50 оттенков вишнёвого

Разговор клеится с трудом и выходит ужасно неказистым, словно оба хотят, но не знают, что сказать друг другу. Тэхён ест вовсе не так аппетитно и сексуально, как раньше, и Чимин исподволь грустит, просто потому что Тэхёну совсем не идёт быть не сексуальным. Не его амплуа. Но разговор не клеится, а в какой-то момент Тэхён и вовсе утыкается взглядом в свой телефон, и Чимин начинает думать, что пора завязывать с этим мучением, но в его кармане жужжит телефон, и в окошке мессенджера инстаграм он читает короткое, но разгромно поразительное «прости меня». Тэхён смотрит на него так, словно от волнения сейчас примется хныкать. Наверное, он просто не умеет извиняться вслух. Наверное, он вообще не умеет извиняться, и Чимину малодушно хочется верить в то, что сейчас Тэхён совершает огромный подвиг, и именно ради него. Верить порывам настолько нестабильного человека, уже имея немаленький и неутешительный опыт в общении с ним, по меньшей мере глупо, но Чимин просто прячет телефон в карман и кивает, осторожно улыбаясь. Может, в конце концов, судьба у него такая, дурацкая. После этого недодиалога становится немного легче, им обоим, и Тэхён даже слегка прогибает спину, чтобы выглядеть чуть соблазнительней. Не специально, просто в этом весь он. — Сегодня, — говорит он, отдышавшись после очередного очень острого кусочка, — был первый концерт, на котором не было тебя. Я знал, что ты не придёшь, и знаешь что? — М? — Я лажал, Чим. Я лажал, как последняя тварь: забыл слова, споткнулся и чуть не грохнулся, проехался, кажется, мимо всех нот… У меня даже струна порвалась, вот так-то. — Я… я не знаю, что ответить, — честно мямлит Чимин, но сердце тяжело и жарко ухает куда-то в живот. — Просто приходи на наши выступления, пожалуйста. Приходи каждый раз, для меня это очень важно… как оказалось. — Вот как… Тэхён молчит некоторое время, а потом начинает с совершенно новой темы. Знакомо, но, кажется, Чимин порядком отвык. — Я ни с кем не встречаюсь, — выдыхает он и смотрит прямо в глаза, слегка улыбаясь — то ли хитро, то ли нежно. — Больше не буду говорить «кто знает», обещаю. — О, вот как… — Чимин повторяет одно и то же, но сейчас ему совершенно не понятно, что между ними, и как стоит себя вести, чтобы не спугнуть и не рассердить. — О, вот как, понятно. И давно? — Расстались незадолго до нашего с тобой знакомства. — Он тебя… обижал? — Ха, пожалуй, это слово в достаточной мере не описывает того, что происходило, но в целом да, что-то в этом роде. Он обижал, а я не спорил, и от этого вёл себя как последняя мразь уже с тобой. — Намджун говорит, что так часто бывает. — Наверное, он прав. — Он всегда прав, такие дела. Тэхён улыбается теперь как-то странно, словно улыбкой пытается скрыть какое-то нехорошее чувство, но Чимин не успевает подумать об этом, потому что: — Пожалуй, действительно. Они с Юнги-хёном отличная пара, и я, хоть и не люблю счастливых людей, но за них искренне рад. — О… О, вот как… вот оно что. — Фак, ты что, не знал? — Нет, но… не важно. — О, чёрт, прости… Я, наверное, не должен был… Хотя, с чего бы ему от тебя скрывать, вы же такие друзья?.. Но как это могло выйти, вы же живёте вместе. Чимин хмурится, словно уточняя, не издевается ли Тэхён над ним: — Знаешь, в последнее время я был слегка… расстроен. Немножечко грустил. От этого очень много работал, и дома только спал. — Пошли гулять? Тэхён конечно остаётся верен не самому взрослому, но весьма действенному способу уйти от неприятного разговора. Чимин шутит вымученно, Тэхён смеётся немного натянуто, и это, конечно, лучше, чем война и сплошные укусы, но всё равно не дотягивает до «хорошо». — Проводишь меня? — До такси, ладно? — Но… — Тэхён выглядит расстроенным на самом деле, и ему явно приходится приложить силы, чтобы не начать язвить. — Ладно, хорошо, но если меня украдут — виноват ты. — Я сфотографирую номера на всякий случай. — У нас ещё и завтра выступление, придёшь? В том же клубе, где мы познакомились, помнишь? Пожалуйста, приходи. Чимин ни на какие концерты не хочет. И надеяться на что-то не хочет. Но Тэхён написал ему «прости», и, если честно, это действительно стоит очень дорого. — Приду, ладно. Он и правда фотографирует номера такси, увозящего Тэхёна домой, а потом решает дойти до дома пешком, чтобы успеть всё обдумать. Намджун не сказал ему, что сонная рыба сдалась под натиском его обаяния. И, вроде бы, не страшно, но как-то ужасно от этого тоскливо. Накатывает чувство, что Намджун сдался и оставил его один на один со своей тоской. Тэхён извинился и очень старался вести себя лапочкой, да только сам Чимин сейчас никак понять не может, как ему от этого. Что любит — не соврал, любит, конечно. Сильно-сильно любит, и не факт, что это вообще пройдёт. Но вот радости никакой не вырисовывается. Может, от того, что Тэхён, боящийся предательств, сам легко предаст, в любую минуту. А может и нет. Слишком всё далеко зашло, вот что. Чимин тихонечко заглядывает в приоткрытую дверь комнаты Намджуна, заметив свет ночника (не читать он просто не умеет) и тихо говорит: — Я действительно очень искренне рад, что вы с Юнги вместе. Надеюсь, ты счастлив. — Не нашёл момента тебе сказать, — так же тихо и немного грустно отвечает Намджун, шурша страницами книги. — Хреновый из меня друг нынче. — Он тебе сказал? — Он. — Виделись? — Он даже прощения попросил. За то, что вёл себя так… как вёл. — Ого… Вот это да. Не думал, что он умеет. А ты? — Простил, конечно. — Всё ещё любишь, да? — А куда я денусь? Да только я не обольщаюсь, знаешь ли, уже учёный. — Чим… — Ладно, не буду отвлекать. Ещё раз поздравляю с обретением мыши. — Чимин. — Что? — Нет, ничего. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Джуни. На следующий вечер Пак Чимин стоит спиной к маленькой сцене, не таясь переливая в пустой пивной стакан принесённую с собой текилу, а потом закуривает и делает внушительный глоток. Слушать тяжёлую музыку сегодня ему совсем не хочется, но он типа того, что обещал. Ви вылетает на сцену, как пробка из горлышка бутылки шампанского, которую основательно потрясли, и Чимин даже промаргивается, когда смотрит на это чудовище, призванное для массового уничтожения людей, не меньше. До этого косуха на голое тело и ошейник казались Чимину верхом убийственности. Но сейчас… Сейчас Ви (а это именно Ви, не Ким Тэхён) обхватывает пальцами микрофон и томно облизывается, глядя в зал, и на нём белые армейские ботинки, белые сверхузкие джинсы и белоснежная — мать её! — коротенькая шуба. Шу-ба, да. Чимин не в шоке, Чимин в аххуе. И да, всё это, безусловно, максимально в стиле и в каноне, и выглядит Тэхён, с густыми стрелками на глазах и художественным бардаком на голове, просто шикарно, и белый ворс оттеняет золотистый оттенок его кожи на груди и плоском животе, и всё это действительно красиво. Зрители неистово кричат и тянут руки, а Ви оглядывает зал, а потом ставит одну ногу на колонку, и выдыхает густым, просто запредельно вязким, бархатным голосом: — Ты здесь? Пришёл, как обещал? И чёрт его знает, что Чимина дёргает за язык, но он просто выдыхает «да» достаточно громко, и стоящий рядом Намджун переводит ошарашенный взгляд со сцены на дружочка и обратно. Вместо ответа Ви только показывает язык (язычок, ок да) и бьёт натруженными пальцами по струнам, начиная бесовскую вакханалию. — Это он для тебя так нарядился? — громко спрашивает Намджун над ухом, и Чимин пожимает плечами. — Это Ким Тэхён, Джун, ты про него можешь знать только то, что ты про него ничерта не знаешь. Что у него в голове? Хер его знает. — Я, — говорит Ви своим невыносимо липким, глубоким голосом, отскакав очередную песню, — тут сочинил кое-что… Она совсем свеженькая, эта песня, но я хотел бы её спеть. — А танцевать будешь, оппа? — выкрикивает кто-то из зала, и Ви улыбается томно, зачем-то распахивая полы и без того ничего особо не прикрывающей шубки. «Блять, — вдруг сердится Чимин, — какого чёрта все знают, как выглядят твои соски, бестолочь». — Я же говорю, песня совсем новая, и мой хореограф ещё не успел над ней поработать… Но, быть может, он захочет… Музыка звучит красивая и осторожная, и Чимин заранее покрывается мурашками. И не зря, потому что голос у этого дьявола и без того — выноси святых, но сейчас Чимин разбирает ещё и слова, и ему делается совсем нехорошо, потому что: — Мы танцевали в зале, полном зеркал, и я так хотел тебя целовать, но я лишь упорно тебя прогонял, боясь потерять. И потом ещё много-много слов. Про цветы. Про переписку. Про грубость и собственный страх. Про всё, что между ними было. Чимин просто стоит, не дыша, и сердце его, кажется, не бьётся, чтобы не заглушить ни единого звука, ни единого слова. Тэхён хотел его Чимина поцеловать. Святые угодники, это всё напоминает слишком дешёвую, выносящую мозг дораму! Чимин влетает в гримёрку на первой космической, не обращая внимания на протест охранника, и умоляет себя не трусить, не думать и не сворачивать. — О, Чим…ин. — Хосок начинает весело, но заканчивает, кажется, напугано, потому что у Чимина, как ему самому кажется, сейчас и рога, и хвост, и глаза горят адским пламенем. — Пошли, Тэ. Сейчас же. Не спорь. И надень что-нибудь приличное, хватит уже каждому встречному-поперечному показывать своё тело, честное слово. — Но… — Никаких «но», ты что, не слышал, что я сказал? Надень футболку и пошли. Или ты хочешь при всех поговорить, я не понял? Ко всеобщему удивлению, Ким Тэхён послушно надевает футболку, как и было велено, и только губу прикусывает, когда покорно идёт за пылающим Чимином, никому не сказав ни слова. — Джун, погуляй сегодня с Юнги, ладно? Пожалуйста. — Не вопрос, дружище. — Не убей его, плиз, — тихо просит Чонгук, — он так себе человек, но мне нравится, и группа мне нравится. На последнее Чимин уже не отвечает, он просто выходит на улицу и тут же садится в одно из припаркованных рядом такси, ждёт, пока притихший Тэ сядет рядом, и называет свой адрес. — Ты… злишься, Чим? — Не знаю, зай. Сам не пойму, может и злюсь. — Ты в ярости. — О, это больше похоже на правду. Тэхён больше не говорит ничего, только смотрит из-под чёлки осторожно, и губы свои изумительные кусает. Время тянется пугающе медленно. Чимин заходит в квартиру, кидает ключи на полку и молча затаскивает Тэхёна в свою комнату. Тот выглядит очень напряжённым и очень смущённым одновременно. — Садись. И… и скажи мне на милость, что происходит? Говорит Чимин резко, почти грубо, но вдруг опускается на пол перед севшим на его кровать Тэ, и смотрит ему в глаза очень мягко, просительно. — Зай, что происходит? Тэхён молчит, но сейчас это ничего — вопрос-то серьёзный, всё понятно, обдумать не помешает. — Знаешь, — наконец, выдыхает он, когда Чимин обнимает его ноги и устраивает подбородок на коленках. — Знаешь, ты мне очень сильно нравишься, с первого взгляда, прямо до мурашек. — Почему прогонял всё время? — Потому что! Потому что, Пак Чимин, всякий раз, когда мне кто-то нравится, он оказывается таким мудаком, что синяки на запястьях, это вообще мелочи! — Но я-то не мудак. — А мне откуда было знать, скажи на милость? Откуда мне было знать? — У Намджуна бы спросил, он же всегда прав. — Чим… — М? — Если ты меня предашь, я клянусь, я… — Не предам. Хей, слышишь? Разве я ещё не заслужил хотя бы один шанс на доверие? Наверное, даже сейчас, признавшись, Тэхёну не легко, и Чимин улыбается ему очень осторожно. — Ты смертельно красивый, до мурашек. Хоть мне и не нравится, что все смотрят на твою грудь и живот. — Хочешь, буду надевать что-нибудь на концерты? — Честно? Хочу. Очень хочу. — Хорошо, я обещаю больше не выступать раздетым. Ты меня поцелуешь? — А мне действительно можно? Чимин смотрит внимательно, и искренне не понимает, не заваливает ли сейчас очередной экзамен на прочность. — Это не проверка. Я не проверяю тебя, правда. Поцелуй, пожалуйста. Иногда чего-то ждёшь так долго и хочешь этого так истово, что, получив, едва помнишь собственное имя. Сердце бьётся в самом горле и мешает дышать, когда Пак Чимин, млея, наконец, садится рядом, мягко гладит по щеке пальцами и, не встретив и малейшего сопротивления, поворачивает к себе невыносимо красивое лицо и сладко, чуть дрожащими от волнения губами, касается тёмных соблазнительных губ. Тэхён отвечает не сразу, а потом неуверенно кладёт руки Чимину на плечи и наклоняется назад, словно приглашая лечь, прижать себя к постели, и… — Нет, — Чимин просит очень тихо, не отрываясь от поцелуя, о котором мечтал бог знает, сколько. — Не надо, зай, тшш… Не торопись, ладно? И это вот, кажется, для Тэхёна значит очень много, критично много. Потому что услышав это, он расслабляется, и делается мягче и податливей в чиминовых руках, и целуется смелее и ласковей. Господь милостивый, к а к ж е он целуется!.. — Ты пока не знаешь этого наверняка, — уговаривает Чимин, перебирая спутанные залаченные волосы, — но потом убедишься, что я не вру: со мной ты в безопасности. Я не такой, как твои бывшие, хорошо? — Хорошо бы. — Мы встречаемся? Или хочешь ещё несколько свиданий и «веников»? Тэхён трогательно вздрагивает на этих словах, кажется, смущается. — Зря я так сказал в тот вечер. Всё, что я сказал в тот вечер — зря. Эти цветы… Чим, они все засохли, а я не могу ни один букет выбросить. Просто не поднимается рука, такие они красивые… Наверное, это тоже что-то вроде «прости», и Чимин просто принимает это. — И это значит…? — Предложи нормально. Чимину вдруг просто надоедает нервничать, и он говорит сам себе вслух, когда пересаживается по-турецки, чтобы было удобнее смотреть глаза в глаза: — Можно подумать, ты ещё не уяснил, в кого влюблён по уши, Пак Чимин. Можно подумать, ты ещё способен удивляться, Пак Чимин. — Можно подумать, тебя что-то не устраивает, Пак Чимин, — договаривает Тэхён и кусает ещё недостаточно зацелованные губы. — О, что ты, конечно, устраивает. Ваше высочество, не окажете ли вы мне столь высокую честь, приняв моё предложение стать моей официальной парой? Учтите, если вы скажете «нет», я разнесу к чертям половину этого города, и, пожалуй, вас прибью. Хватит мотать мне нервы и душу, ваше высочество, умоляю. Тэхён слушает очень внимательно, и выглядит так, словно вот-вот рассердится, нацепит надменную маску, но когда Чимин договаривает — вдруг рассыпается весёлым, тёплым, искренним смехом. И просто наклоняется вперёд, утыкается носом в шею, обнимает за пояс. — Половина города — это серьёзно. Поэтому да, хорошо, я согласен. Только… — Мне можно доверять, обещаю, вот увидишь. — Тогда… Я стою твоих мучений, обещаю, вот увидишь. И да, он стоит, любых мучений и любых ожиданий, даже если бы они продлились пару сотен лет. Потому что нежный, ласковый, горячий, ревнивый до истерик, смешливый и смешной, заботливый и до одури капризный. Любимый. Самый любимый во вселенной. Бесповоротно влюблённый. OWARI