеку? — внезапно спросил мужчина, пододовигая даме стул и направляясь к своему месту. — Это похвально. Я думал, ты совершенно забросил это своё увлечение. — Нет, я… Омега растерялся, не ожидая подобного вопроса, но тётя тут же пришла на выручку столь полюбившемуся ей племяннику. — Да. Разве он не прелесть? Мой помощник совершенно в этом ничего не смыслит, а тащить в дом кого-то чужого я категорически не хочу. Библиотека у меня обширная, и её разбор займёт не один месяц — мало ли что чужой человек может натворить за это время. Вот у одной моей знакомой… Далее последовал длинный рассказ, который то и дело сворачивал со своей изначальной темы. Сонхва едва ли успевал ловить его смысл, всё ещё пытаясь осознать, что ему и вправду удалось осуществить задуманное. Родители, кажется, были совершенно довольны вечером и предложением родственницы. Лишь один человек в столовой не был в восторге от подобной перспективы. Сонхва казалось, что чужой взгляд проникает и под кожу, замораживая и сковывая каждую клетку, не давая лёгким раскрываться в полную силу. На следующий день, когда ему нужно было уезжать, оказалось, что Минги внезапно собрался и уехал на охоту в их лесной домик на западе. Мама печалилась, что сыновья не попрощались нормально перед столь длительным расставанием, но Сонхва уверял её, что всё в порядке и они уже успели проститься. Конечно, это было ложью. Сонхва не понимал до конца, что он чувствует на самом деле из-за того, что Минги столь поспешно покинул замок. Облегчение? Или же всё-таки печаль? Омега внутри тоскливо металась из стороны в сторону, отчётливо ощущая отсутствие пары рядом. Внезапное ощущение полного одиночества вдруг оказалось таким острым,  что Сонхва почувствовал, как невидимые иглы вонзаются в сердце. Больно. Но он должен. Обязан уехать. Хотя бы один из них должен найти способ это прекратить. И если Минги не хочет этого делать, Сонхва придётся решать всё самостоятельно. Он, в конце концов, старше, пускай и не является альфой. Вот только горькое чувство внутри никуда не делось, какими бы крепкими не были убеждения в правильности собственного поступка. И чувство утраты, необъяснимой, безотчетной грусти словно преследовали его всё то время, которое он провёл в гостях. Ни тёплый морской бриз, ни редкие тома, которые попадались в тётушкиной библиотеке, ни новые знакомства, которые против воли, но всё же приходилось заводить, чтобы не показаться в обществе нелюдимым чудаком — ничто не смогло заглушить в душе тоскливое беспокойство, которое всё порывалось полностью захватить власть над сознанием. Сонхва сопротивлялся этому, но раз за разом находил себя слепо смотрящим на серый песок пирса, так похожий и одновременно отличающийся от серебристых прядей, из-под которых порой так внимательно смотрели янтарные глаза. Но всё в этом мире имеет свойство заканчиваться. Так и внезапная поездка в гости подошла к своему финалу. У тёти внезапно нарисовались какие-то планы на визит в Европу, куда, само собой,  Сонхва никто отпускать не собирался, хотя милая старушка и приложила все силы для того, чтобы попытаться утащить племянника с собой — слишком уж успела прикипеть сердцем к тихому и очаровательному парню. Но Сонхва с самого начала знал, что ничего из этой затеи не выйдет. Дома, кроме отца,  был ещё один человек, который против его поездки. И он наверняка сделал всё возможное, чтобы доказать главе семьи все минусы подобной затеи. Когда перед ним открываются двери замка, Сонхва невольно чувствует, как по коже бежит уже немного забытый, но отчётливый озноб. И в свежем горном воздухе вдруг совершенно отчётливо отделяется один-единственный аромат. Сонхва узнал бы его из тысячи. Дым костра вперемешку с горькой полынью. На то, чтобы не начать оглядываться по сторонам в поисках альфы, кажется, уходят все силы, которые ещё оставались после длинной и утомительной поездки. — А где родители? — он пытается, чтобы голос звучал ровно, но тот оказывается негромким и почти бесцветным. — Господа ждали вас только к вечеру, а потому отбыли по делам. Вы чего-то желаете? Обед почти готов, — учтиво говорит молодой слуга, пока несколько других уже переносят багаж омеги в направлении его комнат. — Нет. Я хотел бы принять ванну и отдохнуть. Приготовьте всё необходимое, а пообедаю я, когда родители будут дома. — Они явятся только к ужину, — пытается возразить парень, но Сонхва отмахивается. — Тогда позовите меня к ужину. Не задерживайтесь с подготовкой ванны, я хотел бы скорее лечь спать. Он не хочет и дальше тратить время на эту бесполезную болтовню. Замок за прошедшие полгода словно стал чужим и, ранее уютный и родной, теперь он не кажется домом. Стылый серый камень. Пусть дорогая, но будто незнакомая мебель и предметы. Даже вид из окон, казалось, смотрит в ответ равнодушно и холодно — словно Сонхва — нежданный и совершенно неуместный гость в этих краях. Собственные комнаты не изменились вовсе со времени его отбытия. Даже случайные предметы, которые он в спешке оставил лежать не на своих местах, оставались там же,  хотя было отчётливо видно, что здесь часто и старательно убирались. Слуги уже внесли вещи и кто-то сообщил, что ванна готова. Сонхва, всё ещё чувствуя себя не в своей тарелке, неспешно переодевается и переходит в смежную со спальней комнату, посреди которой уже стоит белая ванна на нелепых львиных лапах, из-за краёв которой поднимаются белые нити пара. Горячая вода помогает немного прийти в себя, и уже вытирая потемневшие от влаги волосы, Сонхва чувствует себя немного лучше. Ему всё ещё страшно от того, что будет дальше, но теперь он хотя бы находит в себе силы думать о том, как быть дальше. Накинув на разгоряченное после воды тело мягкий халат он уже готов лечь спать, как и планировал изначально, когда из-за спины вдруг слышится низкий голос. — С возвращением. Он и не заметил, что в спальне кто-то есть — слишком ушёл в свои мысли и переживания о предстоящей встрече. Вот только ей суждено было случиться куда раньше, чем он ожидал. Минги вдруг оказывается слишком близко, тесно прижимаясь со спины и вдыхая тонкий, свежий аромат омеги у самой кожи, щекоча горячим дыханием чувствительную шею. — Всё ещё только мой, — довольно, чуть ли не урча, подобно сытой кошке, тянет альфа и Сонхва вздрагивает ещё сильнее, когда открытой кожи вдруг касаются обжигающе горячие губы. — Мой... — Что ты себе позволяешь? — омега чуть ли не шипит эти слова, резко разворачиваясь и отталкивая от себя младшего. Он не знает, откуда у него на это силы, ведь за то время, что они не виделись, Минги словно вырос ещё больше, обогнав его в росте и сложении. Альфа ничего не говорит в ответ. Лишь смотрит. Неотрывно и голодно. Точно изучает изящное тело, скрытое от него всего лишь одним слоем ткани. Влажные волосы цвета осеннего неба, в обрамлении которых — знакомое до последней черты лицо, прекрасное и бесконечно любимое. Длинная, так беззащитно открытая шея,  которую не закрывает слабо затянутый ворот халата, в котором так искушающе смотрится острый росчерк ключиц. Фигура, напоминающая своей красотой самые искусные античные статуи. Весь он, от мокрой макушки и до самых щиколоток кажется идеальным и принадлежащим только ему, Минги. «Как я мог жить без тебя эти месяцы?» — крутится в голове отчаянный вопрос, но вслух он говорит лишь: — Я ведь говорил, что не отпущу. Неужели ты надеялся прятаться у этой старой карги всю жизнь? — Если бы я только мог, — зло цедит в ответ Сонхва, и Минги кажется, что от этих слов перед глазами появляется красная пелена. Он всё ещё не понимает, почему омега так рьяно отталкивает его. Почему противится связи, причиняя боль им обоим? Да, пускай они братья, но ведь разве это делает их чувства хоть чем-то уступающими тем, что связывает другие пары? Почему именно их связь кажется Сонхва тем, что следует прятать от мира, словно нечто постыдное? Минги больно от понимания этого. Больно знать, что истинный, вероятности встретить которого практически не существует, так отчаянно отталкивает от себя, хотя казалось бы, разве их привязанность не должна превосходить любые другие, ведь их связывает не только тяга между парами. Они знают друг друга с самого детства, но оказались так далеко друг от друга. Дальше, чем если бы были чужими людьми. Слова омеги о том, что он хотел бы и дальше находиться вдали, словно выбивают воздух из лёгких. Минги и так знал, как Сонхва относится к их связи, но в очередной раз слышать об этом… после стольких дней разлуки. Ни единого слова на прощание. Ни одной строчки. И теперь лишь злость и испуг в полупрозрачных глазах. Минги устал стучать в эту ледяную стену. Устал пытаться сломать это бессмысленное сопротивление. Он уже знает, что злость ничего не решит, лишь отдалит брата ещё сильнее. — Однажды ты сам придёшь ко мне, — собственный голос звучит тихо и устало, но Минги не хочет даже пытаться притворяться и дальше, что чужое поведение не причиняет боль. Он не слушает ругательства, что доносятся ему вслед, лишь молча выходит из комнаты. Возможно всё же стоит сдаться?