we’ll make it (one day)

только вечер, а она уже спит от усталости; изношенная простыня запуталась у неё на талии, и он не мог не почувствовать облегчения от этого. он не может смотреть ей в глаза в таком состоянии. он не сможет вынести того, что она знает, какое он разочарование. это видно в облупившихся, пожелтевших обоях, видно в узких коридорах и тесных комнатах; в его незаконченном домашнем задании по математике, которое лежит там ещё до выступления. в работе, с которой его только что уволили. ученики средней школы не зарабатывали так уж много денег. особенно в обычных продуктовых магазинах, работая неполный день. но эта работа означала больше овощей в холодильнике, больше школьных принадлежностей для учёбы, на покупке которых настояла мама, и меньше изнурительных смен для неё. он был таким слепым и беззаботным, ездил на пикники, чаще ужинал и участвовал в сценках с дерьмовыми сценариями. он так хотел забыть о своей реальности. он снова в старом ресторане отца. со всей этой глупой наивностью, свойственной всем маленьким мальчикам; блаженно счастливый, одной рукой держась за руку матери, другой — за отца, раскачивая ими взад-вперёд и в то же время беззаботно болтая о своём дне. его мама в лёгком сарафане, который у неё когда-то был, потакает его невинности, ни о чём не беспокоясь. а затем — мужчины, врывающиеся в дверь. руки, обхватывающие горло отца. руки, отталкивающие его и прижимающие к себе, пока он плачет под звуки ругательств и бьющейся посуды. руки, разрушающие их счастье. руки — в наручниках, а его отец — в тюрьме. такое ощущение, что эти руки обхватили его лёгкие, лишая их воздуха, и теперь он не может нормально дышать. воздух застрял в лёгких, комок застрял в горле, и он не может перестать дрожать. такое с ним случается крайне редко. чувство, что и без того тесные стены ещё больше сжимают его, и неконтролируемая дрожь, и желание зарыдать. последние несколько месяцев он вообще был достаточно отвлечён от всего этого. его отвлекали люди, которых он почти что осмелился назвать друзьями — только мысленно, никогда вслух — и кто-то, кто был почти что чем-то — большим. но он должен был знать, что ему не так повезло, что он не заслуживает такого же звания. он не настолько богат или привилегирован, чтобы знать, каково это — бездельничать. тратить трёхзначные суммы на замороженные пельмени, которые даже не приготовлены как следует, иметь свободное время для написания катастрофически бессмысленной пьесы, жить в квартире, где гораздо больше места, чем нужно для одного человека. для него они живут в отдельном мире. он не знает, куда ему вписаться со своими свободными заношенными футболками, своим изнеможением в школе после долгих смен, прошлым, которое он несёт с собой в горьких воспоминаниях и частых кошмарах, своей молниеносной вспыльчивостью, которая поражает прежде, чем он успевает подумать о том, чтобы обуздать её. то, как он портит окружающий пейзаж, просто существуя, и задается вопросом, почему они вообще беспокоятся. он чувствует себя игрушкой хэ тяня. снисхождением богатого мальчика к менее-чем-удовлетворительной игрушке, к которой он испытывает нездоровое любопытство. бесполезной, глупой собакой, которую родители настаивали бы не покупать, потому что она не может подчиниться ни одной команде, она бессмысленна, но их избалованный ребенок всё равно хочет её, а вдруг он сможет её починить. он делает вид, что гитара не лежит в чехле на краю его кровати, что нет пары полностью чёрных серёжек, надёжно спрятанных в столе, фотографии и скомканной записки под ней. представляет, что нет чёрной куртки в шкафу, предназначенной только для того, чтобы быть одолженной, но всё равно лежащей там. он хочет чувствовать обиду на него. на них. но сейчас он не может найти в себе силы разозлиться. только сожаление, потому что, даже если он был для них только чем-то вроде развлечения, по крайней мере, он был там. даже в качестве связанного реквизита, брошенного на сцену, он был частью сценки, частью их странной партии, которая, казалось, никогда не имела смысла для других, но всё равно работала. это больше, чем он ожидал после серебряных волос и золотых глаз; стекла, разбитого о затылок, и тупой булавки, пронзившей мочку его уха. это больше, чем он достоин после удара камнем в лоб, кровоточащих ран и его ядовитых слов, которые текут быстрее крови. он всегда потом жалеет об этом; но никогда заранее не обдумывает свои слова. он такой же нахал, бунтарь и идиот, как все учителя и говорят, но он всё равно сожалеет. это всё, что он может сделать с нанесенным ущербом — оплакивать то, что так необратимо разрушено. это то, что он делал почти со всеми аспектами своего существования. бросить свою жизнь на ветер и надеяться, что она удачно приземлится, а если нет, то, значит, так ему суждено судьбой. именно так он поступает, когда не понимает задачи по геометрии в домашнем задании по математике: перестаёт так сильно стараться, потому что зачем напрягаться, если всё уже безнадежно? когда он не может разобраться в углах, уравнениях и символах, написанных как будто на каком-то другом языке. — я не понимаю… бумага ещё больше сминается в его кулаке, и слова, которые он раньше не мог разобрать, становятся ещё более непонятными. — почему я вообще ничего не могу понять? он пропускает не только несколько часов занятий. неизвестные углы означают не только чернила в его тетрадях. это проявляется во всех ожиданиях людей, которые его знают, и в этом смысле он предпочитает своих ругающих учителей своей маме, трём говнюкам, с которыми он почему-то постоянно сталкивается. они, кажется, считают, что он может выкарабкаться из ямы, в которую сам себя же и загнал, что он может читать в их паузах и причудливой философии, что он достаточно силен, или достаточно добр, или достаточно достоин. как будто он может быть чем-то большим, чем забавной зверушкой, с ошейником и посаженной на цепь. хотя это никогда не бывает так буквально, как кожа, которая сдавливает его шею. это больше тупой булавки, разорванной плоти и осколков стекла. это больше обсидиановых чёрных серёжек в проколах его ушей, более дорогих, чем он хотел бы знать. вот только это не так. не совсем. не тогда, когда он спрашивал, — потому что хэ тянь отвечал, слушал. не тогда, когда это был не столько знак собственности, сколько напоминание о том, что он, уязвимый, с сердцем в горле и шрамами на глазах, попросил о помощи. и хэ тянь обхватил его протянутую руку своей. хотя его пальцы не всегда были такими прощающими и нежными. те же пальцы могли сжимать, бить, давить, оставляя синяки, настолько тёмные, расцветающие всеми оттенками фиолетового и красного, когда гуань шань смотрел на них в зеркало. могли обхватить за шею, прижать к себе так сильно, что он ощущал это скорее как угрозу, чем как урок. и всё же. он задумался, не было ли это просто его особой жестокостью, ведь даже зная его, он почти ничего о нем не знал, а те фрагменты, которые он видел, были зазубрены по краям, срезаны под неправильными углами, и всё же отражали мириады цветов, таких же сложных и гипнотизирующих, как калейдоскоп. правда о них в том, что они могут и спасти друг друга, и сломать.