Близость

В ВДА планируют рождественскую вечеринку с начала декабря. С того самого момента, как в торговых центрах появляются первые украшения. Ацуши разрывается надвое: он очень хочет отпраздновать с коллегами и также сильно мечтает о настоящем рождественском свидании. — Конечно, ты приведешь свою девушку сюда, — безапелляционно заявляет Наоми. — Мы должны с ней познакомиться. И хихикает, уверенная, что прекрасно знает, о ком речь. — Она не захочет, — бормочет Ацуши, надеясь, что полыхающие уши надёжно прикрыты волосами. — Ну разумеется, захочет! — Наоми фыркает и убегает, оставляя Ацуши под перекрёстными взглядами Дазая и Куникиды. — Ты не обязан, — заверяет его Куникида. — Отношения — это серьёзно.А столик в ресторане лучше бронировать заранее. Дазай подпирает щёку рукой и ухмыляется. — Самое главное на рождественском свидании — это торт. Сливки и клубника, ммм… Правда, Куникиду-у-ушка? Куникида кашляет и поправляет очки нервным движением. По его шее над строгим воротничком расползаются красные пятна. Такие же красные, как ленточка-галстук, в которой путаются пальцы Дазая. — У тебя полно работы, — напоминает он раздражённо. — Если ты не сдашь все отчёты по последним делам… Никаких сливок! — Ты такой жестокий, — стонет Дазай. — И непреклонный… и … Дальше Ацуши не слушает. Он думает, можно ли найти рождественский торт с инжиром вместо клубники. И позволит ли Рю обмазать себя сливками и вылизать. Однако, чем ближе двадцать пятое декабря, тем яснее становится, что вечеринки и свидания под угрозой — не только в ВДА, но и у всей Йокогамы. Таинственный эспер открывает охоту на жителей города по ночам, оставляя трупы под рождественскими ёлками — на лицах счастливые улыбки, на шеях красные бумажные банты. Кажется, что люди просто уснули, но все вскрытия показывают одно и то же — по неведомой причине их мозги превратились в желе. ВДА выходит на охоту полным составом, отложив все планы. — Это Портовая мафия, — говорит Куникида. — Это должны быть они. — Не похоже, — возражает Дазай. — У всех операций мафии есть четкая практическая цель. — Провокация — тоже цель! — Нет, — бросает Рампо, разгрызая конфету. — Это одиночка. Идеалист-одиночка. Он лениво перебирает тощие папки с делами, которые доставили в ВДА из полиции. — Все жертвы имеют нечто общее. — Но это люди разного пола, возраста и социального статуса, — Куникида хмурится. — Что у них общего? Кроме ёлки и банта на шее? Рампо смотрит на него снисходительно: — Они все были несчастны. Брошенные мужья и жёны, дети, лишившиеся родителей или друзей, одинокие старики, неизлечимо больные, уставшие от жизни бедняки — кажется, что убийца пытается их всех осчастливить. — У нас есть информация из Европы о похожих случаях, — сообщает шеф Фукудзава. — Мы ищем англичанина по имени Чарльз Диккенс, предполагаемое название способности «Дух Рождества», больше никаких подробностей. Фотографии тоже нет — только сомнительное словесное описание. Высокий блондин с голубыми глазами в черном пальто. — Если бы мы знали, как он выбирает жертву, — говорит Куникида. — Но в Йокогаме много несчастных людей. Глаза его под стеклами очков почему-то совершенно больные. — Не так, — тихо поправляет Ацуши и замирает, когда все поворачиваются к нему. Он по привычке сжимает в кармане телефон. — Что не так? — Дазай округляет глаза. — Не много. Все. Все люди иногда чувствуют себя несчастными. — Это осложняет нашу задачу в несколько раз, — Куникида хмурится. — Именно поэтому, — говорит шеф. — я договорился с Портовой мафией о сотрудничестве. Телефон в руке у Ацуши вибрирует. Это смс от Акутагавы: «Какой район тебе достался?» Рождественский базар у старых кирпичных складов напоминает глянцевую картинку: иллюминация, огромная ёлка, яркие витрины, огромные пряничные человечки и весёлая толпа. Всюду зелёные ветки и красные цветы, золотые и серебряные блёстки, стеклянные шары гроздьями. — Не так я себе представлял рождественское свидание, — ворчит Рю в шарф. Шарф у него широкий, плотный и, разумеется, чёрный с тонкими белыми полосками. Второй шарф — белый с чёрными полосами — он наматывает на шею Ацуши. — А ты его представлял? — Ацуши хочется прижаться, взять его ледяную руку и согреть в своей. — Тц, — говорит Акутагава. — А ты нет? Они идут вдоль киосков, останавливаясь то тут, то там и вглядываясь в толпу. — Не знаю, — честно говорит Ацуши. — Не то, чтобы я представлял что-то конкретное… ну… Он вдруг вспоминает про торт и сглатывает. — Ну? — Рю косится на него. — Сливки, — тихо говорит Ацуши и жмурится. — Торт, сливки и … — Клубника? — Рю фыркает, и непонятно то ли презрительно, то ли довольно. Ацуши прячет нос в шарф и отворачивается. Шерсть пахнет Акутагавой и имбирными пряниками. — Теперь твоя очередь, — шепчет он, но Рю не слышит или делает вид что не слышит. На маленькой сцене возле ёлки девушка в красно-белом костюме проводит какой-то конкурс для влюблённых, Ацуши слышит смех, аплодисменты и одобрительные возгласы. На одну-единственную секунду он задумывается — а как бы это было, будь Рю девушкой. Он не испытывает сожаления, но какое-то другое, глухое и не имеющее названия чувство болезненно ворочается в груди. Он поворачивается к Акутагаве, но тот не смотрит на Ацуши, и на ёлку тоже не смотрит — вытянув шею, он напряжённо что-то разглядывает в сияющих витринах. — Рю… — Я сейчас, — говорит он и ввинчивается в толпу раньше, чем Ацуши успевает его остановить. Ацуши остаётся один. Колонки у сцены обрушивают на маленькую площадь Jingle bells, и толпа начинает расходиться — конкурс закончился. Парочку победителей фотографируют на фоне ёлки вместе с ведущей и призами. — Счастливые люди так прекрасны, — говорит над ухом Ацуши незнакомый меланхоличный голос с иностранным акцентом. — Неправда ли? — Правда, — легко соглашается Ацуши. — Так и хочется разделить с ними радость, — продолжает незнакомец мечтательно. Краем глаза Ацуши видит рукав чёрного пальто, небрежно повязанный клетчатый шарф и светлые растрёпанные пряди волос. — Надеюсь, вам есть с кем встретить Рождество, юноша. Никто не должен оставаться в этот вечер в одиночестве. Это он, думает Ацуши, или не он? Простой турист, расчувствовавшийся при виде влюблённых, или международный преступник-эспер? Дазай или Куникида, наверняка, определили бы сразу. И Рю, как назло, именно сейчас куда-то подевался. Разноцветные огоньки на ёлке вспыхивают и гаснут в причудливом ритмическом рисунке, и мысли Ацуши тоже вспыхивают и гаснут, мечутся из стороны в сторону. Если это Диккенс, Ацуши должен задержать его любой ценой, отвлечь, не позволить отправиться за новой жертвой. — Я… не знаю, — шепчет он, не в силах соврать, но выуживая из глубин души все сомнения и неуверенность, все тёмные горькие «если бы», о которых он обычно старается не думать. Если бы Рю был девушкой. Если бы он не принадлежал Портовой Мафии. Если бы он не был убийцей. Если бы он не кашлял тайком и чуть больше доверял. Если бы не Дазай. Если бы сам Ацуши не был таким неуклюжим и никчёмным. Держать голову прямо под грузом таких мыслей было невозможно. — Ну-ну, юноша, — незнакомец опускает руку на плечо Ацуши. — Не стоит отчаиваться. Рождество — время чудес. — Отойди от него. Рю появляется неожиданно, и Ацуши вскидывает голову против воли, совершенно неспособный в его присутствии чувствовать себя несчастным. — Оу, — удивляется незнакомец, но рука на плече становится тяжелее, пальцы впиваются стальными когтями. — Убери руку, — ледяным тоном советует Акутагава. — Иначе я выну твои кишки и развешу по всей площади вместо гирлянд. В руках он держит небольшую белую коробочку, сжимает так крепко, так что тонкие картонные бока начинают проминаться. — Рю, — Ацуши никак не может решить, огорчиться ему или обрадоваться. — Ну что? Он всё равно от этого не умрёт, — Акутагава хмурится сильнее, и шарф на его шее разматывается сам собой. Мягкая шерстяная ткань топорщится чёрно-белыми иглами. — Это не входит в мои планы на вечер, — усмехается незнакомец. — Так что я, пожалуй, последую вашему совету. Он отпускает плечо Ацуши и отступает в сторону. — Но если однажды, вам будет не с кем провести Рождество, юноша… Акутагава раздражённо шипит и скалится, и тот шагает в тень между киосками. — Я даже не успел понять, он эспер или нет, — сетует Ацуши. — Рю, а если это был он? — Плевать, — шарф оседает мягкими волнами, а пояс пальто обвивается вокруг талии оборотня. — Никто не смеет клеить моего тигра. Акутагава вкладывает в его руки белую картонную коробочку. Через прозрачное пластиковое окошко в крышке виднеются ровные красные ягоды. — Сливки есть дома, — сообщает Рю невозмутимо. — Мы должны его догнать, — говорит Ацуши, сжимая его ладонь. — Тц, — Рю закатывает глаза, но перехватывает его пальцы своими и тянет за собой. — Тогда бежим. И они бегут — тёмными переулками, по обледеневшим тротуарам, по освещенным рождественскими огнями улицам, две призрачные тени в погоне за человеком в чёрном пальто. Светлые волосы и клетчатый шарф мелькают впереди несколько раз, но незнакомец так ловко сливается с толпой, что они его теряют снова и снова. А потом они выбегают к очередной ёлке — сияющей неоном сложной геометрической фигуре у торгового центра. И время словно замедляется, застывает и осыпается медленно-медленно, как блёстки-снежинки в стеклянном шаре на неподвижную композицию. Под ёлкой стоит Дазай в своём светлом плаще и без шапки, в его объятиях медленно оседает высокий блондин в черном пальто. Из его спины торчит рукоять метательного ножа. Гин Акутагава в полуприседе замерла на крыше одного из автомобилей, лезвия веером, лицо закрыто маской, настороженный взгляд изучает пространство — пока не наталкивается на брата и его спутника. Сердце Ацуши пропускает удар. Акутагава и не думает выпускать его пальцы. — Дазай! — крик Куникиды разбивает стеклянный шар, и время возвращается к привычному ритму. Дазай укладывает незнакомца на холодный асфальт, подкладывая под голову клетчатый шарф, Гин спрыгивает с машины и исчезает за ней, Куникида орёт в телефон, и где-то судорожно завывает сирена скорой помощи. Мобильники Акутагавы и Ацуши вибрируют одновременно: отбой, отбой, отбой, операция закончена. Ацуши чуть не роняет несчастную коробочку с клубникой, выуживая телефон из кармана, и Рю забирает её. — Теперь-то мы можем уже пойти домой? — спрашивает он нетерпеливо. Ацуши замирает на секунду: воспоминание о непроницаемом взгляде Гин вызывает у него почти панику, но Рю стоит прямо перед ним и ждёт ответа, Рю хмурится и сжимает губы в тонкую линию. Это его способ спрятать волнение. — Ты что-то задумал, да? — спрашивает Ацуши, разворачиваясь в сторону улицы. — Кроме сливок? Разумеется, Акутагава не рассказывает — в чём тогда смысла сюрприза — но попытки выведать отвлекают Ацуши от тревожных мыслей. Можно притвориться, что всё, как обычно, и мир не обрушится вот вот на их головы гневом, отрицанием или ненавистью. Перед дверью квартиры Рю требует, чтобы он закрыл глаза. — Это похоже на вечеринку-сюрприз, — переживает Ацуши, но Рю только посмеивается и заводит его внутрь, придерживая за плечи. Никто не взрывает хлопушки и не кричит. Акутагава опускается рядом с ним на колени и тянет за голенище ботинка, помогая скинуть уличную обувь и подсовывает под ноги тапочки. Невыносимо хочется раздвинуть пальцы и подсмотреть в щёлочку, но Ацуши держится. — Можно, — говорит Рю на пороге гостиной. Ацуши слышит его сбившееся дыхание за своим плечом, чувствует руки на талии. Он опускает руки и распахивает глаза. Сначала он видит ёлку — пушистая двухметровая красавица подмигивает золотистыми огоньками. Но кроме гирлянды никаких украшений на ветвях нет. Зато вокруг неё на ковре разложены коробки с ёлочными игрушками и мотки мишуры. Ацуши восторженно выдыхает. И тут же торопливо делает шаг назад, натыкаясь спиной на грудь Рю — потому что из-за ёлки выходит Гин Акутагава в розовом платье и с фиолетовой мишурой в руках. Акутагава прижимает его к себе, не давая сбежать. — Прости, мы немного опоздали, — говорит он. — Но ты же не начала наряжать без нас? — Ни-сан, — Гин опускает ресницы, — Я сама только что пришла. До-добро пожаловать, Накаджима-сан. Она не смотрит на Ацуши, но уголки её губ подрагивают, словно она никак не может решить, улыбнуться или нет. — Здравствуйте… ээээ, госпожа, — неловко отвечает Ацуши и пытается поклониться, но руки Рю его останавливают. — Мы никогда не наряжали ёлку раньше, — говорит он над ухом Ацуши, а его сестра кивает на каждое слово. — Ты знаешь, как это делается? — Ну, — Ацуши глубоко вздыхает и кладёт свои руки поверх его. — Не думаю, что тут есть какие-то строгие правила. Гин всё-таки улыбается и поднимает глаза. И краснеет от смущения она точно так же, как Рю. Ацуши тоже никогда раньше не приходилось наряжать ёлку — в приюте это ответственное дело ученикам не доверяли. Мягкие пластиковые иголки прогибаются под пальцами, щекочут руки, пружинят и распрямляются в самый неподходящий момент, чтобы скинуть с трудом напяленную петельку из тесьмы. Невесомые хрупкие игрушки страшно даже брать в руки — крутобокие разноцветные шары, витые полупрозрачные сосульки, искусно сделанные шишки, изящные стеклянные птички и забавные зайцы. Изогнутое стекло причудливо искажает отражения — Ацуши видит себя и Рю, и Гин в каждом шаре. Рю, как самому высокому, достаётся стул и самые верхние ветки — он водружает золотую звезду на самую макушку. А потом ходит кругами вокруг ёлки, рассматривая её с разных сторон, чтобы убедиться, что она закреплена ровно, хмурится и поправляет снова и снова, пока Ацуши не стаскивает его со стула и не забирается на него сам, чтобы развесить ангелов и шары, которые подаёт ему молчаливая Гин. — Лампочки должны подсвечивать игрушки, — заявляет Рю, — чтобы было красиво. И они перевешивают шары снова и снова, а потом Ацуши надоедает — ведь уже красиво, красиво так, что в груди опять щемит — и он, забыв, что они не одни, хватает Рю, роняет на диван и щекочет под рёбрами. Ровно минуту щекочет, а потом Рю спутывает ему руки расёмоном, быстро целует в кончик носа, сталкивает с себя на ковёр и падает сверху. Что-то звенит и брякает, хлопает дверца холодильника. — Ни-сан, — зовёт Гин из кухонной зоны. — Я достаю курицу? Они мгновенно отпрыгивают друг от друга на разные концы дивана. Жареная курица восхитительно сочная, Ацуши жмурится от удовольствия, и Гин тихо смеётся глядя на него и подкладывает ещё кусочек. Рю делает то же самое с другой стороны. — Я объемся, — протестует Ацуши, но брат с сестрой только отмахиваются. — Все должны хорошо кушать, — говорит Гин, опуская ресницы. — Особенно оборотни, — ехидно добавляет Рю. — Чтобы остальные могли себя чувствовать в безопасности. Это тебе не поможет, хочет сказать Ацуши, но вовремя прикусывает язык. Он совершенно не понимает, как ему общаться с Акутагавой в присутствии Гин, каждое слово кажется лишним, а молчание смущает. Негромкая, нежная, легко краснеющая девушка совершенно не кажется опасной. Словно это и не она пару часов назад хладнокровно метнула нож в живого человека. Рю позволяет Гин выбрать фильм — и они смотрят какую-то романтическую комедию с поцелуями под снегопадом, полную нелепых совпадений и недоразумений. Втроём на одном диване, под одним вязаным пледом, прижавшись к Акутагаве с двух сторон. Гин мило переживает над каждым поворотом сюжета — расстраивается, смеётся и счастливо охает. Ацуши пытается вспомнить тяжёлый тёмный взгляд над маской — и не может. Он вообще больше не в состоянии анализировать свои чувства и ситуацию. То ли от сытной еды и переживаний, то ли от накопившейся усталости, то ли от долгой прогулки по морозу, а, может, от всего сразу, но Ацуши клонит в сон, мысли плывут и путаются. Он пристраивает голову на плече Рю, вдыхает его запах и закрывает глаза — на секундочку. И просыпается утром — всё ещё уткнувшись носом в Акутагаву, но уже в его постели. Небо за окном серое и тусклое, над Йокогамой нависли тучи, и в голове у Ацуши тоже тучи — всё какое-то скомканное и ватное, и сквозь эту вату ясно пробиваются только самые простые желания. Горло пересохло и срочно надо в туалет. Он выбирается из-под одеяла, подтягивает пижамные штаны — из ватных глубин всплывает смутное воспоминание, как Рю его тормошит и требует переодеться. А вот как он поднимался по лестнице, Ацуши уже не помнит. И чем закончился вчерашний фильм — тоже. Он спускается вниз и проскальзывает в ванную комнату. Холодная вода немного проясняет сознание, но теперь он готов сгореть со стыда. Кажется, знакомство с семьёй своего парня должно происходить как-то не так. Кажется, он испортил канун Рождества, нарушив все планы. Знакомьтесь, Накаджима Ацуши, первый неудачник во всей Йокогаме. Он приглаживает волосы, стараясь не смотреть в зеркало лишний раз, и выходит из ванной, понятия не имея, что делать дальше. Гин ждёт его за кухонным столом, перед ней две чашки чая. — Доброе утро, Накаджима-сан, — говорит она тихо. — Вы хорошо спали? Одна чашка её собственная, с веточкой сакуры на боку, а вторая — белая снаружи, и чёрная внутри. — Пожалуйста, зови меня Ацуши, — просит он. — И… ээээ… прости. — За что? — удивляется Гин и впервые смотрит на него прямо, не смущаясь. Ацуши садится напротив и берёт чашку. — Мне кажется, я не должен тебе нравиться. Я знаю, что это всё… Неправильно? Ацуши не готов сказать это вслух. Не здесь. Не сейчас. Не рядом с этой ёлкой, не на этом ковре, не в пижаме Акутагавы. Глаза у Гин серые, затенённые длинными густыми ресницами, но взгляд острый, как клинок. — Скажи, это правда, что ваш доктор может вылечить все болезни? Удивлённый Ацуши кивает. — Тогда… прошу тебя, Ацуши-сан, позаботься о моём брате! Она соскакивает со стула и низко кланяется ему, и брошка-колокольчик на кружевном воротнике её платья тихо и мелодично звенит в тишине огромной квартиры. — Хорошо, — шёпотом говорит Ацуши. — Обещаю. Колокольчик звенит снова, когда Гин выпрямляется.