50 оттенков вишнёвого

У Ким Намджуна (двадцать два года, Дева) есть знакомые-приятели на все случаи жизни, кои измеряются, наверное, целыми сотнями, и каждый из этих знакомых буквально готов ради Намджуна на всё. Дело всё в его безудержном обаянии, безусловно. У Намджуна есть знакомые буквально в любой сфере жизни, именно поэтому он берёт Чимина под белы рученьки в момент, когда тот решает приуныть, и тащит в никому не известный ночной клуб, не поинтересовавшись даже, хочет ли этого приунывший. Потому что Намджун, он такой. Ему видней. А танцы-пляски на барной стойке, море текилушки и развесёлая музычка — оп-оп, это чиминова остановочка, он такое страсть как любит, поэтому и не спорит, даже для проформы. Впрочем, слетевшее было уныние накрывает гордого наследника славного рода Пак ровно сразу, как только двери клуба закрываются за ним и Намджуном, весело благодарящим охранника за бесплатный вход. Клуб совсем не похож на клуб. Ни светомузыки, ни танцпола, ни даже мало-мальски пристойной барной стойки. Вообще ничего, что обещало бы славную ночку. И публика какая-то странная — ходят туда-сюда с пивными стаканами в руках, курят через одного, разговаривают… Да, разговаривают! Потому что музыки нет! И свет какой-то жёлтый, тяжёлый, наводящий тоску и сонливость. — Джун, — робко начинает Чимин и куксится, потому что настроение с грохотом обвалившегося шкафа падает ниже отметки «паршиво». — Ты ничего не перепутал? — Не-а, — господин Ким и ухом не ведёт, в этом странном помещении мгновенно отыскивая тот закуток, в котором флегматичный мужик с длинными волосами и зажатой в зубах сигаретой разливает пиво по пластиковым стаканам. — Тебе понравится. Просто погоди немного. Чимин скептически смотрит на пиво, потому что хочется текилы-текилушки, и смотрит на беззаботно болтающего с «барменом» своего дружка. — Сегодня по расписанию? — Да, саунд-чек уже был, так что должны, вроде, без задержек. — Стало быть, минут через пятнадцать… — Что «через пятнадцать минут»? — Чимин отпивает пива, и вдруг с удивлением обнаруживает, что оно не столь ужасно на вкус, как он себе воображал. Настроение поднимает голову и намекает на то, что, возможно, могло бы и подняться. Хоть немного. — Концерт, — Намджун говорит это так, словно они на пару постоянно шарятся по вот таким сомнительно злачным местечкам дабы послушать никому не известных музыкантов. — Сегодня тут выступает отличная команда, вокалист — мой приятель и очень славный парень. Тебе понравится. Чимин опять решает приуныть. Воображение тут же рисует зачуханного юношу в поношенном кардигане, неумело бренькающего на акустической гитаре и заунывно мяукающего что-нибудь про любовь как в дораме. О том, что у Намджуна, вообще-то, очень хороший вкус, Чимин забывает. — Да ну… Лучше бы мы куда-нибудь пошли, где потанцевать можно… — Хорошо. Если тебе не понравится максимум с третьей песни, мы свалим. Уговор? Спорить смысла нет, особенно с Намджуном-Который-Уже-Загорелся-Спасением-Твоей-Души. Поэтому Чимин только пожимает плечами, встаёт у стены, где посвободней, и достаёт из кармана пачку сигарет. Вообще-то, он не курит на постоянной основе, но сейчас все звёзды буквально сходятся так, что без никотина никак. Намджун спокойно и без лишних вопросов вытягивает у него из пачки сигаретку и для себя, но не спешит прикуривать, а только вертит её в пальцах, безбожно вытряхивая табак из тонкой коричневой обёртки. — Это хоть не будет слишком уныло? — Это будет огонь, — обещает Намджун. Чимину огня очень хотелось бы. На крохотной сцене, устланной спутанными проводами, начинается некое невнятное шевеление, и публика вдруг подбирается, подтягивается к сцене, и Чимин думает о том, что выбрал не самую плохую локацию: отсюда даже с его ростом сцена видна целиком, хоть и немного сбоку. От внимания ускользает момент, в котором свет в зале гаснет, но зажигается над сценой, и Чимин промаргивается. В зале поднимается шум, когда к центральному микрофону выходит высокий парень с бас-гитарой, руки которого раскрашены разномастными татуировками. — Это Чон Чонгук. Ему всего девятнадцать, но он уже признан одним из лучших басистов, — тут же выдаёт справку Намджун. — Парень он просто огонь, серьёзно, ну ты скоро сам убедишься. Не так, чтобы Чимин хоть что-то понимал в инструментальной музыке, но татуировки и длинные волосы этого Чонгука, что-то вежливо говорящего в микрофон, дарят некоторую надежду на то, что мальчик в кардигане отменяется. Момент, в котором за установкой появляется драмер, Чимин тоже упускает, но невольно присматривается, когда раздаются первые удары палочек, отсчитывающие ритм. — Клавишник у них, конечно… Чимин даже оборачивается, потому что Намджун, до этого говоривший ровно и бодренько, вдруг явно плывёт, и улыбка его делается дурковатой и ласковой. — Нравится? — Безумно. Но он не очень общительный, никак к нему не подступиться. Чимин смотрит на третьего появившегося на сцене парня, и усмехается про себя: возможно, он — Чимин — не самый коротышечный коротышка в этом клубе. И как только этот крошка до инструмента достаёт? Небось, на табуреточке стоит. Впрочем, рассмотреть клавишника толком не получается из-за освещения, а жаль: Чимин ещё ни разу не видел ни одного парня, запавшего Намджуну в душу, и сейчас ему искренне интересно. Но через пару мгновений все мысли вылетают из головы. Потому что на сцену вылетает, как выпрыгнувший из табакерки чёрт, вокалист. Первое, что Чимин видит — очень длинные и очень стройные ноги, туго обтянутые штанами в красно-зелёную клетку и увенчанные тяжёлыми ботинками на грубой подошве. Потом — узкую чёрную косуху на бесстыдно голом торсе (живот восхитительно плоский), номинально прикрытом парой десятков цепочек с кулонами. Чуть выше — грубый кожаный ошейник с массивными клёпками. И, наверное, этого было бы достаточно, уже достаточно, но этот, словно сбежавший с обложки старого рок-журнала демон оказывается обладателем а) восхитительно пухлых, чувственных губ, б) ярко подведённых огромных глаз, в) лохматых пепельных волос. Это исчадие преисподней хватает микрофон и Чимин тонет, потому что голос его — волна, глубокая и безжалостная глубокая волна, несущая — слово за словом, распев за распевом — смерть. К слову — сказочно приятную. Чимин вообще не фанат рок-музыки, если честно, но сейчас он понимает, что всю жизнь до этого момента был слеп и глух, но, наконец-то, познал исцеление и истину. Этот, в узких штанах, допевает весьма резкий куплет, и хватает со стойки гитару, ловко перекидывает через голову ремень, и выдаёт какое-то совершенно умопомрачительное соло перед тем, как впечатляюще зарычать в микрофон. «Блять, — ошалело думает Чимин и вздрагивает, когда забытая сигарета в его пальцах дотлевает до фильтра и обжигает кожу, — блять, мне хана». За агрессивными пассажами, тяжёлым битом и контрастно-лёгким, но удивительно уместным фортепианным рифом особо не разобрать слов, но Чимин и не пытается, потому что — честное слово — не до того. Совсем не до того. Потом становится ещё хуже, потому что, закончив первую песню, вокалист переводит дух, а потом задорно и мило, как айдол из телека, подмигивает разбушевавшимся слушателям, широко дурашливо улыбается и показывает знак «пис». — Всем привет, — гудит он, и голос его делается мягче, чем в песне, но остаётся настолько же глубоким и бархатным. — Спасибо, что пришли. Сегодня вас развлекает «Very cherry», подарите нам много любви. Чимин делает большой глоток пива и трёт горло, пытаясь сделать вдох. Как-то это всё его слишком впечатляет. Зал разрывается криками и аплодисментами, и Чимину вдруг становится ужасно зло: хочется всех их выпинать взашей, а ещё, желательно, каждому выколоть глаза (разве что, кроме Намджуна, потому что он друг, и потому что залипает явно не на это демоническое создание), чтобы не смели пялиться на вот это вот, не слишком одетое. Приплыли. Парень с макияжем египетской царицы скачет по сцене, то и дело размахивая гитарой, то и дело прижимается к сияющему гордой улыбкой басисту (первый претендент на публичную казнь), гладит микрофон (зрелище не для слабонервных) тонкими пальцами с чёрными ногтями, то рычит, то вытягивает совершенно запредельные ноты, и, что хуже всего, постоянно облизывается. Да, он чертовски сексуален, он знает это, и не собирается этого скрывать. — Последняя песня, — говорит вокалист минут через двадцать невообразимой вакханалии, и Чимину хочется закричать «ЧТО?!». — Пусть будет медлячок. Да, есть у нас и такое. Напомню, что сегодня ваше хорошее настроение обеспечивали, — он оборачивается к басисту в татуировках и посылает ему воздушный поцелуйчик (Чимин вспыхивает праведным гневом), — Джей Кей. Сердце нашей группы — Джей Хоуп. — Парень привстаёт из-за барабанной установки и улыбается так светло, что Чимина даже немного попускает. — Неподражаемый властелин клавишных, Шуга-хён! — Флегматичное создание за синтезатором кисло сонно улыбается, и Чимин даже запоминает его имя, чтобы потом расспросить Намджуна о нём поподробнее. Татуированный подходит к микрофону, кокетливо оттолкнув вокалиста бедром, и весело говорит: — И наш лидер, автор всех песен, несравненный Ви. Нет, Чимин не может осуждать вошедшую в раж публику, которая разрывается просто звериным рёвом, когда этот самый Ви благодарно подмигивает в зал ещё раз. Люди смертны, люди не в силах противостоять этому… этому вот. Свет на сцене делается мягче, приобретает несколько мистический голубой оттенок, а Ви (мысленно Чимин уже плачет ему в колени) снимает гитару, кладёт обе руки на микрофон и делает глубокий вдох перед тем, как начать петь. П Е Т Ь. Медленно. Вдумчиво. Очень… нежно. Да, что-то о любви, но вовсе не дорамной, какой-то для совершенно охреневшего Чимина новой, непонятной, какой-то особенной. Такой, словно для этого парня, стоящего на сцене, давно заезженное и ставшее пресным слово «любовь» означает слишком много и имеет огромный, невообразимый смысл. Чимину, не привыкшему к подобным поворотам, даже делается неловко. Разве можно вот так откровенничать? Разве можно распахивать своё сердце перед кем попало и говорить настолько честно и открыто о том, что чувствуешь?.. мурашки идут по коже, делается как-то жарко и зябко одновременно. Мелодия — простая, но удивительно красивая, утягивает за собой, и Чимин невольно делает два небольших шага вперёд, чтобы оказаться хоть немного ближе. А потом всё заканчивается. Просто заканчивается — сцена пустеет, загорается свет, и люди просто возвращаются к разговорам и пиву, словно только что на их глазах не произошло что-то, для чего у Чимина и слов-то не находится. Чимину делается пусто, так пусто, словно бархатом волн густого голоса из него вымыло всё, просто всё, что там было. Да, возможно, Чимин ещё не совсем это сознаёт, но в этот вечер вся его жизнь делится на «до» и «после». Намджун выглядит очень довольным. — Понравилось? — Ты его правда знаешь? — О, настолько понравилось… — У него кто-то есть? — Чимин тараторит, как в бреду. — Впрочем, это не важно, подвину. Дай мне его инстаграм. Намджун, он такой специальный парень, что всё-то ему простительно. Даже вот эта хитрая и самодовольная улыбочка, за которую, по-хорошему, в зубы дать надо. Нашёл время и повод ухмыляться, чтоб его. Но Намджун — Намджун, поэтому Чимин только умоляюще сводит брови домиком и даже поджимает губы. — Хён, пожалуйста, Джуни-хён, миленький, пожалуйста, я всё, что хочешь сделаю, честно-честно, я даже могу отдать тебе свою фигурку Гандама, ту самую, коллекционную. Только дай мне его инстаграм. Намджун потирает щёку и порядком удивлённо хмурится. — О, как. Я вдруг «хёном» стал… Знаешь, Гандам, это очень соблазнительно, но я что, монстр какой? Пошли. — Куда? — Сам у него инстаграм возьмёшь, или сразу номер. — Сейчас? — Ну а когда? Через год? Пошли давай, меня тут все знают, в гримёрку пустят. К тому же, я Юнги кое-что принёс. — Кому? — Чимин чувствует, что тупит безбожно. А Намджун опять течёт ласковой улыбкой. — Шуга. Его Юнги на самом деле зовут. — А, твой короткий… И хорошо бы сейчас подколоть, но Намджун вдруг устремляется к сцене на первой космической, улыбается охраннику, и Чимин, едва за ним поспевающий, борется с собственным сердцем, явно намеревающимся выпрыгнуть из груди и требовательно стучащим в ушах. — О, Джуни-хён, — улыбается всё тот же татуированный, и вежливо кланяется (хороший воспитанный мальчик). — Как тебе выступление? — Как всегда, огнище. Вы, конечно, супер. Я говорю — у вас великое будущее. Чимин теряется, стоя в дверях, потому что Ви стоит перед пыльным зеркалом и ватным диском смывает подводку с глаз, а его косуха лежит на диване. То есть, на нём ничего, кроме штанов и ботинок. — Хён, — улыбается тот, глядя на гостей через отражение в зеркале, — привет. Спасибо за похвалу. — Наш самый преданный фанат, — улыбается драммер (Чимин опять немного оживает от света его улыбки). — Твоё отношение всегда так поднимает настроение. Намджун улыбается, но взглядом ищет то (го), ради чего и явился. — А, Юнги, — понимающе кивает улыбчивый, и кивает в сторону заваленного одеждой дивана. — Он уже спит, совсем выдохся. Ты знаешь, он быстро устаёт, к тому же, мы ночь не спали — добирались из Пусана. Был у нас там концертик… — Это Чимин, — говорит Намджун как-то отстранённо, — мой друг. Ему тоже очень понравилось, и он хотел познакомиться, все дела. Чимин — душа любой компании, всегда шумный и весёлый, не отягощённый ни единым комплексом, — сейчас удушливо краснеет, не в силах оторвать взгляд от стоящего перед зеркалом вокалиста, и мысленно проклинает своего дружочка, потому что тот, вместо того, чтобы познакомить по-человечески, отплывает в сторону дивана и садится на его край, доставая что-то из нагрудной сумки. — Ха-ха-ха, — сияет барабанщик, глядя на эту трогательную сцену. — Попытаешься разбудить спящую красавицу? Ну давай, флаг тебе в руки, камикадзе. А потом он протягивает Чимину руку для рукопожатия, и подмигивает задорно и немного хитро: — Привет, Чимин. Я — Хосок, а это Чонгук, а это… Договорить он не успевает, потому что вокалист (ничуть не менее прекрасный и демонический и без макияжа) делает пару шагов вперёд, и представляется сам: — Тэхён. Ким Тэхён. Привет. Ладонь у него тёплая и удивительно нежная, изнеженная на ощупь, когда Чимин мягко пожимает изящные пальцы с едва заметными шероховатостями мозолей от гитарных струн. — П…привет. Чимин. Пак Чимин. Лукавая улыбка, с виду — дружелюбная и мягкая, но откровенно лукавая — растягивает пухлые тёмные губы, и в светло-карих глазах вспыхивают искорки, обещающие так много, что впору хвататься за голову. — И как тебе концерт? — Это было… вау. Просто вау, честно. Я не шарю в такой музыке, но… но я в шоке. — И в какой же музыке ты шаришь? — Танцевальной. Люблю то, под что можно танцевать на барной стойке после нескольких шотов текилы. — Танцор? — Ага. Только сейчас бедняга понимает, что всё ещё не отпустил сжатую в пальцах ладонь. Приходится опустить руку, но всё же Чимин успевает провести кончиками пальцев по нежной коже, там, где притаились линии жизни, сердца и всего прочего. Тэхён этим, кажется, остаётся доволен. — Класс, давно хотел выучиться танцевать. Дашь мне пару уроков? — Только если индивидуальных. — О, это безусловно. Не хочу позориться при других. — Позориться? — Чимин искренне возмущается. — Да ты двигаешься так, что мама дорогая. А если выучишь пару движений… Хана вашей карьере, ребята. Все зрители вымрут и вас запретят, как террористическую организацию. — Думаешь? — Кивком головы Тэхён отбрасывает чёлку со лба, и это (Чимин готов поклясться) — максимально продуманное и направленное движение. — Ну, я чуть не сдох. — Я так понимаю, — Чонгук (не зря Чимин хотел его кровавой смерти!) вклинивается в разговор, — ты с нами не едешь, Тэ? Тогда я беру хёна, чтобы оттащить его в машину. Ужин на тебя не оставлять? Чимин готов кусаться, но Тэхён спокойно пожимает голыми плечами и прикусывает нижнюю губу. — Ну… Если Пак-шши захочет составить мне компанию… — О, Пак-шши хочет. — Твёрдо говорит Чимин и титаническим усилием воли заставляет себя перевести взгляд на Чонгука. — Предлагаю равноценный обмен: забирайте с собой Намджуна. Он тоже высокий, к тому же, он сильный и явно будет не против нести ваш спящий Сахарок. Чонгук прыскает смехом. — Если бы Юнги-хён тебя сейчас услышал, была бы кровавая бойня. Но спит он крепко, раз до сих пор не начал ворчать на то, что мы слишком шумим. А потом этот Чонгук (Чимин прощает ему всё и сразу) делает такое, от чего Чимин впадает в полный ступор: закидывает за плечо рюкзак, поворачивается к Хосоку и коротко целует его в губы. — Поехали, у Кимтэ сегодня ночь приключений. Чимин, он вообще без комплексов. Он искренне считает, что жизнь дана для того, чтобы прожить её в удовольствие, а рамки и границы — удел твердолобых стариков, но он ещё никогда не встречал кого-то, кто так легко и свободно демонстрирует то, что максимально не принято в обществе. Например, парней, которые целуют парней при едва знакомых людях. Хосок, кажется, немного смущается (и кажется Чимину чуть более нормальным), но не противится и только застёгивает молнию на чехле с синтезатором внутри. — Джуни, можешь и правда рискнуть? У нас с Гуки руки заняты, а Юнги надо отволочь в машину. Желательно, не разбудив. Тэхён выглядит искренне заинтересованным, когда наблюдает за тем, как Намджун серьёзно кивает и осторожно, как величайшее в мире сокровище, берёт (и правда миниатюрного) Юнги-Шугу на руки, что-то ему успокаивающе шепчет, и выходит из гримёрки, пожелав Чимину хорошей ночи. Остальные двое тоже оперативно прощаются, и Чимин остаётся один на один с тем, кто раскроил его жизнь на «до» и «после». — Но пить я не готов сегодня, — улыбается Тэхён, наконец (к сожалению) натягивая белую футболку. — Устал. — О, это вовсе не обязательно. — Но однажды я хочу посмотреть, как ты танцуешь на барной стойке. Это звучит достаточно многообещающе, и Чимин вспыхивает изнутри. — Ты встречаешься с кем-то? — спрашивает он, буквально выпаливает, не успев подумать, что вопрос, наверное, звучит преждевременно и слишком нагло. Тэхён оборачивается на него через плечо, и медлит с ответом, застёгивая кофр своей гитары. Потом надевает косуху поверх футболки, зачёсывает волосы назад пальцами, и загадочно улыбается. — Кто знает, Пак Чимин? Кто знает… Я сейчас гитару в машину закину, и можно идти. С тебя — маршрут, ок?