aquarium

*Сейчас* — Ненавижу твою рожу! Вот бы не видеть её никогда! — Спешу огорчить тебя, братишка, — ехидный голос в ответ, но звучащий чуть ниже. Куда более хриплый, почти рычащий, — ты будешь видеть её каждый день. И если не благодаря мне, то в каждом чёртовом отражении, каждом портрете — твоём или моём, не важно! Ты не избавишься от меня! Никогда! Сонхва лишь зло смотрит в ответ, пытаясь успокоиться, пытаясь найти хоть одну причину, чтобы прямо сейчас не взять на кухне нож и не исправить то, о чём говорит оппонент. Действительно. Всего пара острых росчерков — и из отражения не будет смотреть ненавистное лицо. Всего лишь боль — и так многое могло бы поменяться. Вот только Сонхва не любит боль, боится её. Со временем они стали так похожи друг на друга. Практически идентичные отражения в странном зеркале, которое словно насмешливо искажает их черты, делая одновременно похожими до странности и совершенно разными. Сонхва всегда считал, что младшему повезло куда больше. Минги, пускай и родился на несколько лет позже, но явно обогнал его по всем остальным пунктам. Физическая сила, более крепкий иммунитет и явно мужественные черты — всё это урвал себе младший,  тогда как Хва явно отставал от своего братца. «Ты просто девчонкой должен был родиться», — любил подтрунивать Минги, зная, что старшего подобные слова выводят из себя на раз-два. Словно лёд и пламень — совершенно разные внутри, хотя внешне столь похожи, только Сонхва с возрастом стал замечать, что превращается в более смазливую копию брата. Он ненавидел это. Ненавидел то, как родители в очередной раз хвалят старшего за его успехи в — не то чтобы самого Хва не поощряли за подобное, просто он отчётливо видел разницу. Разницу в том, как относятся к наследнику рода, и к нему. Конечно. Иначе и быть не могло. Может ли омега рассчитывать на что-то подобное? Его задача — просто быть смазливой мордашкой, которую рано или поздно выдадут замуж за партию повыгодней. Вот и всё — нечего загадывать слишком далеко. Не в их время. Не в их мире. Всё должно быть иначе, но приходится мириться с настоящими, которое досталось ему. Как сильно изменились их отношения за последние несколько лет. Сонхва вспоминает те дни, когда малыш с пепельными волосами канючил поиграть с ним в пиратов, таская мамины украшения из шкатулки, воображая, что это волшебные сокровища, за которые нужно сражаться с морскими чудищами. Или же как Минги, ещё в те дни, когда они не знали, какие роли им определены, в очередной раз дожидался, пока все уснут, чтобы прийти в комнату к старшему брату, где пробирался под чужое одеяло и требовал рассказать уже почти спящего Хва сказку. «— Но ведь мама тебе каждую ночь читает, — сонно пытался отмахнуться Сонхва,  надеясь, что вновь удастся уснуть. — Она неинтересные рассказывает, из той книжки, что ты мне ещё в том году прочёл, — всё продолжал канючить Минги, переползая с одной стороны на другую, когда старший пытался отвернуться и спать дальше. — Ну, хочешь, я скажу, чтобы отец новые купил? — Нет! Я твои сказки хочу, ну, Сонхва. Ну пожалуйста, — обычно если «переговоры» заходили в тупик, младший забирался поверх свернувшегося под одеялом брата, и распластывался, не давая пошевелиться. — Ну всего одну сказочку. И я усну. Честно,  честно!» Врал конечно. Обычно Минги засыпал ещё к середине, надёжно оплетая конечностями Сонхва и не оставляя и малейшего шанса избавиться от подобно захвата. В какой момент всё переменилось так сильно? Сонхва чувствует, что вина за это лежит именно на нём. Знание о том, что он — омега, слишком выбило его из колеи. Новый статус. Тот разговор родителей. Тон, с которым отец говорил об этом, словно ему сказали, что его старший сын чем-то болен. Всё это напоминало ураган, который одним мощным порывом перевернул прежнюю жизнь вверх тормашками. Он отдалился ото всех. Даже сам себе словно чужим стал. А Минги, ещё тогда мало разбирающийся в происходящем, просто оказался внезапно отрезан от близкого человека невидимой стеной — он не понимал, почему брат вдруг изменился так сильно, не понимал, почему всё вдруг исказилось и будто бы перестало существовать. Он тогда был слишком мал, чтобы объяснить Сонхва, что ему не важен его статус, не важно то, что он теперь — омега. Ему просто и дальше нужен был рядом старший брат. А тот решил за двоих, тогда ещё не зная, во что это выльется со временем. Возможно, если бы Сонхва тогда не замкнулся в себе, Минги и дальше воспринимал бы его исключительно как брата. Но они отдалились, стали практически чужими, даже несмотря на то, что жили в одном доме. После того, как выяснилось, что Минги — альфа, эта пропасть стала ещё глубже. Инициатором вновь стал Сонхва, уже привычно чувствуя несправедливость из-за происходящего. Родительская радость из-за того, что хоть один из наследников оказался с более сильной сущностью, только подливала масла в огонь. Позже начала устанавливаться связь, и жизнь окончательно пошла кувырком. Обоим было страшно. Оба слышали о том, что подобное возможно, но до конца надеялись, что с ними этого не случится. А потом стало слишком поздно.  Рассказать родителям? По правилам те не могли разлучать истинных, но что бы они сказали, если бы узнали о том, что их сыновей связывает не только кровная связь, но и связь между альфой и омегой? Как бы смотрел строгий отец, никогда не веривший в эти «бабушкины сказки»? Что чувствовала бы мать, столько раз мечтавшая о том, какие замечательные свадьбы сыграют оба её сына? Ни у одного из них не было сил признаться. Они жили, словно запертые в клетке. Как те рыбки, которые много лет назад отец всё же привёз Сонхва в аквариуме. Всё было хорошо, пока мальчик заботился о новом подарке, внимательно и точно следуя указаниям по их уходу. Вот только однажды он уехал с родителями на некоторое время из замка, а аквариум остался стоять на террасе. На улице уже была середина октября, и пускай дни ещё радовали иногда теплом, но ночи чувствовались по-осеннему холодными и даже морозными, особенно в горах, где они жили. Вернувшись, Сонхва увидел лишь беспорядочные осколки и несколько разноцветных неподвижных рыбок с мутными глазами. Он не сказал никому о том, что оставил аквариум на улице, а слуги убирались на террасе лишь раз в несколько дней. Глупая ошибка, которая стоила нескольких крохотных жизней. Сонхва чувствует какую-то до абсурда пугающую аналогию между лопнувшим из-за мороза аквариумом и тем, что происходит в их с Минги отношениях. Кажется, его собственные поступки опять ведут к чем-то плохому. Вот только он уже не знает, что с этим делать. Да и есть ли в этом смысл? В хрупком стекле уже образовалось так много обид-трещин, сколько ужасных слов было сказано, сколько «прости» так и осталось лишь мыслями… Если однажды этот аквариум также рассыплется мириадами острых осколков… что же будет с ними? Всё, что Сонхва остаётся — прикладывать все силы на учёбу, быть может хоть так отец увидит, что он может быть полезен и не станет отсылать далеко. Может даже позволит остаться в замке — в конце концов, их семья достаточно богата, чтобы не заботиться о браках по расчёту. Это последняя надежда Сонхва, и лишь на неё ему и остаётся уповать. Но мечтам свойственно обращаться пеплом. Что он ощутил, когда им сообщили, что на экипаж, в котором ехали их родители, напали? Трудно описать словами. Пустоту? Печаль? Боль? Холод и одиночество? Да, пожалуй это всё, но усиленное в сотни раз — точно бесчисленные холодные иглы мгновенно проникают под кожу, вырывая из реальности и запирая в ледяной клетке. Без возможности дышать. Без шанса выбраться. В точно таком же промозглом тумане словно происходило и всё остальное. Какие-то мрачные люди, точно тени, бродили по замку. Занавешенные зеркала и молчаливые слуги. Приглушённый звук колокола из отдалённого монастыря. Непонятные вопросы, суть которых он всё никак не мог понять — что они от него хотят? О чём спрашивают? Он не хочет ничего никому отвечать. Не хочет никого видеть. Лишь бы научиться время поворачивать вспять, а большего и не надо. А ещё он помнит лицо брата. Холодное и словно застывшее. Ему только в прошлом месяце исполнилось девятнадцать,  а Минги на мир смотрит так, точно разом постарел на десяток лет. Неужели и сам Сонхва выглядит таким же? Он не знает — все зеркала спрятаны за мрачной парчой, а заглядывать за неё нельзя. Сонхва и не хочет. Совсем. Боится. Он не помнит похорон и подготовки к ним. Не помнит чужих слов, полных заученного до шаблона сочувствия. Ничего не помнит. Не хочет. Знает лишь, что чужая широкая ладонь всё время поддерживала его под локоть, не давая упасть на глазах у целой толпы собравшихся зевак. Помнит негромкий голос над самым ухом, когда они должны были выходить из кареты, чтобы идти в начале процессии. — Не дай им видеть твои слёзы, Хва. Не показывай свою слабость. Либо мы докажем, что достаточно сильны, чтобы принять наследие самостоятельно, либо кто-то из этих лицемеров обязательно заявит свои права. Хва, ты ведь понимаешь, что они могут забрать тебя, если подумают, что я не справлюсь? Сонхва понимал. Неожиданно ясно, даже несмотря на то, что последние несколько дней практически не спал и не ел из-за навалившегося на него горя. Действительно. Альфа может считаться совершеннолетним с восемнадцати лет, но вот омега — только после замужества или достижения двадцати четырёх лет. Несправедливость, выросшая из закостенелого архаичного бреда, но их время всё ещё слишком трусливо, чтобы попытаться что-то изменить. Да, Минги можно было считать совершеннолетним, чтобы унаследовать родительские дела, но вот несовершеннолетний брат, которому тоже предписывается часть имущества и богатое приданое — слишком лакомый кусочек, чтобы упустить его так просто. К тому же… их отношения — Сонхва не мог даже представить, что Минги будет думать о том, чтобы уберечь его от участи уйти в чужой дом. Сколько ссор уже было между ними? Сколько ужасных слов было сказано? Не было и дня, чтобы они относились друг к другу с почтением и уважением, как полагается в подобных семьях. Лишь вечные перебранки на пустом месте, да попытки уколоть друг друга посильнее. Сонхва всё сидел напротив альфы и будто впервые видел этого человека перед собой. Впервые видел хоть кого-то, кто действительно переживает за него столь сильно. Даже родители, как бы сильно они не заботились о своих детях, никогда не смотрели на него так… словно его потеря — самое страшное, что может произойти. Вот только… что это может изменить? Пускай Минги и мог получить наследство, но всё ещё считался недостаточно зрелым,  чтобы брать на себя роль опекуна. Будь он старше хоть на пару лет — у них был бы ещё шанс, но сейчас… — Они заберут меня, — словно во сне, говорит Сонхва, слепо смотря перед собой, слёзы накатывают неожиданно и совершенно не вовремя — надо же, ему казалось, что он уже всё успел выплакать за последние дни. — Я сделаю всё, чтобы этого не случилось, — в тот день он впервые услышал в голосе Минги не привычную колючесть и надменность. Брат говорил эти слова со странной смесью отчаяния и уверенности, словно и сам действительно этого хотел. Словно Сонхва действительно не был ему не нужен. — Ты только помоги мне, вот и всё. Доверься. Омега чувствовал, как собственные дрожащие пальцы сжимают чужие — широкие и тёплые, чувствовал холодный металл родового кольца на указательном пальце, которое обожгло кожу на щеке, когда Минги вытирал его слёзы. От этого хотелось разрыдаться ещё сильнее, впервые позволяя хоть кому-то видеть себя настолько слабым и беспомощным. Он всю свою жизнь старался казаться сильнее, чем был на самом деле,  старался быть лучшим для тех, кому был совершенно безразличен, но теперь… ощущая себя нужным и важным, Сонхва вдруг осознал, настолько нуждался в этом. Прошло ещё несколько бесконечно долгих минут, прежде чем он смог взять себя в руки,  прежде чем дверь кареты наконец распахнулась, а за полупрозрачным узором тонкой занавески уже чувствовались внимательные, выжидающие взгляды. — Верь мне, — вновь едва слышно прошептал Минги, выходя первым, оставляя Сонхва на короткую секунду наедине со своими мыслями и страхами, но лишь на секунду. В следующее мгновение занавеса вновь ушла в сторону и надёжная рука помогла выйти из, пускай и очень искусно сделанной, но совершенно неудобной кареты. Идя рядом с Минги, Сонхва ни на секунду не прекращал ловить на себе взгляды десятков людей. Они смотрели деланно-сочувственно, но одновременно так, словно оценивали товар на рынке. Стоит ли он, Сонхва, их усилий и возможных затрат. Ладонь, которой Минги поддерживал его, словно для того, чтобы омега не оступился на скользкой из-за недавнего дождя дороге, дарила хоть немного сил, которые словно с каждой секундой словно испарялись. Только родное тепло рядом не давало окончательно рассыпаться на части. Кроме разговора в карете и чужих тёплых пальцев, Сонхва не запомнил практически ничего из того дня. Ни чужие речи, ни молитвы, ни то, что было после них. Только, кажется, холод родового склепа забрался под кожу, всё не желая её покидать, и всё тянул и тянул тепло и силы, мешая дышать полной грудью. Если бы не короткие указания, которые едва слышно давал брат, он бы и вовсе ничего не мог сделать. Сонхва вдруг остро ощутил себя совершенно беспомощным, не знающим и не способным сделать хоть что-то, нуждающимся в этих тихих, спокойных словах, таких понятных и знакомых, словно ещё принадлежащих той жизни, от которой ему остались лишь осколки. Что было после? Длинная, как принято, пышная церемония, опять долгие лицемерные сопереживания и не менее фальшивые обещания помочь, в каждом из которых Сонхва отчётливо слышал угрозу для себя. Но Минги лишь вежливо отвечал на каждое из них, и омеге ничего не оставалось, кроме как так же сдержанно благодарить. Слёзы почему-то больше не застилали глаза, Сонхва чувствовал себя вновь совершенно пустым. Лишь с каждым новым «сочувствующим» всё громче в голове звучали собственные слова. «Они заберут меня». Что Минги может придумать, чтобы предотвратить подобное? Что вообще можно сделать в этом случае? У них не осталось больше близких родственников, с которыми можно было спокойно договориться — только отдалённые ветви рода, которые только и ждали, чтобы урвать хоть часть от дальних разбогатевших родственников. И Сонхва был идеальным шансом для этого. В лучшем случае его могли увезти на юг, к тётушке, у которой он гостевал несколько лет назад. Но почтенная старушка умерла ещё полгода назад — точно смерть старалась забрать у него даже самый крохотный шанс на спасение. В худшем же… Сонхва об этом не хотел даже думать — насколько он знал, у отца был давний уговор сосватать своего старшего сына с наследником довольно родовитой семьи. Единственной надеждой на то, что этого не случится, были слова Минги, но Сонхва всё ещё не мог поверить в то, что брат действительно говорил искренне. Слишком давней была их вражда, слишком глубокой обида — так откуда теперь взяться подобной добродетели? Домой они вернулись затемно, когда и без того мрачный фасад замка уже был подсвечен множеством огней, которые словно наоборот делали его внешне ещё более угрюмым и тёмным. Высокие шпили терялись на фоне беззвёздного неба и словно сливались с живой темнотой ночи. Сонхва чувствовал себя совершенно разбитым и лишь смотрел, как медленно карета проезжает через огромные кованые ворота. Он будто не в свой дом возвращался. Словно это место принадлежит кому-то чужому. «А ведь в самом деле… это никогда не стало бы моим». — Устал? Голос Минги звучит слишком неожиданно в пустом зале, через который они проходили,  прежде чем оказаться у лестницы, ведущей на второй этаж. В золотистом свете свечей Сонхва всмотрелся в лицо альфы и вдруг понял, что теперь они с ним совершенно не похожи. Когда это произошло? Как давно Минги так сильно изменился? Возможно, в его взгляде брат всё прочитал самостоятельно, а потому не стал дожидаться ответа, просто продолжил всё так же негромко и устало. — Мы обсудим всё завтра, хорошо? — теперь, когда они оказались наедине, он вёл себя подчёркнуто вежливо, не касаясь омеги и держась на расстоянии, как однажды, после очередной ссоры, просил его Сонхва. — Доброй ночи. Он первый поднялся по ступеням, оставляя омегу одного в пустынном и гулком зале. Оказавшись без опоры, Хва невольно опёрся рукой о витьеватую вязь перил, всё ещё вслушиваясь, как наверху приглушённо звучат чужие шаги. — Завтра? Почему только завтра? Не будет ли слишком поздно?