Дед-обосрун и бабка-подглядка

      — Когда какаешь — креститься надо! — поучала бабка дедку.       — Не хочу креститься! — взбунтовался дед и подкрепил свои слова смачным пердежом. — Отвали, ведьма старая!       Ни одна баба доселе не смела указывать ему, как правильно совершать акт дефекации. А тут ишь, выискалась на старости лет указчица горбатая! Не успела перебраться в его, дедову избушку, якобы для того, чтобы в качестве извинений его престарелый зад залечить, как уже права качает, порядки свои наводит. Креститься его заставляет с самого первого дня, как будто это могло помочь процессу заживления!       Первые дни хождение в туалет по большой нужде доставляло деду адские муки. Ни крещение, ни полный обряд очищения тут не помогли. Деду хотелось выть и лезть на стенку. Он так и делал, завывая на разные голоса, пока бабка лупила его крестом, что называлось у неë «изгнать бесей проклятущих».       Но всë это — дело прошлое. Задница деда успела зажить, а вот уязвлëнное самолюбие — нет. Так ещё и бабка пальцем своим заскорузлым в этой ране каждый день ковыряется! Каждый поход в туалет без неë не обходится. Ведь для того, чтобы штаны снять и задницу вытереть у деда рук не хватает — усыхают они и год от года короче становятся. То ли дело было раньше, когда дед мог не подтираться месяцами и носить вонь по всей деревне! Всë изменилось с приходом бабки, которая взяла на себя ответственность за чистоту дедовой задницы. Подтирает, подмывает, штаны меняет, а взамен каждый день креститься заставляет по поводу и без. И всем-то она недовольна! Недовольна им, который сам был недоволен всем миром и давно уже клал на него большую навозную кучу.       Эх, где ж его молодые-удалые двадцать лет, когда он всех деревенских красоток держал в узде! Среди женского населения спрос на деда, в ту пору ещё не ставшего дедом, был бешеный. Первый парень на селе, шутка ли! Правда, вскоре его нагло лишили этого звания. Объявился на деревне первее него парнишка. Моложе и симпатичнее. Михалыч его, кажется, звали. Это теперь он трактором обзавëлся, который пердит громче деда. Чирий на задницу подцепил, оттого и чешется всë время да трусы свои рвëт... Дед злорадствовал. А ведь помнится, за ним девки всегда толпой бегали. Для деда-то даже в его лучшие годы толпа начиналась от двух человек. И даже сейчас Михалыч при всех своих недостатках ещё хорош собой, привлекателен для баб-разведëнок. И инструмент у него ещё в рабочем состоянии, если верить бабке, которая за ним каждое утро в щëлочку у забора подсматривает. И это при том, что дедов инструмент уже давно заржавел и последний раз поднимался лет тридцать назад. Как ни крути, а всë ж неприятно признавать себя неудачником.       От злости дед выдал ещё один залп, пуще прежнего. Бабку от его газов покоробило, но всë же она продолжала упорствовать, зажимая нос, отчего еë голос звучал гнусаво:       — Тьфу ты! Мало ли, чегой ты не хочешь, засеря старый! Надоть — значит надоть!       — Ты, женщина, рот свой закрой, если в этом ответственном деле ни черта не смыслишь! Когда я какаю, то пальцем в носу ковыряюсь, так удовольствия вдвое больше!       — А на кой вторая рука у тебя? Она-то чем занята?       — А второй рукой я держусь за косяк, чтоб в дыру не упасть, — отрезал дед. — Нечем мне креститься, проклятая, чтоб тебя черти забрали!       Долго ещё они спорили насчëт порядков. Дюже суеверна бабка оказалась, и всë тянуло еë свои догматы деду проповедывать. Споры затянулись до полудня. Наконец, голодный дед подустал огрызаться и махнул рукой:       — Ладно, кочерыжка старая, вижу, спорить со мной ты мастерица! Эдак и с голоду с тобой помереть можно! Накрывай-ка лучше на стол!       Поворчав ещё немного для порядка, бабка всë же принялась кормить дедку. Одно из преимуществ старой карги, которое признавал даже дед — умение готовить вкуснейшие блюда из ничего. Чего стоил один еë фирменный суп из семи залуп! Правда, о подробностях рецепта дед узнал уже после того, как отведал кушанья, и долго ещё плевался и орал на бабку, а та, смущëнно ржавея (мило краснеть еë старческая сморщеная кожа была уже не способна), с придыханием вспоминала моменты своей беззаботной юности.       — Я ж чегой это... не всегда старая была. Были и у меня кавалеры, все как на подбор красавцы. Вот как-то раз я одному во время целованья срамного, — Бабка зарделась ещё больше, — елдык-то и откусила! А он, дурень эдакий, как от ступора этого болевого отошëл, так пошëл и растрезвонил на всë село! Ну ить, никто ему не поверил! Потом со следующим история повторилась, и ещё с четырьмя после, и каждый раз они слухи распускали! Ну вот, как-то раз они посовещались и решили убедиться наверняка. Пришли сами, то ись, проверять. Набилось человек так двадцать в избу. А я им: «В очередь, голубки, все в очередь!» Начала одному наяривать, ртом на него насаживаться. Уж сколь времени прошло не помню, да только челюсть у меня свело! Ну, и этому откусила... И тебе, старый, откушу, коли будешь выступать!       — Бздишь ты, кошëлка потасканная! — кисло отозвался дед. — С твоей молодости уж сколько лет-то прошло? Те залупы уж сгнить бы успели сто раз, как мозги в твоей пустой башке. Да и зубы у тебя уже все выпали, кроме одного!       — Ай, хрен ты корявый, тьфу на тебя! — махнула рукой бабка. — Раскусил, как есть раскусил! Пошутила ить я! Бычьи то были залупы, бычьи!       Села бабка за стол и принялась за еду, ни чуточки не брезгуя. Прямо из кастрюли половником хлебает. Уж половину кастрюли умяла, и всë ей мало! А дед почесал-почесал репу, прислушиваясь к зловещему бурлению в кишках, да снова перданул громче прежнего.       — Да что ж ты такое творишь, окаянный! — всплеснула руками бабка, заехав половником деду по лбу. — Сказано ж тебе: не перди за столом! Мне один твой запах аппетит отшибает!       — Хватит жрать! У тебя и так пузо до колен отвисло! — парировал дед, потирая ушибленный лоб. — А титьки — и того хуже, как две лепёшки на сковороде!       Осерчала бабка, бросила погнутый половник, схватила кочергу да давай лупить ею деда. Бьёт его и бьёт, да по загривку, по загривку! А из деда от каждого удара новая порция пердежа вырывается! Хоть и зол дед, и не шибко приятно ему, да доволен: бабке выносить его газы тяжело.       Не выдержала бабка вскоре: кочергу отбросила да бежать поскорей на улицу, на свежий воздух. А одержавший победу в честном бою дед завопил как взбесившийся от радости пещерный человек, у которого медведь съел жену. Недолго только торжество дедово продлилось: обдристался он жиденько. А снять штаны для деда — отдельная проблема, ручки старческие короткие не позволяют. Так и остался он в обмараных штанах, поджидая бабку, нетерпеливо подпрыгивая, пачкая пол и ругаясь трëхэтажным матом так, что соседи проходить мимо боялись. Все знают, что связываться с дедом — себе дороже. И как только бабка его терпит?