Любви твоей прикосновенье

Тёплый ветер всколыхнул тонкие, не спасающие от яркого лунного света шторы. Они разметались, поднимаясь красивым тканевым парашютиком, как платье невесты в танце. Неизвестно, почему именно эта ассоциация возникала при виде выцветших ситцевых занавесок, но Серёжа, свернувшийся калачиком самом краю кровати, от этой красоты даже губу закусил. Воображение никогда не давало ему покоя — слишком богатыми были фантазии, слишком яркими, чтобы от них можно было просто откреститься и забыть. Этот раз не стал исключением. Разумовский, затаив дыхание, следил за тем, как движутся в лунном свете лоскутки ткани, как кружится неопрятная, местами ободранная бахрома. Платье невесты в первом танце с женихом, когда отец отпускает её руку и с ласковой улыбкой отправляет юную красотку в новую жизнь. Серёжа протяжно вздохнул и тут же боязливо скосил глаза на соседнюю кровать — спит ли Волков, который всегда был далёк ото всякой романтики. Друг спал, укрывшись почти с головой, чтобы не видеть этого света и выспаться, наконец, нормально. Снизошедшие на Питер белые ночи стали для подросткового организма персональным адом, и спать теперь Олегу приходилось урывками. Стоило коснуться головой подушки, а луне — выглянуть из-за редких туч, как сон пропадал напрочь безо всякой возможности провалиться в драгоценные объятия отдыха. Разумовский мог только сочувствовать страданиям друга, потому что сам бессонницей не страдал, и если порой не смыкал глаз до рассвета — то лишь по собственному желанию. Вот и сейчас Олежа дрых без задних ног, завернувшись в кокон из одеяла и оставив только крохотную щёлочку, в которую высунул нос. Серёжа коротко улыбнулся, глядя на эту картину, и вновь отвернулся к окну. Заливающий всё пространство лунный свет был по-прежнему ангельски красив, но лёгкий ветерок уже утих и не собирался возвращаться. У рыжика дрогнули в разочаровании уголки губ. Тот момент был сказочно прекрасен, — и, увы, неповторим. Видение кружащихся в бальном танце пар исчезло, но послевкусие от него ощущалось столь ярко, что невольно хотелось продолжения этого волшебства. Кровать едва слышно заскрипела, прогнувшись под весом мягко забравшегося на неё существа. Разумовский вздрогнул, кожей ощутив привычное присутствие, и подтянул колени к себе, всё ещё не оборачиваясь. — О чём задумался, воронёнок, радость моя, — хрипловатый тягучий шёпот разлился по комнате, затрагивая все струны души до единой. Разумовский радостно развернулся, наконец, к присевшему на край кровати Птице. Синие глаза сверкнули знакомой уже радостью, и мальчик бесшумно скользнул к краю кровати, распахнув руки навстречу Птице. Сердце в приятной истоме сделало сальто, стоило только тёмной сущности обнять его в ответ, кладя голову на плечо. Покрытые немного пушащимися на плечах перьями руки притянули мальчика к себе. Когтистые пальцы зарылись в мягкие рыжие волосы подростка, дыхание опалило сгиб шеи. Серёжа тихонько хмыкнул от удовольствия, когда суховатые горячие губы коснулись бледной кожи в ласковом поцелуе. Это было своего рода традицией — традицией нежной и абсолютно неродственной, но Разумовский таял от одного этого прикосновения, которое заканчивалось, как правило, тем, что Птица медленно отстранялся с явным разочарованием. Никто из них не помнил, как они вообще пришли к таким отношениям. Когда из странной, необычной дружбы эта связь перетекла в настоящую любовь. Ни на что не похожую, жадную и собственническую любовь. Как вообще так вышло, что Птица стал ближе подпускать его к себе, перестал считать ребёнком и ответил на его чувства? Никто из них этого не знал. Но факты — упрямая вещь: так жёсткий и даже жестокий к людям Птица обнимал своего птенчика крыльями, зацеловывал бледную кожу, сдерживая желание искусать и пометить своё, — инстинкты такие инстинкты, и даже у созданий, вышедших из тьмы, они были безумно сильны. Так Серёжа бросал программы, от вечного написания которых у него ломило спину и часто болела голова, чтобы отправиться с Птицей гулять на свежий воздух под покровом ночи. Птица был ласков с ним, и сам порой не понимал себя в этом, — ведь мало кто знает, что хтонические сущности влюбляются единожды в жизни. Даже сами эти сущности. Разумовский тоже порой впадал в ступор, стоило ему лишь задуматься о том, какими были их отношения. А они были… Необычными. Птица у него появился давно, в далёком-далёком детстве. Просто однажды пришёл к мальчику, который грустил в одиночестве, а затем… Да, вот так просто остался насовсем. Серёжа не знал о сложном механизме внедрения существ из иного мира в мире реальном, не знал он и о том, что существа эти разные, и ему буквально выпал золотой билет, раз Птица — одно из сильных, но относительно юных существ, выбрал его по велению Кутха и оставил в живых. Птица по меркам мира иного был ещё молод. Ему бы в самый раз дождаться, пока Разумовский вырастет, а затем забрать себе его тело, сломав под себя. А он… Птица старался об этом не думать. Не бывало ещё такого, чтобы древняя хтонь влюбилась в выбранное ею тело, — или человека, тут уж как посмотреть, — и потому порой мальчику с появляющимся неизвестно откуда существом бывало нелегко привыкнуть к миру друг друга. Птице нужен был Разумовский целиком и безоговорочно. И он его получал — душой и телом, доводя порой мальчика до слёз удовольствия, до того, что он не мог даже подняться от того, насколько его хтонь пернатая проявляла свою любовь. И в то же время… Птице нужно было этот контроль кому-то отдавать. Так уж повелось в вечном мире: твой избранник так же заботится о тебе, как ты сам, становясь с тобой одним целым. На него ты можешь положиться и в его руки себя отдать, — ведь только такой союз будет одобрен Вечностью. И вот тут возникала… Проблема. Птица не умел передавать контроль. Он — зверь-защитник, проживший много поколений в своём мире прежде, чем показаться в реальном. Тяжела жизнь хтонической сущности, решившей связать себя с человеком — люди не столь сильны, их тело более хрупко и смертно, и «брачные игры'' древних тварей им могут показаться странными и извращёнными. И Птица… Боялся. Было бы стыдно в этом признаться и тем более произнести вслух: Птица боялся напугать юного любовника. Напугать своей физиологией, своей реакцией на многие вещи. И избегая этого, почти не позволял к себе прикасаться. Нет, получать удовольствие по «человеческому» типу было ничуть не хуже и не менее приятно, особенно когда Серёжа выгибался под ним, задыхаясь от удовольствия и беспорядочно путая пальцы в чужих волосах, но это было не то. Птица пробовал сам, пробовал, силясь представить на месте своих рук чужие, но ощущения рассыпались в пух и прах, стоило чуть-чуть ослабить контроль. Доставить удовольствие тёмной сущности может лишь однажды избранный партнёр. Чёртов парадокс «лебединой верности». Или лучше было бы сказать «вороньей»? Разумовский улыбнулся, сам отстраняясь от Птицы и прикорнув головой на его пушистом плече. Отвечать на вопросы любовника он был явно не в настроении, а тот и не думал настаивать. Прижимаясь щекой к покрытой пухом мягкой коже, подросток в который раз задумался о том, что волновало его уже порядочное количество времени и о чём никак не хватало духа поговорить напрямую. Птица никогда не позволял прикасаться к своим крыльям. К ним, к спине и плечам, к основанию шеи и покрытым особенно мягким оперением лопаткам. Внутренняя часть крыльев всегда была в распоряжении Серёжи, стоило лишь продрогнуть или просто попросить себя обнять — и горячий живой кокон всегда окутывал знакомым, ставшим почти родным теплом. Но в иное время заставить или упросить Птицу разрешить дотронуться до себя было нереально. Он всегда либо молча скалился острыми клыками, либо мягко, но настойчиво отводил его руки, — и, как бы извиняясь, оставлял россыпь поцелуев на тыльной стороне ладоней и на бледных костяшках тонких пальцев. Для этого явно были причины, — которыми скрытое дьявольское отродье делиться не желало, хотя Серёжу любило до искорок в жёлтых глазах с вертикальными кошачьими зрачками. Это-то они и имели на данный момент: голодного до ласки Птицу и Серёжу, который несмотря на всё своё стеснение в данных вопросах очень хотел попробовать эту ласку доставить. И правда — парадокс какой-то. — Слышишь? — знакомый голос вырвал подростка из глубин собственных мыслей, заставив насторожиться. Птица сидел всё в той же позе — утончённое, но властное и сильное из иного мира. Существо, которое взмахом сильных крыльев было способно уничтожить человека, а когти и зубы, созданные из той же тёмной материи, что и весь он, — рвать плоть, как бумагу. И сейчас Птиц просто сидел рядом, расслабленный и спокойный. От него веяло надёжностью, любовью, стремлением оберегать до гроба и вечно сопровождать после него. Почему-то Серый был уверен, что так оно и будет. Серёжа медленно повернул голову, пытаясь уловить то, о чём спрашивал Птица. Встретился со взглядом жёлтых глаз и не сдержал улыбки. Птиц только ехидно фыркнул, не заботясь о тишине: — На вопросы не отвечаешь, думаешь о чём-то… Песню хоть узнаёшь, птенчик? Разумовский вспыхнул смущённо, отвёл взгляд, стараясь ничем больше не выдать своё волнение. Вот ведь хитрая сущность — «птенчиком» Птица звал его преимущественно в постели или в шутку, появляясь из ниоткуда и нашёптывая пошлости на ухо прямо на уроке или в столовой, невидимый для всех остальных. Разумовский фыркнул обиженно, забывая о Волкове на соседней кровати, который десятый сон сейчас видел, и отодвинулся от Птицы, скрипнув кроватными пружинами. Того явно забавляла такая реакция — взрослый любил подразнить подростка, но всегда делал это любя, ласково. Так ласково, что на него невозможно было долго злиться. Вот и теперь — стоило пернатому поскрести длинным когтем по плечу Сергея, как тот обернулся к нему: с вернувшейся на веснушчатое лицо улыбкой, с горящими от восторга глазами. Обхватил своими небольшими аккуратными ладонями когтистые пальцы, сжал в волнении. Прошептал одними губами: — Да, узнаю… Моя любимая опера. Птица кивнул, прикрывая веки. Пушистые ресницы отбрасывали едва заметные тени на бледную щёку, нос казался ещё острее в ярком лунном свете. — Потанцуем? — неожиданное предложение застало Серёжу врасплох. Он даже лапу чужую выпустил, отклонившись назад. Мелодия лилась с нижнего этажа двухэтажного здания. Вылетала из приоткрытого окна, струилась вверх… Вела за собой. То, скорее всего, воспитательницы включили старенький проигрыватель, призванный сослужить ещё несколько раз, чтобы замереть навсегда. Птица пожевал нижнюю губу, раздумывая и вслушиваясь в нежную, красивую песню, которая просачивалась между оконными створками и обволакивала взбудораженное воображение. Кажется, теперь и он начинал понимать, что так интересовало его Серёженьку в этой светлой ночи. Всё казалось абсолютно иным, особенно под эту мелодию. Потрёпанный ситец, раздуваемый слабым потоком воздуха, вмиг превратился в летящее белое платье, а играющие за окном тени — в тёмных существ, пришедших посмотреть на этот свадебный танец. Оперетта «Граф Люксембург». Старая, поставленная впервые почти сто лет назад, каждый раз играла по-новому, всё более завораживая собой юные умы. Да — ведь и Птица был ещё так молод по меркам своего мира. Сущность в самом расцвете сил, уже утратившая самонадеянность и обретшая властность, как символ порока, который она олицетворяла. И всё же… Он никогда не мог устоять перед очарованием этой мелодии. Она нравилась Серёже — а значит, со временем и его возлюбленный проникался её очарованием, так, как велела его глубинная суть. Хтоническая сущность не просто переселяется в человека — она перенимает его черты, во многом становясь с ним одним целым. Птица был полностью в Серёже. Весь. Всей сутью; тем, что у него полагается вместо души. Всем своим существом. И мелодию эту, так случайно и так удачно остановившуюся на дуэте Жюльетты и Бриссара, хотел бы воплотить в жизнь. Закружить этого чистого, невинного ребёнка в объятиях своей тёмной страстной натуры, пригласить в свой мир и оставить там… Нет. Нельзя. Птица усилием воли заставил себя не думать о такой перспективе. Серёже не место среди теней. Он — солнечный, светлый мальчик, он рождён для открытий и добрых дел. А Птица останется с ним, до последнего вздоха, и тот поймает поцелуем, запечатлев в сердце навсегда, прежде чем они вместе переступят порог нового мира. Но да — свадьбы хочется; вся жадная, эгоистичная натура требует показать, что моё-моё-моё, не трогать; что повенчаны навсегда и Серёженька только его. Так почему бы не помечтать? Птица вскакивает с кровати, — та почти не скрипит под ним, — и тянет Разумовского за руки вверх. Улыбается белоснежной кусачей улыбкой, чуть-чуть расправляя чёрные крылья. Кончики их стелятся по полу, а широкие маховые перья блестят иссиня-чёрным, переливаются — здоровые и крепкие, — показывая, насколько силён их хозяин. Серёжа поднимается тихо, шаркая босыми пятками по полу. Он всё ещё смущён и немного напуган — даже если неожиданно проснувшийся Олег не увидит Птицы, объяснить то, какого чёрта Серёжа ночью прыгает как ненормальный с кровати под любовные песни, будет в высшей степени нелегко. Но Птице, кажется, на это совершенно наплевать. Он останавливается перед окном: красивый, — нет, ПРЕКРАСНЫЙ в тёмной одежде и покрытый таким же тёмным оперением. У него более рослая, чем у Серёжи, фигура. Сильные плечи и тугие мышцы, что перекатываются под кожей. Покрывающее руки оперение блестит и переливается синеватыми всполохами пламени. Огненные волосы — чуть длиннее, чем у самого Серёжи, — спадают на лицо, тонкие губы растягиваются в улыбке. Разумовского аж ведёт с того, что Птица так похож на него самого. Что это? Эгоизм? Самолюбование? Да не всё ли равно, когда эта красота — его. Когда Птица бережно и любовно кладёт ему руки на талию, подступая ближе. Он выше Разумовского почти на голову, как лучшая и более совершенная версия его самого. И Серёжа даже смущается в чём-то своей худобы, подростковой нескладности, выступающих рёбер и огромных глазищ, которые ему кажутся очень странными и неправильными, — впрочем, подростки редко бывают полностью довольны своей внешностью, и Разумовский успокаивает этим, в глубине души надеясь, что он, возможно, чуточку красивее, чем сам себе кажется. И Птица это с удовольствием подтверждает. Смотрит с нежностью, редкой для злых янтарных глаз, гладит по выступающим позвонкам и легко сжимает бока пальцами. Серёжа едва перебрался за порог семнадцатилетия, и он очарователен так, как не будет очарователен взрослый человек. Это не хорошо и не плохо — но короткий момент, в который он представляется именно таким, нужно ловить. Пробовать на вкус и не отпускать до конца — как и с любым моментом в жизни любимого существа. И Птица ловит. Ловит момент, ловит серёжины руки, кладя себе на плечи, ловит своими губами чужие — тёплые и мягкие, почти сладкие на вкус. Вдвоём они кружатся под старую-старую песню, осторожно переступая, и не в состоянии насмотреться друг на друга. Что вообще их привлекло друг в друге? Почему всё повернулось именно так? Почему только взглянув на ребёнка, которым собирался со временем обратиться, древний полудемон-полуоборотень почувствовал знаменательное колящее чувство в груди и тяжесть в том, что у него было вместо лёгких? Он, сотканный из тёмной материи в виде чёрного ворона, одного из самых приближенных к Кутху существ, а значит и являющийся по праву одним из самых влиятельных существ из иного мира… Он нашёл свою пару в человеческом ребёнке, которого затем поклялся охранять. Да, такое бывает, — когда хтоническая сущность бывает заранее повенчана с тем, в кого ей предстоит вселиться — ошибка ли это на уровне мироздания или нелепая шутка самого Кутха — никто никогда не знал этого. Да и случается подобное настолько редко, что становится исключением, подтверждающим правило: древние сущности с людьми не живут, а лишь используют их для своих целей. Союзы такие хоть и не порицаются — ведь влюбляются такие хтони с полувзгляда, ощущая звериной сущностью свою половинку раньше, чем успевает узнать её, — Но и не являются обыденностью. Шутка ли — у загробных существ, многие из которых являются полуоборотнями, как Птица, или так называемыми немёртвыми — жутковатыми тварями-скитальцами между мирами, — и людей разное абсолютно всё. Люди верят в бога или разных богов, а Потусторонние — буквально олицетворение обратной стороны этой веры. Разные у них отведённое для «жизни» время, занятия и способы реализации своих целей, обряды и традиции. И лишь в одном они схожи — Потусторонние тоже умеют любить. Да ещё как — навсегда, и порой преследуют своих переродившихся возлюбленных в земной жизни. Сложная была система в другом мире, из которого Птица был родом. Серёже об этом знать было ни к чему… По крайней мере, так всем казалось. Единственный минус ситуации состоял в том, что ему действительно казалось. … Не позволяя больше задумываться о происходящем, музыка влечёт влюблённую пару за собой. Играет тихо, порой заунывно, но так нежно и трогательно, что сводит скулы. Серёжа поднимает руки чуть выше, к шее и голове Птицы. Он замечает, как меняется взгляд сущности, стоит ему коснуться заветного местечка у основания шеи, а в следующую секунду мягко перехватывает его руку и убирает её повыше, позволяя зарыться пальцами в волосы, путая фаланги в длинных прядях. Серёжа в большой не по размеру футболке и коротких шортах, причём босиком. Ему должно быть холодно, но чужое горячее тело не даёт замёрзнуть. Когтистые тёмные руки-лапы лежат на талии и лопатках. Птица раскрывает крылья, позволяя им лететь следом за собой, расслабив их и преданно улыбаясь подростку. Мелодичный голос выводит красивое и пронзительное: Брак отнюдь не пустяк, Мой дружок, мой дружок Я душой холостяк, Голубок, голубок… Серёжа хочет спросить, почему Птица всегда убирает его руки с мест, где особенно густо растут перья, — и, главное, повод спросить имеется. Но в этот момент Птица ещё раз улыбается ему и… Поёт. Очень тихо, немного не в такт, но подпевает знакомой оперетте, выводя трогательное и нежное: — Я изменив — и что? Но привычки не в счёт, Я вполне покорюсь жене… Они даже не танцуют почти, лишь кружатся под музыку, и Разумовский теряется в своей огромной футболке, которая летит парашютом. Запрокидывает голову, позволяя Птице закружить себя — потому что сам обязательно запнётся о тумбочку или ножку кровати, а тёмная сущность убережёт его. Всегда. Странная они пара. Похожи и одновременно разные, лениво и мягко целуются, без тени пошлости, просто проговаривая заветное «я тебя люблю» без слов. На самом Птице почти нет одежды — да она ему и не нужна, перья греют. Она всегда растворяется дымкой, когда ему приходится раздеваться, и Серёжа смутно подозревает, что это лишь иллюзия, которую Птиц искусно создаёт, потому что одеваться ему банально лень. Ну а что? Хтони — они такие. Эгоистичные, жадные, ленивые… Очень любимые. По крайней мере Птица. Он притягивает подростка к себе за шею, вынуждая положить голову себе на грудь. Поёт тихо-тихо, задушевно, замирая и лишь покачиваясь с мальчиком в объятиях: — Прочь тоску, прочь печаль Ты смотри смело в даль… Глаза его, — жёлтые, необычно серьёзные в противовес смешливой провокационной усмешке, которая из них не исчезает почти никогда, — и правда смотрит куда-то вдаль. В голове у него тысячи разных мыслей. Он хочет, чтобы это всё было взаправду. Чтобы была свадьба в его мире, чтобы Серёженька стоял в таком вот — платье не платье… Её не столь важно, по сути, — и чтобы можно было исполнить брачный обряд… Но до этого далеко. Его мальчик пока не готов принять его целиком и полностью, с его жутким родным миром, его желаниями, граничащими с извращением. По крайней мере, — Птица за свои несколько веков в этом убедился, — люди никогда не практиковали такое со своими партнёрами. А этот? Совсем ещё ребёнок. Всего семнадцать, боже — для хтони это был ничтожно малый возраст, да и для человека не сильно большой. Вдруг что случится? — Птица сильнее прижимает к себе Серёжу, как будто боясь, что он прямо сейчас куда-то исчезнет. Его истинная пара, та, которую выбрало что-то высшее, нежели даже любовь, и которую он потом полюбил сам. Мелодия щекочет воображение, завершается на мягкой многообещающей ноте. Птица склоняет голову, раскрывая крылья в знак полного душевного блаженства. Шепчет в рыжую макушку, — совсем как у него, разве что волосы серёжины выгорают на солнце, а вот он ни времени, ни солнцу не подвластен: — Скоро ты будешь, ангел мой, Моею маленькой женой… -… Интересно, — Серёжа говорит шёпотом, выдыхая куда-то в плечо. Птиц может не поворачивая головы определить, что Разумовский улыбается, прижимаясь к нему всем телом. Ему при прикосновении перьев хорошо, и он не знает, что у Птицы с этим прикосновением несколько иные ассоциации. -… Я никогда не представлял себя на месте того, кто скоро станет чьей-то женой, — Серёжа понижает голос, косится на кровать Волкова, но друга, кажется, даже пушечный залп не в состоянии будет разбудить. — А хотел бы? — Птица спрашивает серьёзно, поглаживая мальчика по спине. Почему-то ему, фактически бессмертному и пережившему не одну войну, жутковато слышать ответ. Чёртова Кутхова связь, которая делает Пернатых зависимыми от настроения и желаний пары, порой в ущерб собственным нервам. Но в один момент всю пернатую сущность как будто током прошибает — Птиц чувствует грудью, как кивает Серёжа, а затем и слышит голос: — Да, хотел бы… Время замирает в своём вечном стремлении убежать куда-то вперёд. Сердце в груди Разумовского выписывает какой-то сумасшедший кульбит, а затем падает в пропасть. Подросток, перед глазами которого до этого стояла залитая лунным светом комната, неожиданно замечает, что всё вокруг как будто плывет. Стены сужаются, и Птица, кажется, тоже замечает неладное. Говорит что-то, пытаясь защитить своими крыльями, но в этот момент даже он бессилен. Мир темнеет, сужается до размеров крохотной точки, а затем гаснет и она. ***** Свет никак не хотел проникать в достаточно просторное помещение. Он лишь слабо мерцал в самом центре, позволяя темноте пожирать все очертания за пределом крохотного светового круга. Лишь небольшая, очень неудобная кровать, больше похожая на больничную койку, попадала в этот круг. Она да большая лампа, свет которой как будто терялся во тьме — они были тем единственным, что удалось рассмотреть Разумовскому, когда он впервые приоткрыл глаза. Веки были тяжёлыми, а в голове что-то неприятно покалывало — не до боли, но достаточно противно, чтобы обратить на это внимание. Темнота сразу бросилась в глаза. Напугала почти до дрожи — хотя бы потому, что со сна тени показались нереально длинными и даже чутка движущимися. Койка, жёсткая и какая-то скользкая, показалась самым заманчивым островком спокойствия в мире. Да рыжик сейчас где угодно сидел бы, лишь бы не ступать в темноту, окружающую его. А самым главным во всей этой ситуации было то, что Птица пропал. Это осознание пришло внезапно, резануло по мозгам кривым ножом и вынудило тихо всхлипнуть, поджимая под себя ноги. Волосы местами спутались, и в одной футболке, которую он натянул буквально по уши, холод и сырость чувствовались очень отчётливо. Мысли в голове разбегались, аки преступники без Игоря Грома по всему Петербургу. А ещё медленно приходило осознание: сейчас он НЕ в Питере. Он не выходил за пределы этой комнаты, нет. Он просто чувствовал. Было в гнетущей атмосфере что-то такое, чего не бывает в просто тёмных комнатах. Кожей можно было почувствовать спёртый, много лет, кажется, не вентилируемый воздух. Ощутить эти тени, собравшиеся по углам, живые и жуткие, физически ощутимые тени. Сердце само собой стучало быстрее, хотя никакой видимой причины на это, казалось бы, не было. Просто тёмная комната. Просто голоса за стеной. Просто… Плечи как будто током передёрнуло, вынуждая подобраться и разом навострить не только уши, но и все прочие органы, отвечающие за мироощущения. Голоса, которых он до этого не слышал, звучали приглушённо и тихо, но даже сквозь толщу стены и густого, как парное молоко, воздуха, он различил знакомые каркающие интонации. Тут же дёрнулся — то ли радостно, то ли как, — ведь родной голос узнал бы из тысячи. Взял себя в руки, — взрослый уже, чего киснешь, Серёжка, — и медленно-медленно сполз с кушетки, опускаясь босыми ступнями на пол. На удивление было не холодно; лишь немного шершавый рельеф плитки странно ощущался под ногами. Он никогда особенно долго не ходил босиком, и теперь чуть не вскрикнул в голос, когда пятку оцарапало что-то колючее. Тут же зажал себе рот рукой, сдерживая судорожный вздох. Глаза, привыкшие к полутьме, начинали различать проступающие среди условно живых теней очертания стен, высоченного потолка и дверного проёма — удивительно широкого, высотой под всё тот же потолок. Из коридора, куда, видимо, вела дверь, лилась такая же неоднородная темнота. Доносились голоса, — каркающий рык, чем-то напоминающий звуки, которые издавал Птица. Подобравшись поближе и обнимая себя за плечи, пытаясь скрыть отвратительно-светлую футболку, которая чуть ли не светилась в темноте, Разумовский прислонился к дверному проёму. Вздохнул через нос, выпуская воздух меж едва приоткрытых губ, и осторожно, предельно осторожно высунулся туда, где по всем законам физики должны были находиться говорящие. Взглянул и задохнулся, силясь сказать хоть слово. Едва удержался на подкосившихся ногах и прижал руки к груди, стараясь унять бешено колотящееся сердце. Он привык к Птице. Привык к тому, как он в своей обычной манере появлялся в темноте, собираясь из неё. Как поначалу светло-серая дымка сгущалась, постепенно принимая человеческо-птичьи очертания. Но он никак не был готов к тому, что однажды увидит на крохотном едва освещённом клочке пространства ещё одно человекоподобное существо, вышедшее из тени и во всём, кроме лица, похожее на его Птицу. Они стояли рядом, похожие как две капли воды и одновременно очень разные. Оба рослые, может, даже выше обычного человека. С сильными, блестящими, сложенными за спиной крыльями, почти чёрные от вороньего оперения и людей напоминающие лишь строением скелета, прямой осанкой и развевающимися волосами, — у Птицы рыжими и достаточно короткими, а у неизвестного… — Неизвестной? Только когда существо повернулось боком, стали заметны её приближенные к женским черты, — чёрные, как уголь, без синеватого блеска, но с отчётливо проступающей местами сединой. Но стоило женщине — Серый только сейчас сообразил, что понятия не имеет, как обозначить её для себя; не ворóной же звать, ещё обидится, — мельком бросить взгляд в его сторону, как разговор оборвался на полуслове. Самка, — самка вóрона, наверное? — наклонила голову, и в движениях её прорезались до боли знакомые черты. Конечно, они почти для всех пернатых были едиными, но разве это было важно? Гораздо важнее было то, как неизвестная общалась с Птицей — по своему ласково, перебирая когтистыми пальцами рыжие пряди. А его гордый, строптивый любовник стоял спокойно, даже, кажется, чуть-чуть улыбаясь тонкими губами. Её рука всё ещё покоилась в птицыных волосах, когда сам он обернулся к коридору. В едва освещённом пространстве было заметно, как радостно расслабились его плечи, а сам он в одно мгновение метнулся в тень и оказался перед Разумовским собственной персоной. В тёмное время суток Птица всегда передвигался быстрее. Он как будто сливался с темнотой, скользя в ней, как рыба в воде. Вот и сейчас в рекордные несколько секунд оказался перед ним. Присел на корточки несмотря на то, что за последние серёжины пару лет они почти сравнялись в росте. Кажется, для него, прожившего в веках и пережившего многих королей, семнадцатилетний подросток был почти ребёнком — по крайней мере, относилась к нему тёмная сущность так же трепетно. Птиц легко поймал ладонями лицо, заставил посмотреть на себя. Погладил шершавой подушечкой по щеке, слегка надавил на нижнюю губу: — Тшшш, всё хорошо. Не пугайся. Легко было сказать «не пугайся». Гораздо труднее — этому совету следовать, особенно когда к тебе медленно, крадучись подходит страшное и красивое в своей жути существо, как будто сошедшее со старинной фрески, изображающей возможное торжество ада над раем. Разумовский вздрогнул, сводя лопатки вместе. Вжался в стену, стараясь спрятаться от взгляда ярких, жёлто-зелёных глаз. Видя, как побледнело лицо подростка и как расширились от ужаса зрачки, Птица поднялся, не отпуская одной руки Разумовского. Сжал её в пальцах и развернулся к остановившейся рядом женщине. Внешне незнакомка мало напоминала человека, лишь фигурой — и то издалека. Физические отличия между разнополыми существами были скорее невербальными, чем физическими. Более мягкие черты лица, хотя от этого не менее грозные; чуть более узкая грудь и шире бёдра — ведь в мире теней тело самки полуоборотня не предназначено для вынашивания детей: новые души рождаются изо тьмы и затем приобретают способность становиться физически осязаемыми… Физиология скорее символическая, чем практически необходимая. Но вот крылья её, сильные, огромные, явно больше и сильнее, чем были у Птицы, невольно притягивали к себе взгляд. Женщина улыбнулась едва заметно, — улыбка её больше напоминала оскал, — и уже совсем по-человечески взмахнула гривой смоляных волос. — Познакомишь, милый? — густой, немного резкий голос прозвучал на этот раз громко и отчётливо, как будто сама хтоническая сущность до этого говорила лишь в половину своих возможностей. Птица резко кивнул, прижимая к себе готового сесть прямо на пол подростка. Обнял плечи, кожу которых уже прошибало крупной дрожью от присутствия неизвестного сознания, от общего ощущения замогильной сырости и страха. — Конечно, мам, — он сделал паузу, давая Серёженьке время услышать, принять, осознать. Разумовский почувствовал, как мир, подобно первому разу, начинает терять очертания. Но тут плечо легонько тряхнула знакомая рука, а вкрадчивый привычно властный голос курлыкнул на ухо: — Не бойся, радость моя. Моя мама хотела с тобой познакомиться с тех пор, как Кутх выбрал нас парой. — Кутх? — Разумовский впервые взглянул на него, запрокинув голову. «Мама?» Птица стоял уже сзади него, чудом оторвав подростка от стены и прижимая к себе за плечи, чтобы не упал с испугу. Мысли в голове прыгали, окаянные, вертясь сумасшедшим хороводом. Только уже потом, где-то на периферии мелькнуло самое важное, так зацепившее в словах Птицы: — Погоди-погоди… — Сергей зажмурился, осознавая, что всё больше теряет нить повествования, — Кутх… выбрал нас парой? Как это понимать вообще? — Глупый, — вынесла неожиданный вердикт молчавшая всё это время воронья мать, а затем, развернувшись, поманила за собой сына и его новоявленного жениха. Сообщила властно, но мягко, поднимая крылья и каким-то особенным образом разминая их, не раскрывая при этом: — Но глупый от юного возраста, да и от незнания тоже. Птица мягко подтолкнул Серёжу в спину, и яркие жёлтые глаза засияли такой радостью, что невольно перехватило дыхание. Разумовский смотрел на него с несколько секунд, а затем лишь удивлённо выдохнул и медленно пошёл следом за птичьей матерью, осторожно ступая босыми ногами и стараясь не дёргаться слишком резко. Женщина-ворон ему понравилась, да и от знакомой тяжёлой руки на плече становилось спокойнее, но в воздухе всё равно чувствовалось собравшееся густое напряжение. — Мам, — «надо же,» — удивилось подсознание, — «они общаются совсем как люди…» — Поясни для птенчика, пожалуйста. Птенчик. Птица мгновенно прикусил язык, осознавая, что ляпнул лишнего. Серёжа на ходу спрятал лицо в ладонях: он мог поклясться, что женщина сейчас улыбается своей снисходительно-кусачей улыбкой, слушая его возмущённое сопение. Но воронья сущность не обернулась, лишь высказала задумчивое, пока они проходили по едва-едва освещённому коридору: — Птенчик, значит? Крепко ты его любишь, ну да на то и воля Кутха. — И пояснила, отвечая, наконец, на заданный ей вопрос и бросив короткий взгляд на шагающих сзади «детей»: — Мы, Крылатые, принимаем образ, наиболее близкий к нашему богу. А значит, и положение в… Как вы, люди, там говорите? — в каркающих словах проступило раздражение, но тут же исчезло, — В иерархии выше, чем у прочих Загробных. Мы любить умеем. И влюбляемся один раз на всю жизнь, сами не зная, на кого падёт жребий. Чаще странствуем по подземному или земному миру, ища своих, но бывает и так, что, выбрав тело, по энергетике подходящее нашей, чтобы вселиться в него, находим в человеке или прочем существе свою пару. Это бывает редко, но жребий непредсказуем. — Она остановилась у дверей, которыми заканчивался коридор. Без неё Разумовский не заметил бы их — как и всё вокруг, они как будто сотканы были из тёмной материи, из самой непроглядной ночи. В голове стояла какая-то звенящая пустота. Кутх… Энергетика тела… Тьху ты, то есть человека… Одна мысль появилась случайно, но задержалась почему-то в создании. Стараясь унять неожиданно возникшую дрожь в голосе, Серёжа тихо уточнил, поднимая глаза на высокую до боли величественную женщину: — В «прочем существе»? Хотите сказать… — Всякое бывает, — воронья мать неожиданно подмигнула ему и подняла руку, невесомо лаская Птицу по рыжим, как у Разумовского, волосам. Кивнула сыну и его избраннику, невесомым жестом, — даже не прикасаясь кончиками пальцев, лишь делая взмах, — толкнув тяжёлую дверь: — Пришла пора скрепить ваш союз, милые мои.