aquarium

Сонхва проснулся рывком. Точно вынырнул с водной толщи, отчаянно хватая ртом показавшийся спасительным воздух и всё никак не находя возможности насытиться им — грудь сдавливало, будто рёбра сжались, пытаясь раскрошить лёгкие и выгнать из них всё ещё сохранённую там жизнь. Расфокусированный после продолжительного сна взгляд хаотично метался по комнате, но не видел сначала ничего — лишь неясные силуэты обстановки, то и дело подменяемые уже начинающими тускнеть обрывками недавнего кошмара. И лишь после того как эти призрачные видения полностью отступили, Сонхва осознал. Он и в самом деле смог спастись. Где-то на краю сознания ещё теплился ускользающий страх, что вот ещё секунда — и комната вокруг него растает точно утренний туман. Вновь обращаясь тем холодным, лишённым всякой надежды местом. Полуразвалившейся лачугой в глубине потонувшего в снегах зимы леса. И вновь за заколоченной дверью будут слышны чьи-то пугающие шаги. Шаги того, кто собирался убить его. Тогда, в тот день, когда его похититель спешно удалился по каким-то своим делам, оставляя бессознательного Сонхва лежать на ледяном полу заброшенного лесного дома, омега не сразу смог взять себя в руки. Паника, тесно переплетённая с почти неподдающимся контролю страхом, кажется, полностью завладела его сознанием, не давая думать ни о чём другом. Его похитили. Заперли неизвестно где. Что будет дальше? Чего хочет этот человек? «Что он сделает, когда вернётся? И собирается ли он возвращаться вообще?» В голове шумело точно в пустом колодце, и только эти путанные мысли плескались на его дне своими тёмными водами. Единственным, о чём ещё он мог думать, был Минги. Что если старик-смотритель сейчас отправился и к нему? Какие цели преследует этот человек? И на что способен пойти ради их достижения? Вдруг прямо сейчас Минги находится ещё в большей опасности? «Что я могу сейчас сделать?» Сонхва не мог понять, сколько прошло времени с того момента, как его привезли к хижине, как и не знал, сколько у него есть ещё, прежде чем похититель вернётся, чтобы закончить начатое. Чем занимается этот человек сейчас? И где в данный момент находится его пара? «Лишь бы он был в порядке… Прошу». Почему Вебер не убил его сразу же? Подумал, что нанесённого удара достаточно? Либо же у него не было времени, чтобы закончить начатое? Сонхва не мог понять мотивов старика, как ни пытался. Лишь голова болела всё нещаднее, мешая разобраться в происходящем хоть немного. Всё, что тогда ему оставалось — несмотря ни на что попытаться придумать, как сбежать из этой западни. Быть может, если бы не вывихнутая лодыжка, он бы смог попытаться выбить довольно хлипкую на вид дверь. Вот только навряд ли Сонхва в его тогдашнем состоянии смог бы с ней справиться. К тому же он не знал, где в тот момент на самом деле находился старик. Пусть даже его и не было рядом, но… Как далеко смог бы уйти омега с покалеченной ногой, не имея даже малейшего понятия, где он находится — оказаться одному в зимнем лесу, когда вот-вот должна была наступить ночь, а вместе с ней — опуститься и без того достаточно низкая температура… Остаться здесь? Просто дожидаться, когда похитивший его человек вернётся, чтобы закончить начатое? Выбирать между этими двумя вариантами — единственное, что ему оставалось. И от осознания этого чувство безысходности лишь сильнее сдавливало перехваченное страхом горло, мешая даже просто дышать размеренно. И всё же ожидание — куда более ужасное испытание, и Сонхва понимал, что может просто сойти с ума, если так и останется беспомощно сидеть на месте. Нужно попытаться. Хотя бы попытаться сбежать. Да в густой, полный опасностей, теней и диких зверей лес. Да в ночь, нёсшую с собой губительный холод, но… остаться на месте? Вновь покорно принять на себя роль жертвы, не способной пошевелить даже пальцем? Смиренно сдаться на милость чьего-то коварства? Он ведь не настолько жалок? «Я… я ведь не умру здесь?» Этот вопрос прозвучал в его мыслях на удивление спокойно. Будто его задал собственный отстранённый и лишённый всякой эмоции голос, заставляющий вздрогнуть даже сильнее, чем ранее от царившего вокруг холода, и вырывая из этого оцепенения. Он не мог так просто смириться с этим. При каждом движении боль в уже давно потерявшем много тепла теле, кажется, готова была сжечь заживо, а ушибленная голова будто разваливалась на части, но Сонхва поднялся, с силой стискивая зубы и не давая глухому звуку всхлипа сорваться с губ. Опираясь сначала о собственные сваленные в кучу чемоданы, а затем — грубый, колючий камень стены, он кое-как поднялся, на нетвёрдых ногах двигаясь в сторону единственно-доступного выхода. Каждый шаг давался бесконечно тяжело, а травмированная нога непослушно подкашивалась, не желая слушаться своего хозяина. Те пару метров, что разделяли Сонхва и невысокий порог, за которым его могло ждать спасение, показались чем-то убийственно долгим. Будто каждый сделанный шаг лишь отдалял его назад, не давая приблизиться к заветной двери. Эта боль не собиралась утихать, но из-за холода она будто постепенно становилась чуть глуше. Сонхва отлично понимал — в этом нет ничего хорошего: ранее он неподвижно пролежал на почти ледяном полу кто знает сколько времени, и эта потеря чувствительности явно не была хорошим знаком. Для того, чтобы и дальше заставлять себя двигаться, будто уходили все силы. Тело точно не принадлежало ему, из-за чего конечности ощущались как каменные, и даже от простой попытки собрать ладонь в кулак приходилось преодолевать ощущение того, как тысячи иголок раз за разом пронзают её. От того места, где он лежал, и выхода его изначально отделяли всего какие-то жалкие три метра, но преодолев только треть этого расстояния, Сонхва уже чувствовал, как в уголках глаз скапливалась влага. Он не хотел плакать, но сдерживать слёзы казалось уже просто непосильной задачей. С самого первого шага пораненную ногу прошибало новым уколом, стоило продвинуться вперёд. В первый раз испытав это чувство, омега едва не упал, а попытавшись о что-то опереться, он почувствовал, как ничем не защищённые пальцы больно царапнули о холодный камень стены, причиняя новую боль. Не удержавшись и рухнув на пол, Сонхва лишь чудом не достал лбом до грязного пола. От этого удара омегу спасло лишь то, что он успел вовремя выставить вперёд правую руку; левая же, которая теперь горела огнём после того, как нежная кожа была стёртая о камень, не смогла бы выдержать ещё и удара о пол, и омега наверняка бы рухнул. Лишь спустя несколько показавшихся нескончаемо долгими минут от вновь смог подняться на ноги, ища опору во всё той же злосчастной стене. Время тянулось точно насмехаясь над ним. С улицы сквозь щели в заколоченных окнах и дереве двери не доносилось ни звука, но в этой безмолвной тишине воспалённое страхом сознание то и дело выхватывало эфемерный неторопливый, точно крадущийся, скрип снега под тяжёлыми шагами. Ловя эти несуществующие звуки, Сонхва то и дело испуганно застывал, но лишь затем, чтобы зло одёрнуть себя и сделать новый нетвёрдый шаг. Когда же расстояние наконец-то было преодолено, и он привалился спиной к полусгнившему дереву, пытаясь определить, хватит ли у него сил справиться с ржавыми и хлипкими от времени затворами, то вдруг понял. Дверь не заперта. Покрасневший металл ручки с хриплым скрипом, но всё же без труда поворачивался в механизме замка, но… это не стало его спасением. Снаружи у двери стоял какой-то громоздкий предмет, не дающий сдвинуть её ни на миллиметр, как бы сильно Сонхва не пытался. Сколько бы сил не прикладывал. Всё было тщетно. Он как мог старался гнать из головы мрачные в своей безнадёжности мысли. И всё же… кто бы смог оставаться полностью спокойным в ситуации, аналогичной этой? Сонхва всю свою жизнь рос в заботе и безопасности. Он никогда не сталкивался с угрозами подобным этой. И самым большим испытанием для него всю жизнь были натянутые улыбки на публику и бесполезная роль не оправдавшего надежды родителей ребёнка. А теперь? Он вдруг оказался совершенно не готов к тому, что всё это время готовила для него судьба. Глаза вновь подёрнулись слезами от почти детской обиды и растерянности. Незнания того, что он должен делать. Сколько лет все его проблемы решались за него, никогда не оставляя один на один с тем, что могло причинить ему вред? Родители. Брат. Друзья. Рядом постоянно был кто-то, кто неизменно помогал или ограждал от совершения ошибок, но сейчас… Он совершенно один. Есть ли у него достаточно сил, чтобы пройти этот экзамен, к которому он оказался совершенно не готов? Один против судьбы. Судьба, которая почему-то приготовила для него что-то настолько жестокое, заставив поставить на кон собственную жизнь. Но… ведь эта жизнь не единственное, что лежит на чаше весов. Мог ли он позволить себе мысли о том, чтобы сдаться, если понимал, как сильно подобная слабость может отразиться ещё на одном человеке? Что станет с Минги, если он поддастся охватившему отчаянью и станет просто дожидаться своей участи? Сидя после очередной неудачной попытки сдвинуть упрямо остающуюся на месте дверь и опираясь спиной о полусгнившие доски, Сонхва попытался на миг представить, что бы испытал он сам, если бы узнал, что с истинным что-то произошло. Он правда попытался это сделать. И у него не получилось. Минги был рядом всю его жизнь. Всё хорошее, что с ним происходило. Все самые запоминающиеся события. Все самые сильные эмоции. Всё это был Минги. Этот человек столько всего значил для него. Столькое сделал. Так стоит ли удивляться, что жизнь без него — это то, что невозможно представить. Говорят, что между истинными существует невидимая красная нить, способная предупреждать их, если со связанным человеком что-то случилось. Пары способны чувствовать эмоции и настроение самого важного человека. Способны понимать, что их вторая половинка нуждается в их поддержке и помощи. Сонхва встретил истинного не просто рано. Они родились в одном доме. Их воспитывали одни и те же люди. Они ели за одним столом. Читали одни и те же книги. Делили одни и те же обиды. Связь настолько рано проявила на него своё влияние, что со временем просто стала ощущаться как что-то естественное. Что-то, что всегда было его частью. Дышать воздухом. Отводить глаза от солнца. Нуждаться в пище и сне. Ощущать присутствие пары. Знать о том, что где-то по земле ходит истинный? Всё равно что замечать порой собственное сердцебиение. Всё равно, что осознавать порой, что ты живой и какое это на самом деле чудо. Жаль лишь, что Сонхва так поздно осознал, что оба эти понятия для него одинаково важны. И если первое исчезнет — есть ли смысл во втором? Что бы испытал Сонхва если бы понял, что на другом конце нити никого нет? Он не знает, что ответить на это. Ведь даже просто представить это было больно. Он не может позволить Минги испытать подобное. Не может сдаться теперь. Пусть не ради себя. Но ради того единственного, кто на самом деле нуждается в нём. Да, выпавшее ему испытание не идёт ни в какое сравнение с тем, что удалось ему встречать ранее, но теперь цена исхода слишком высока, чтобы так просто опустить руки. Посидев ещё немного и восстановив силы, Сонхва вновь прислушался: снаружи всё так же не было слышно ничего, кроме уже ставших привычными звуков леса. Удостоверившись, что его похититель всё ещё не здесь, омега, уже слегка привыкнув к той боли, что пронзала тело при каждом движении, ещё раз осмотрел дом, и к своему сожалению, снова не нашёл ничего, что могло бы послужить выходом или по крайней мере помочь ему покинуть это место. За то время, что он здесь находился, температура ощутимо потеряла несколько градусов, и теперь холод, который и раньше больно сковывал кожу, ощущался ещё более остро, точно его ледяные иглы стали ещё острее, доставая чуть ли не до самых костей. Сонхва поплотнее запахнул на себе пальто Минги, всё ещё чувствуя от него спасительный запах пары, который казался тем единственным, что мешало окончательно сдаться панике и страху, но увы — не слишком плотная ткань, больше рассчитанная для коротких прогулок, всё хуже справлялась со своей ролью. Под одежду всё глубже забирался сковывающий мышцы холод, от которого полученные раны ощущались ещё отчётливее, как бы сильно Сонхва не заставлял себя не замечать их. Омега оценивающе осмотрел заиндевевшую ветошь, которая грудой была свалена на полусгнившем покосившемся диване. Здраво рассудив, что эти тряпки навряд ли смогут помочь ему согреться, Сонхва досадливо поморщился, отворачиваясь в другую сторону, чтобы в следующий момент осознать собственную глупость. Как он мог забыть о своей поклаже, которую похититель так небрежно оставил вместе с ним? Ведь в чемоданах были упакованы его и Минги вещи, которые они взяли с собой в поездку, и среди них совершенно точно была тёплая одежда, благодаря которой можно было пусть не до конца, но хотя бы меньше беспокоиться о холоде. А решив этот вопрос, Сонхва вновь сможет подумать над тем, как быть, когда Вебер всё же вернётся, раз уж покинуть это место сейчас у него нет возможности. Непослушные, одеревеневшие от холода пальцы будто нехотя справились с механизмом замка, после чего Сонхва поспешно откинул крышку чемодана, от чего в морозном воздухе тут же почувствовался едва уловимый тонкий аромат; Сонхва не знал точно, откуда он, но так пахло дома — уютом и покоем. Пусть на короткое мгновенье, но на душе будто воцарилось спокойствие. Но у него не было времени предаваться воспоминаниям, а потому уже в следующий момент Сонхва запустил руки в аккуратно сложенные стопки ткани и совершенно бесполезных сейчас безделушек — он помнил, что ещё одно сменное зимнее пальто было сложено где-то на самом дне, и именно за ним потянулся омега, почти сразу же безошибочно находя плотный шерстяной свёрток. Но стоило ему потянуть вещь на себя, не обращая внимания, что прочая одежда тут же начала падать на грязный пол, моментально пачкаясь в грязи и пыли, как его внимание привлёк глухой стук, который раздался, стоило всё же вытащить из чемодана искомое. Привлечённый этим звуком, омега, уже накидывая на плечи второй слой одежды, бросил рассеянный взгляд внутрь раскрытого чемодана. Увиденное сначала не показалось ему чем-то важным, но Сонхва застыл, всё ещё не понимая, почему не может отвести глаза от этого предмета, часть которого была скрыта атласными складками расшитого чёрным жемчугом пояса, который был изготовлен специально для того самого костюма, который Минги заказал для Сонхва на праздник, устроенный Хонджуном. Украшенная перламутром шкатулка правильной прямоугольной формы со сглаженными углами, в центре крышки которой кружили в запечатлённом навсегда танце две причудливые рыбёшки в окружении вереницы пузырьков воздуха и сложных линий. «Ты и вправду меня удивил, Сонхва, — весело говорил Хонджун, заботливо укладывая выигранный другом пистолет на синий бархат внутренней обивки футляра, изготовленного специально для хранения столь искусного оружия. — Надеюсь, он не будет покрываться пылью на полке, и ты хоть изредка станешь упражняться в стрельбе…» Слова, сказанные всего несколько дней назад прозвучали словно над самим ухом, пока омега в неверии сидел посреди полуразрушенной лачуги у разворошённого чемодана, сжимая в одеревеневших пальцах кажущимися удивительно тёплыми отделанные переливающимся перламутром стенки. — Если мне удастся выбраться, я соберу коллекцию, которая вдвое превзойдёт твою, — всё ещё неверным голосом прошептал Сонхва, справляясь с нехитрым механизмом замка и открывая обитый изнутри футляр. Как он и помнил, на мягких складках бархата сверкал серебром любовно уложенный на своё место пистолет, а рядом с ним — всё необходимое для ухода и работы с ним. — Как я сразу об этом не вспомнил? Когда первое оцепенение спало, Сонхва судорожно начал обдумывать дальнейшие действия. Он ухватился за этот шанс, понимая, что тот является, возможно, единственным путём спасения для него, и, если он упустит его — цена этой ошибки окажется дороже всех, что ему когда-либо приходилось платить. Если до этого время текло по одному ему только известным правилам, то теперь оно и вовсе точно смеялось над Сонхва. Секунды, нехотя сменявшие друг друга, убийственно медленно превращались в минуты, но, когда с улицы вдруг донёсся сначала звук остановившегося экипажа, а затем чьи-то торопливые шаги, он уже был готов ко встрече с этим человеком. После короткой возни снаружи старая дверь распахнулась с протяжным скрипом, но сделавший сначала несколько тяжёлых шагов мужчина остолбенел, растерянно оглядывая совершено пустое помещение, спрятаться в котором было просто-напросто негде. Он не сразу заметил замершую за его спиной фигуру, скрытую сначала густой тенью широкой дверной коробки, но, когда смотритель охотничьего дома всё же заметил Сонхва, стало уже поздно. Прислонившись к стене у самого порога, Сонхва держал пистолет на изготовке, отчётливо чувствуя, как дрожат собственные руки. Не от холода. Не от страха. Он неверия в то, что он собирается сделать. Чего он боялся в тот момент больше? Попасть? Промахнуться? Но времени на раздумья не было. Как и не было выбора. Не было шанса на ошибку. Возможно, всё происходящее не заняло и нескольких секунд, но жизнь Сонхва в тот день потеряла понятие времени и реальности. Он точно со стороны слышал звук, с которым собственные пальцы возводят курок. Видел, как дёрнулись в насмешливой улыбке губы Вебера, а по-стариковски покрытые морщинами руки удобнее прихватили что-то. Сонхва не сразу понял, что это было. Лишь многим позже в памяти вновь и вновь вспыхивали мрачные отблески почти уже ушедшего света на металле остро заточенного топора. А в следующую секунду раздался выстрел и последующий за ним разрывающий слух крик боли. Сонхва не был уверен до конца, что пуля попала именно туда, куда он планировал, но ни проверять это, ни, тем более, попытаться ещё раз, он попросту не находил в себе сил. У него не было на это времени. Лишь вскользь взглянув на скорчившегося на полу мужчину, всё ещё выкрикивающего ругательства от боли и державшегося за простреленное плечо, омега бросился к выходу, теперь не замечая ни пульсирующей боли в собственной ноге, ни то, что в пальцах всё ещё остался зажат тёплый металл оружия. Всё, что происходило дальше, казалось, было точно в бреду, скрытое в ядовитом тумане страха вновь быть пойманным, слепящей пелене желания как можно скорее оказаться далеко от места, где его едва не лишили жизни. То и дело спотыкаясь на каждом шагу в плотно лежащем снегу, Сонхва сначала резко зажмурил тут же заслезившиеся от слепящей белизны вокруг глаза. Когда зрение привыкло, он заметил невдалеке собственный экипаж, на котором его привезли сюда. Чуть в стороне почему-то была привязана ещё одна неприметная на вид повозка с парой лошадей, но размышлять о её предназначении было некогда. Явно застоявшиеся кони обрадованно запряли ушами, стоило человеку оказаться рядом. Развязывая по сути своей совершенно несложный узел поводьев Сонхва казалось, что он делает это слишком медленно, то и дело оглядываясь на мрачный силуэт покосившейся хижины. Ему всё время казалось, что из распахнутого чёрного зёва двери вот-вот покажется пошатывающаяся фигура, в окровавленных руках которой зловеще будет зеркалить мёртвый наст острие несостоявшегося орудия убийства. Страх вновь путал мысли, сковывал движения, заставляя путаться в собственных пальцах. Но одновременно с этим позволял не обращать внимания ни на пронзающий до самых костей холод — второе пальто так и осталось лежать у стены, ни на боль, которая стремилась заполнить каждую клетку измученного тела. К счастью, от этого страшного места на почти нетронутом снегу виднелся лишь один след. Не помня, как смог взобраться на место возницы, Сонхва направил лошадей к этой почти незаметной дороге, почти силой заставляя себя не оглядываться. Вдруг тот человек всё же решит преследовать его? Вскоре пейзажи вокруг стали более узнаваемыми, и спустя четверть часа Сонхва всё же выехал на один из перевалов, в просвете которого отчётливо можно было увидеть замковую гору. Давно оставленный пистолет теперь лежал рядом на сидении, пока омега до боли в пальцах сжимал поводья, подгоняя лошадей как можно скорее привезти его к тому единственному месту, где он окажется в безопасности. К тому единственному человеку. Омега не мог поверить в своё спасение. Как и не мог принять за реальность то, что произошло с ним. Не мог поверить в то, что смог выстрелить в другого человека. Пусть и для того, чтобы выжить самому. Но экипаж уже въезжал в распахнутые кованные ворота, и продолжать задавать себе эти вопросы он просто не мог. Кажется, во дворе были какие-то люди. Кажется, кто-то обращался к нему по имени. Звал. Кажется, мир вокруг вовсе не замирал в неподвижности, пока его собственное сердце цепенело от страха. Страха перед тем, что всё происходящее — лишь последний в жизни сон, посетивший его уже почти замёрзшего в той забытой небесами и людьми хижине в чаще леса, а за полуразвалившейся дверью уже слышны скрипучие шаги. Лишь когда родной голос произносит его имя, а покрытых царапинами и грязью пальцев касаются чужие, сухие и тёплые, все «кажется» растаяли, рассыпались пеплом в объятиях того единственного, в ком Сонхва может найти спасение от дышащих в спину кошмаров. Что было дальше, Сонхва помнит смутно. Лишь знает, что не хотел отпускать от себя Минги ни на секунду. Ему задавали какие-то вопросы, поили чем-то горячим и горько-сладким, помогали привести себя в порядок и переодевали в чистую одежду, обрабатывали раны чем-то, от чего по спальне разносился густой, щекочущий обоняние аромат. Сонхва отлично знал, что за растение так пахнет, ведь каждое лето долина у подножья замка покрывается целым океаном этих зелёных волн. Так пах его истинный. Так пах человек, руку которого Сонхва сжимал, даже проваливаясь в объятия спасительного сна, зная наверняка, что не встретит там кошмаров — ведь Минги рядом. А он — это безопасность. Дом. Уют и любовь. Проснувшись теперь после очевидно продолжительного сна, он, к своему удивлению, чувствовал себя в разы лучше. Точно произошедшее недавно — всего лишь страшный сон, который тут же развеялся, стоило солнечным лучам осветить непроглядный мрак отступающего кошмара. Лежать без дела и дальше совершенно не хотелось. Приподнявшись на локтях и наконец-то внимательно вглядевшись в окружающую его обстановку, омега понял, что ошибся, когда посчитал эту комнату своей собственной спальней. Возможно, только проснувшись ещё и можно было перепутать, но теперь Сонхва вдруг осознал, что впервые видит это место. Впрочем, не нужно было ломать голову над вопросом того, почему он оказался вдруг не в своей спальне. Стоило лишь чуть глубже втянуть витающий по комнате аромат полыни, которым был пропитан каждый предмет здесь, каждая деталь, чтобы осознать, кто является хозяином комнаты. Тут же пришли воспоминания того, что Сонхва ещё помнил с того момента, как вновь оказался дома: после осмотра врача он наотрез отказался оставаться в своей спальне и Минги отнёс его в свою собственную, находясь рядом вплоть до того момента, пока выпитое ранее лекарство не погрузило вконец измученное тело в столь необходимый ему сон. Сонхва помнил, как до последнего сопротивлялся этому, пусть и чувствовал, как устал. Но даже так он упрямо продолжал цепляться за уплывающую реальность, раз за разом цепляясь слабеющими пальцами за чужую руку — это казалось отчаянно важным. Необходимым доказательством того, что теперь всё будет в порядке. Сонхва задумался. Доводилось ли ему когда-либо бывать в спальне брата? Нет, кажется, это происходило с ним впервые. Комната одновременно чем-то неуловимо напоминала его собственную и в то же время совершенно отличалась от неё, только чуть сладковатый запах дыма вперемешку с горькой полынью отчётливо витал в воздухе, будто его хозяин всё находился где-то здесь. И лишь внимательно оглядев комнату, Сонхва понял, что сейчас он здесь совершенно один — лишь всё ещё угадывающийся след чужой головы на соседней подушке, да смятое одеяло на другой стороне кровати говорили о том, что прошедшую ночь кто-то находился рядом с ним, охраняя от кошмаров и страхов. И нет нужды гадать, кто это был. Улыбнувшись этим мыслям, Сонхва ещё некоторое время просидел в кровати, с интересом рассматривая окружающую его обстановку, где каждый предмет безмолвно рассказывал о своём хозяине: полки с книгами, многочисленные стопки бумаг на рабочем столе в углу, почти полное отсутствие картин или ваз с цветами, точно Минги не было никакого дела до окружающей его обстановки, ведь жизнь его сосредотачивалась вовсе в другом месте. Устав наконец лежать без дела, омега всё же откинул в сторону одеяло и опустил босые ноги на устланный ковром пол — тот оказался совершенно не холодным, благодаря тому, что комнату явно не прекращали отапливать всю ночь, и даже сейчас в широком камине едва слышно потрескивали несколько недавно подброшенных поленьев. Но даже несмотря на мягкий и густой ворс, стоило пальцам коснуться поверхности и попытаться перенести вес на ноги, как левую, пусть не так остро, как это ощущалось ранее, но тут же прошило глухой болью — только теперь омега заметил, как из-под светлой ткани пижамных брюк виднеется плотная белая повязка, охватывающая щиколотку широкой белой полосой. Заметив это повреждение, Сонхва вспомнил ещё об одном и осторожно потянулся к собственному затылку: как и ожидалось, голова тоже оказалась перевязана, странно, что он сразу не обратил на это внимание. Наверное, всё дело было в том, что эта рана его совершенно не беспокоила в отличие от той, что была на ноге. Левая рука почти полностью была скрыта под аккуратной перевязкой, которая не слишком мешала двигаться. На пальцах и костяшках правой — также виднелись несколько обработанных ссадин, кровь в которых уже запеклась и лишь почерневшими пятнышками напоминала о произошедшем. — Сколько же я спал? — негромко задал вопрос самому себе омега и, посидев ещё немного, всё же решил ещё раз попытаться подняться с постели. Очевидно хорошо обработанные ранее раны теперь почти не причиняли беспокойства и напоминали о себе лишь при слишком резких или неосторожных движениях, потому Сонхва сделал себе заметку: при первой же возможности поблагодарить старика доктора за его работу. Он не спеша прошёлся по комнате, стараясь понять, как лучше двигаться, чтобы не беспокоить раненную лодыжку, но стоило сделать этот десяток шагов, как дверь с едва заметным звуком приоткрылась и за ней показалась пара обеспокоенных лиц, в которых Сонхва без труда узнал замковых слуг — скорее всего эту парочку приставили приглядывать за ним, пока Минги по каким-то причинам вышел из спальни. С их помощью омега привёл себя в порядок, а также узнал о том, что «господин Минги сейчас встречает гостей в западной гостиной и просил сразу же сообщить ему, когда вы проснётесь». Говоривший это юноша, кажется, уже был готов в ту же секунду броситься исполнять приказ, но Сонхва остановил его, сказав, что сам сбирается туда отправиться. Всё же вскоре омега понял, что поспешил с выводами, когда решил, что ушибленная нога его не беспокоит. Будучи практически у двери западной гостиной, Сонхва на мгновение замер, собираясь с мыслями, и, увидев собственное отражение в висящем на стене зеркале, старательно стёр с лица то выражение, которое у него появилось, пока он шёл к этому месту. Светлые брови больше не были сведены к переносице, а случайно прикушенная губа стала теперь ярче обычного, но Сонхва постарался улыбнуться как можно спокойнее, будто и не он несколько раз вынужден был остановиться, пока шёл в это крыло замка, удивляя слуг и упрямо отказываясь от помощи. Собственное отражение казалось бледным и слегка измученным, но всё же в тот момент Сонхва чувствовал себя как никогда живым, точно случившееся переменило в нём что-то, заставив переродиться заново. Обрести незнакомую ранее жажду жить. Не существовать более в вечном ожидании. Здесь и сейчас быть рядом с человеком, который его любит и любить самому, не придумывая больше оправданий собственному страху быть непонятым или непринятым. Какое ему теперь дело до целого мира, если он осознал, что ничего в нём более не имеет такую цену, как один из людей, находящихся за дверью. Хотелось как можно скорее оказаться рядом с Минги. В его объятиях. Быть вновь окутанным его запахом. Снова и снова слышать биение его сердца, которое — Сонхва теперь точно знает — является залогом продолжения вовсе не одной жизни. Их обоих. Лишь поймав себя на этих мыслях Сонхва заметил, как изменилось собственное лицо в отражении. Или же этот блеск в глазах был с самого начала? Неужели этот влюблённый человек в зеркале — он сам? Таким его видит Минги каждый раз, стоит им встретиться взглядами? Чуть вьющиеся серебристые волосы за последнее время должным образом отросли и своей длинной теперь почти доставали до подбородка, отчего омега, собираясь, вынужден был собрать их часть, перевязывая неширокой белой лентой, и всё же пара непослушных прядей выбилась и теперь обрамляла светлую, чуть подёрнутую смущённым румянцем кожу. Повязки с головы теперь были сняты, и о случившемся напоминала лишь пара едва заметных ссадин на лице, и пусть ранам на руках и ноге ещё нужно было время, под одеждой их было почти не видно — только из-под широкого рукава рубашки вдоль руки, перехватывая фаланги пальцев, вилось несколько белоснежных полос свеженаложенных бинтов. Широкие брюки отлично скрывали своей длиной повязку на ноге. После этой короткой заминки Сонхва повернулся к двери и, не давая себе больше времени задуматься о чём-либо, сомкнул пальцы на металлической, украшенной, как и всё в этом замке, родовым гербом ручке двери, поворачивая её. Оживлённый диалог в комнате тут же прервался, от чего Сонхва совершенно поздно вспомнил, что забыл постучать прежде, чем войти, и все присутствующие повернулись к новоприбывшему. Серьёзное выражение лица сидевшего рядом с Чжухоном Уёна, тут же сменилось удивлённо-приветливой улыбкой, а стоящий чуть в стороне за креслом, в котором сидел его супруг, Чхве Сан так и замер с поднятой в руках бумагой, которую он, очевидно, читал до появления Сонхва. На столе перед этими двумя парами лежало ещё множество бумаг, между которыми можно было рассмотреть какие-то документы с самыми разнообразными печатями и ещё ворох как распечатанных, так и нетронутых конвертов. И, как дополнение ко всему этому, тут же находился поднос с фарфоровым чайным сервизом — из явно так и нетронутых чашек уже не исходил пар. На втором же подносе стоял явно уже давно открытый графин, хрустальная крышка от которого теперь была почти незаметна среди разложенных бумаг; по цвету жидкости за гранёнными стенками можно было безошибочно предположить, что под обсуждаемую тему чай был неуместен, и было решено принести коньяк. Что примечательно, из пяти наполненных стаканов самыми пустыми оказались те, что были рядом с Чонхо и в руках Уёна. — Ты наконец-то очнулся! — радостный выклик омеги прозвучал одновременно со звуком, с которым стекло в его руках встретилось с полированной поверхностью стола, от чего часть янтарной жидкости едва не попала на лежащие рядом документы. Сонхва кивнул с улыбкой, но его взгляд мгновенно сместился с Уёна. С появлением брата Минги, до этого сидевший в кресле, повёрнутом спинкой к двери, в которую вошёл омега, одним слитным движением поднялся со своего места, но почему-то так и замер, не решаясь ни сделать шаг навстречу, ни сказать хоть что-то. Повисшее мгновенно молчание, кажется, звучало лишь для них двоих. И лишь где-то далеко-далеко послышался понимающий смешок Уёна и его слова: — Чжухон, помнишь, ты хотел посмотреть собрание картин в замке? Думаю, мы можем устроить экскурсию, — преувеличенная бодрость в его голосе была столь нарочитой, что не заметить этого было совершенно невозможно. Но все гости прекрасно понимали, что сейчас должны оставить пару наедине, придумав для себя хоть какой-то более-менее подобающий предлог. Ли тут же понимающе закивал, подхватывая зазевавшегося жениха под руку и затараторил точно с таким же энтузиазмом: — Да, ты прав! Самое время! Кажется, Сан говорил, что часто бывал здесь и всё знает, — он энергичным движением повернулся к Чхве. — Что скажешь, Сан? Альфа, очевидно, был не так силён в импровизации и лишь коротко кивнул, после чего вся четвёрка, не сговариваясь, быстро покинула комнату, оставляя хозяев замка наедине. Прежде чем раздался приглушённый звук закрывающейся двери, Минги уже оказался рядом с братом — Сонхва даже не успел разглядеть момент, после которого его собственные руки были осторожно удержаны чужими. Альфа мягко перехватил бледные ладони, одна из которых была аккуратно спрятана под белыми лентами бинтов, и поднёс их к своему лицу — не спеша целовать, но с трепетом оглаживая повреждённые костяшки, будто надеясь стереть своими прикосновениями запёкшиеся тёмные росчерки. Сонхва смотрел, не зная, что сказать — как и всегда рядом с этим человеком он просто терял всё своё красноречие, все слова. Быть может когда-то, в пору, когда было совершено так много ошибок, он мог не задумываясь произнести очередную колкую фразу, единственной целью которой было ударить побольнее, но теперь вдруг оказалось, что говорить слова признания в самом деле так сложно и так просто одновременно. Удивительно ли это? Нет. Вовсе нет. Ненавидеть проще, чем обрести счастье. Ведь первое чувство куда легче, а за второе порой приходится бороться долгие месяцы. Но даже когда все приложенные усилия позади — как сложно, оказывается, поверить в то, что происходит. В то, что человек перед тобой — настоящий. Он тёплый. Немного усталый и такой же нерешительно-молчаливый, как и ты сам. И в глазах его — та же любовь пополам с неверием, тот же восторг и радость. — Ты наконец-то проснулся. Минги смотрит из-под полуопущенных ресниц, но даже в их тени Сонхва видит, как светятся счастьем его глаза. И когда мягкие губы всё же прикасаются к его коже, Сонхва медлит всего мгновение, прежде чем осторожно высвободить одну из ладоней и поднять её к чужому лицу — давая себе ещё немного времени, чтобы насладиться теплом и нежностью кожи. Чтобы поверить в то, что кошмар позади. Чтобы решиться наконец. Когда Сонхва подаётся вперёд, ему приходится чуть подняться на носочки, от чего повреждённая нога тут же напоминает о себе глухой болью, а ладонь, всё ещё надёжно спрятанная в чужих пальцах, непроизвольно сжимается. Минги, кажется, понимает всё даже раньше, чем пара, а потому уже в следующую секунду сам чуть наклоняется вперёд, едва-едва приседая, чтобы омеге больше не пришлось тянуться к нему. Губы у Сонхва горько-сладкие от выпитого накануне лекарства, но даже сквозь достаточно плотный запах препаратов и чистых бинтов Минги безошибочно находит его собственный аромат — бесконечно любимая им белая акация. Бесконечно любимый им человек. Вновь обретённый после короткой разлуки, которая тогда показалась бесконечными годами ожидания — когда каждая секунда неведенья стоила пару прожитых лет, но и это уже потеряло всякое значение — лишь бы сейчас он был рядом. В его объятиях. В его руках. Неважно, что было раньше. Неважно, что будет потом. Рядом с Сонхва существует только «сейчас». Сейчас он живой. Сейчас он рядом. Сейчас он целует в ответ так сладко, как и не мечталось никогда, от чего мыслей в голове просто больше нет. Минги забывает о всех тех мрачных «что, если», которые всего пару минут назад почти разрушили его сознание. Забывает о всех тех страшных вещах, которые удалось ему узнать, пока пара восстанавливалась под неусыпным надзором врачей. Минги старался не покидать Сонхва в те дни, ведь казалось, что отвернись он на мгновение — и человек на постели просто растает, как туман у подножья горы, а он сам вновь окажется на крыльце собственного замка, окружённый столькими людьми, но не знающий о том, где тот единственный, кто необходим рядом. Сознание старательно пыталось спрятать на задворках памяти воспоминания о том, что он испытал, когда понял, что пара пропала — он будто вновь оказался беспомощным ребёнком, который ничего не способен изменить, ничего не в силах сделать. Столько всего тогда намешалось в душе, и только единственное, что не давало сойти с ума — нерушимая вера в то, что пара жива. Минги знал это. Чувствовал. Не знал, как объяснить даже самому себе, но понимал, что будь это не так — он бы знал это. А затем в воротах замка появился знакомый экипаж со взмыленными лошадями, и мир вокруг снова ожил. На секунду Минги показалось, что он не хочет знать о том, что случилось, не хочет разбираться в том, кто посмел похитить пару — ощущение облегчения было столь сильным, что чудилось, будто даже собственные мышцы стали просто чужими. Но это длилось так мало, что едва ли стоило внимания. Потом были долгие часы переживаний, когда доктор осматривал пару, а самому Минги ничего не оставалось кроме как ждать: ждать заключения о его состоянии; ждать новостей от Уёна, который поехал к жениху выяснять, связна ли как-то Миен с произошедшим; ждать новостей от людей, которые отправились искать тот самый домик в лесу, о котором говорил Сонхва; ждать, пока пара вновь придёт в себя. Горящая внутри злость на тех, кто посмел такое сделать с его братом, готова была сжечь заживо, но холодная ладонь, которую он сжимал в руках, пока выслушивал слова доктора о том, каково состояние пары, кажется, была единственным, что удержало его тогда от необдуманных поступков. Лишь к концу следующего дня, когда Сонхва перестал своей бледностью походить на белый атлас подушки, на которой лежал, Минги почувствовал, как пружина внутри начинает отпускать — ему следует разобраться в том, что произошло, хотя бы ради того, чтобы, когда пара очнётся, дать ему ответы на все вопросы. Найденный в лесной хижине мужчина, который похитил Сонхва, оказался смотрителем охотничьего домика. Удивился ли этому Минги? Наверное, все свои чувства он тогда оставил в той комнате, где в тяжёлом сне лежала его пара, а потому новость о том, что Вебер был заодно с Миен почему-то ничуть его не тронула. Минги будто бы и не испытал ничего, когда увидел этого человека: выпущенная Сонхва пуля прошла приблизительно на три или четыре дюйма вниз от плеча, не задев жизненно важных органов, но боль от этой раны оказалась достаточно сильной, чтобы у омеги появилось время для побега. О чём думал Минги тогда? О том, что хотел бы снова оказаться подле постели Сонхва, а ещё, что паре следовало целиться чуть левее. Человек перед ним ни капли не сожалел о содеянном. Единственным, что услышал от него альфа, было: «Мне следовало послушать дочку и убить его сразу же». Позже выяснилось, что изначально старик-смотритель должен был создать видимость несчастного случая в одном из горных ущелий. Избавившись от Сонхва, он вернулся бы за кучером, маршрут которого был известен, а затем, поместив оба трупа в экипаж, направил бы его прямо к пропасти — после падения стало бы невозможно определить, когда и от какого именно ранения произошла смерть. — … отец переубедил меня, — спокойно рассказывала Миен человеку, который допрашивал её, пока Минги стоял чуть в стороне. Бывшая служанка точно не замечала его присутствия. В тоне её не было страха или рысканья. Она говорила так, точно рассказывала что-то обыденное — прискорбная неприятность, которая произошла лишь из-за глупой неосмотрительности, как опрокинутый по случайности стакан или уроненный веер. — Он сказал, что этот омега должен исчезнуть из жизни Минги не просто разбившись в горах, ведь тогда тот стал бы винить себя в смерти пары и не подпустил бы к себе никого. Этот омега должен был сбежать, предать его. Исчезнуть, оставив с разбитым сердцем и прощальной запиской, в которой он бы вновь повторил ему всё то, что говорил все эти годы, пока пара пыталась быть ближе к нему. Я много помогала этому человеку с почтой, а потому хорошо знаю его почерк… Позже в комнате девушки нашлось более десятка исписанных тетрадей. И чем новее становились записи, тем явственнее Минги видел сходство с тем, как писал брат. Среди бумаг также было несколько вариантов того самого «прощального письма», где Миен от имени Сонхва прощалась с Минги, извиняясь за то, что тот так и не смог принять его чувства, как бы не старался. Последние месяцы «Сонхва» просто заставлял себя стать ближе к паре, но, несмотря на все усилия, так и не смог сделать этого. — … Я согласилась с отцом, и это стало моей ошибкой. Нужно было просто скинуть его в пропасть… Или же с самого начала воспользоваться более сильным ядом. Но, наверное, тебе было бы слишком больно вот так потерять его в одночасье? Я хотела дать вам время понять, что вы не можете быть вместе, — Миен теперь говорила, смотря прямо на Минги, и впервые за всё время этого монолога лицо девушки стало печальным. На нём появилось сожаление, но вовсе не из-за своего поступка. — Связь ошиблась, соединив вас вместе… Какая пара?! — Миен фыркнула. — Разве истинные должны причинять друг другу столько боли? У вас не было бы будущего. Не было бы счастья… Этот омега не смог бы даже наследника тебе подарить! Сколько лет он тебя отталкивал?! О каком счастье вообще может идти речь для вас двоих?! В зелёных глазах появился странный блеск. Минги будто впервые рассмотрел его. Связанные за спиной руки дёрнулись, но так и не освободились, девушка подалась вперёд, заставляя находящихся в комнате людей насторожиться. Только Минги остался стоять неподвижно, слушая этот сумасшедший бред. — Я была рождена, чтобы быть с тобой! Я столькое для тебя сделала, на столькое пошла! И это твоя благодарность?! — пухлые бледные губы растянулись в кривой ухмылке. — Глупый мальчишка, как ты можешь продолжать ему верить?! Этот лицемер лишь и делает, что лжёт тебе! Он лжёт… Лжёт! Он не должен быть рядом с тобой! Он должен был умереть тогда! Изначально спокойная и размеренная речь к своему концу просто стала потоком крика и обвинений. Пара констеблей удерживала бывшую служанку на месте, но та будто не замечала их, продолжая неотрывно смотреть на Минги, выкрикивая то, что столько лет жило в её воспалённом сознании. Когда стало понятно, что ничего, кроме криков от девушки не добиться, её увели. Человек, ведший дознание, также вышел, оставляя Минги совершенно одного в небольшой стылой комнате с занавешенным окном, одним-единственным столом, по две стороны которого стояли два казённых стула, и с парой оставленных там бумаг — Минги уже дали прочитать их ранее. Если написанное там правда, то выходило, что Вебер и вправду был отцом Миен: когда-то он расстался с женщиной, не зная, что та носит от него ребёнка. Когда девочке исполнилось семь, мать просто исчезла из её жизни, приведя девочку в приют одного из монастырей и оставила её там. Девочка провела там около двух лет, проявив себя кроткой и сообразительной послушницей, только с остальными детьми сходилась плохо, предпочитая одиночество. Несколько раз остальные дети жаловались на Миен, обвиняя её в тех или иных проступках, которые она совершала, якобы чтобы «отомстить за то, что они крали у неё внимание сестёр», но изобличить девочку хоть в одном из них так никто и не смог — доказательств либо не было вовсе, либо они выглядели необоснованными. А вскоре малышку Миен и вовсе забрали из обители — Вебер случайно узнал о существовании дочери и, очевидно, в попытке искупить свою вину решил взять ответственность за воспитание ребёнка. Именно мужчина привёл девочку во владения семьи Пак, договорившись о том, чтобы та попала в штат прислуги. Хотел ли он такой судьбы для своей дочери? Потакая её нездоровым капризам опять же в попытке загладить собственную вину, он, кажется, не заметил, как перешёл грань. Родитель должен оберегать своего ребёнка от ошибок, а не слепо идти на поводу у собственного прошлого, не замечая, что подобным поведением лишь подталкивает того, кого обязан охранять, к самому краю. Теперь эти двое получат по заслугам. Минги не слишком беспокоило, какое заключение постановит суд — лишь бы эти двое больше никогда не смогли вновь угрожать жизни Сонхва. Больше ничего не имеет значения. Всю прошлую жизнь, сейчас и до самого последнего своего вздоха — Сонхва был и будет тем самым важным, вокруг чего вращается целый мир. И если до этого у Минги не было возможности рассказать ему всё это, то теперь он сделает всё, чтобы пара ни на миг не посмела усомниться в его словах. Ни в этой жизни. Ни когда-либо ещё. Позже он обязательно наберётся смелости, чтобы показать Сонхва кольцо, которое заказал ещё до их поездки. Не банальное обручальное, нет — точно такая же родовая печать, которая досталась ему от отца, и которая никогда не должна была оказаться на пальцах омеги. Признание равного. Важного. Не просто партнёра, мужа или омеги — человека с теми же правами и полномочиями, что и у главы семьи. Если Когда Сонхва согласится, они купят такое обручальное кольцо, какое захочет омега для их свадьбы, но это будет позже. Но для того, чтобы начать эту страницу их жизни, Минги хочет показать, что значит для него Сонхва, кем он хочет его видеть рядом с собой, ведь когда-то именно непринятие собственного статуса причинило столько боли самому важному для него человеку. Миен ошибалась, когда говорила, что этот человек не способен дать ему счастье. Ведь в целом мире больше нет никого, кто способен на это. Да, наследника у них не будет, но дальнейшая судьба владений не особо волновала Минги — если верить недавно полученному письму, совсем скоро они с Сонхва смогут называть себя дядями. Будущий племянник или племянница станет лучшим кандидатом для этого наследия. Да, общество навряд ли спокойно примет новость о том, что омега получил статус одного из глав рода, но у них всё ещё есть друзья и дорогие сердцу люди, которым не важен их статус. Они всегда будут готовы протянуть руку помощи и занять их сторону. Что же насчёт общественного мнения? Может ли оно быть важнее Сонхва? Да, прошлое причинило им обоим немало боли, но именно это было обоим нужно, чтобы теперь осознавать, как сильно ценишь человека рядом с собой. Как важна каждая его улыбка. Каждое произнесённое слово и вздох. И теперь слова любви будут тем первым, что произнесут оба, когда смогут наконец-то оторваться друг от друга, но когда это ещё будет?