Любви твоей прикосновенье

Дверь распахнулась. Яркий свет, наполняющий комнату, хлынул в глаза. Поначалу он показался даже чересчур ярким по сравнению с тем, что был в коридоре. Лишь через несколько секунд, в течение которых Серёжа испуганно жмурился, пережидая боль под прикрытыми веками, стало возможным открыть глаза. Перед взором всё ожидаемо покачнулось, как во время шторма качается карабельная палуба. Лёгкий ветерок всколыхнул волосы и сбросил со лба тонкую прядь. Птичья лапа легла на плечо ещё до того, как Разумовский открыл глаза, слегка надавила, удерживая от падения. В помещении помимо незначительного ветра, вызванного резко разпахнутыми дверьми, стоял затхлый неподвижный воздух. Запах земли, чего-то нутряного и одновременно терпкого витал в комнате, на пороге которой замерли все трое. Понемногу привыкающие к темноте глаза различали общие очертания предметов. Перед взором медленно вырисовывался высокий потолок, длинные ряды каких-то ниш в стенах, мерцающий сине-зелёными огнями костёр в центре комнаты. Был ли это действительно костёр, или ему показалось, — ведь пламя не может гореть зелёным, максимум голубым, если это природный газ, — Серёжа знать не мог. Он во все глаза уставился на существ, окруживших этот костёр и расправивших чёрные крылья. Птицы? Так… Много? И такие разные? О да, существа, которые почти одновременно повернулись к нему, напрягая плечи, где топорщились чёрные перья, были одной породы с его Птицей. Фигуры, как будто сотканные из самой тьмы. Блестящие холёные перья, на которых разноцветными отбликами играло пламя. Глаза с вертикальными зрачками, в основном жёлтые или по-кошачьи зелёные. И у всех — лапы с тонкими длинными пальцами и острыми тёмными когтями. От поз, которые приняли эти существа; от общей атмосферы помещения — мрачной и жуткой; — от стоящего в воздухе специфического запаха древности и магии — от всего этого невольно бросало в дрожь. Они были красивы — спору нет. Смесь животного и просто несуществующего: этакие адепты тёмной стороны. Того, что обычно представляют собой в качестве альтернативы ада. Полулюди-полузвери, являющие собой посланников между мирами и впитавшие в себя частички духа-покровителя своего вида, связанного с загробным царством. Повисшее в воздухе молчание позволило крылатым опустить нахохленные перья, заметив выросшие за спиной Сергея силуэты Птицы и его матери. Разумовский лишь силился закрыть рот и не выражать так явственно своё удивление. Вопросов у него было много. Ответов… Не было совсем. Тишину разорвал глухой шипящий звук, то вспыхнул костёр, до этого горевший мерным ровным пламенем. Взметнулись вверх разноцветные языки, полыхнули неистово и ярко, как будто даже неизвестная субстанция приветствовала нежданных гостей. Крылатые отмерли, переставая изображать из себя статуи эпохи Ренессанса. Все разом рассыпались по комнате — не комнате даже, а огромному залу, углы которого терялись в темноте, — молча, но достаточно шумно, шурша крыльями и с любопытством рассматривая гостей. Птичья мать, видимо, поняла, что от сына толку будет немного. Шагнула вперёд, — молчаливая, неколебимая, гордая. Пропела своим грудным сильным голосом, который способен был достичь до самых дальних концов залы: — Да прольётся кровь тех, кто тронет переступившего через этот порог человека! У нашего мальчика появился жених, так примите его, как родного сына… — Голос её мягко затих, уносимый раскатами гулкого эха. Несколько секунд тишины оборвались торжественными возгласами, на все лады распеваемыми пернатыми существами. Птица вздрогнул, глухо выдохнув на ухо Серёже: — Давай, воронёнок, идём! — и Разумовский, обернувшись к нему через плечо, заметил, каким сумасшедшим восторгом сияют его глаза. В жёлтых радужках плескалось безудержное веселье, и, — он мог в этом поклясться, — у самого нижнего века на секунду блестнули слёзы радости. Птица стоял подле него: с прямой спиной, чуть раскрытыми крыльями и безумно спутанными на затылке волосами. Какой-то особенно гордый, особенно счастливый; такой, каким Серёжа никогда прежде его не видел. При виде него сердце сжалось и застучало быстрее, а кровь снова прилила к лицу, возвращая побледневшим от страха скулам лёгкий румянец. Стало даже не боязно за то, как примут в действительности их эти странные существа, как отреагируют на человека среди себя. Ведь сказала же птичья мама: хтони, нашедшие свою пару в человеке — большая редкость. Вот только на это было как-то всё равно. Пока рядом Птиц, натурально светящийся от счастья — им ничего не страшно. Разумовский, искренне стараясь не жмуриться, шагнул через порог. Куда-то туда. В неизвестность. … Не то, чтобы неизвестность оказалась сильно плохим местом. Поначалу, конечно, было страшно, как никогда в жизни не было. Со всех сторон на подростка уставились разнообразные любопытные глаза. Существа мурлыкали, пытались к нему прикоснуться, переговаривались о чём-то с Птицей, но в целом вели себя дружелюбно. Никто не пытался укусить, ударить, просто обидеть — да и сложно было бы это сделать под двумя строгими взглядами — Птицы и его матери, которые, аккуратно лавируя в толпе родственников, довели перепуганного «ребёнка» до дивана и плюхнулись по обе стороны от него. Лишь только вдоволь насмотревшись на диковинное существо — Серёжу — и явно оценив его сходство с Птицей, крылатые вернулись на свои места. -… Слушай, — боковым зрением оглядывая комнату, которая неожиданно оказалась не такой уж ужасной и древней, скорее, похожей чем-то на помещение в стиле лофт, Серёжа ткнулся носом в птицыно плечо: — Они вообще. По-человечески разговаривать умеют? Кроме твоей мамы, конечно. — Хочешь сказать, на современном русском? — Птиц радостно оскалился кому-то, сгребая Серёженьку и перетаскивая его поближе к себе. Кажется, его такая атмосфера — полумрак, сине-зелёный, как с заставки Windows, свет, рассевшиеся прямо на полу (похоже, мебель была им нужна лишь из эстетических соображений) крылатые хтони, — более чем устраивала. Разумовский только удивлённо вскинул брови на такой вопрос, осторожно осматриваясь. Темно было. Странно. Немного неуютно, да и самое главное — не очень понятно, как и зачем они здесь оказались. -… Мы — считай, древнее зло, птенчик. — Птица прищурился, перебрасываясь с одним из своих родных — невысоким остроносым существом, — многозначительным взглядом, — И да, все они умеют разговаривать по-вашему. Просто кто-то опасается тебя, кто-то не хочет навязываться, кто-то ждёт, пока ты заговоришь с ним первый. На вопросительное «э» Птиц рассмеялся, откидываясь на спинку неожиданно удобного дивана: — Они же когда-то были живыми, родной. Мы — лишь собранные изо тьмы перерождения душ. Да, прежними наши души не будут, но характеры в основном остаются те же. Считай, что они стесняются, вот и всё. Серёжа поёрзал на диване, пытаясь рассмотреть птичьих родичей получше. Почти все из них сидели точно также, как сидел до этого Птица: скрестив ноги и распластав крылья по земле, переговариваясь между собой. Разумовский успел насчитать человек двадцать, когда рядом скрипнула пружина, и подле него опустилась уже знакомая ему демоническая сущность. Куда уходила птичья мать и как исчезла так незаметно — тоже оставалось загадкой. Но он, кажется, к этим загадкам начинал привыкать, и потому только вежливо поздоровался, плотнее придвигаясь к самому Птице, который казался ему некой защитой от всего свалившегося на голову: — Здравствуйте… Как… — он затормозил, осознавая одно: он не знал ни одного их имени. Даже Птицу он когда-то назвал сам, просто в силу возраста решив что раз у неизвестного пернатого нет имени, то пусть будет «Птицей» (ну а как иначе?) — Как вас зовут? Женщина хмыкнула, откидывая движением головы копну чёрных с проседью волос. Мельком оглянула своё семейство — почему-то не возникло никаких сомнений в том, что главной тут была именно она — и ответила нараспев, по-птичьи склоняя голову на бок: — У нас нет имён, мальчик. — И прежде, чем Серёжа успел задать вполне закономерный вопрос, пояснила: — Каждое имя делает нас привязанным к чему-то. К прошлой или настоящей жизни, к чему-то, чего нет в мире теней. К чему это? Души перерождаются, обретая могущество бога, с которым они связаны, и перенимая часть его характера. — Но как же… — Ты, наверное, хочешь спросить, почему мой сын носит своё имя с гордостью? — женщина повернулась к подростку, и Серёжа неожиданно увидел, насколько добрые у неё глаза. В них, несмотря на что-то демоническое, играли обыкновенные человеческие чувства: радость, забота, интерес. И захотелось почему-то успокоить её, сказать, что он-то Птицу любит так, как не будет любить никто другой. Что с ним её сыну будет хорошо. Он закивал, отчаянно и с замирающим «чем-то» глубоко внутри. Серёжа не мог дать этому объяснения, но отчётливо видел, как Птица опустил голову, пряча глаза. Для него, всегда сильного, готового его защищать, язвительного и почти всезнающего, это было важно. Так, как не бывает важна простая страсть или спонтанная близость. Они оба шли к этому: две родственные души, которые это родство закрепили сами и готовы были подтвердить этот союз перед высшими силами. -… Это имя для него — символ. Символ вашей связи, мальчик. Он стал связан с подлунным миром благодаря тому, что принял это имя. Женщина говорила тихо и размеренно, не спрашивая подтверждения своих слов. Она просто знала. Разумовский моргнул, осознавая смысл сказанного ею. Всё происходящее в этой комнате вдруг показалось иллюзорным, нереальным. Как будто эта фраза разделила его жизнь на «до» и «после». Он перевёл взгляд на Птицу, который сидел на краю дивана, ссутулившись и укрывшись крыльями. Серёжа никогда прежде не видел его в таком состоянии: то ли подавленный, то ли наоборот черезчур смущённый, — хотя глядя в ехидные жёлтые глаза, можно было бы подумать, что их хозяин не способен на такие чувства. Во рту пересохло, грудь сдавило спазмом нежданной прежде нежности и некоего раскаяния. Птица… Действительно любил его. Он остался в его мире, оторванный от своей семьи. Сдерживал свои порывы, преданно дожидаясь, пока Разумовский не будет готов к продолжению их непростых взаимоотношений. Он даже свою дурацкую кличку, придуманную маленьким Серёжей по молодости и глупости, носил с гордостью! Его милая, немного высокомерная и в глубине души ранимая хтонь. Его… Невозможно было не любить. Подросток под внимательным, но ненавязчивым взглядом птичьей матери, которую про себя зачем-то окрестил «древней», вспоминая достаточно новый красивый фильм, пододвинулся ближе. Куда уж ближе, казалось бы?.. Но ему хотелось прикоснуться, прижаться ещё плотнее. Слиться единой душой и стать единым живым существом. Разумовский помедлил. Сдул со лба опять свалившуюся на него рыжую прядь. Взглянул на Птицу исподлобья, уже зная обычную его реакцию. Птица не терпел, когда кто-то видел его слабости. Он не мог говорить о них, не мог демонстрировать открыто, — колючая гордость, полученная от Кутха, в нём была сильнее всего оставшегося светлого. В этом не было худого, но не было и хорошего. С этим просто предстояло смириться, жить и учиться искать подходы. Те самые, которые Серёжа давным-давно нашёл, почти инстинктивно притираясь к своей истиной паре. Глядя на нахохлившегося любовника, он чуть наклонился вперёд. Лёг головой на покрытое мягкими перьями предплечье, потёрся ухом, склонил голову ближе. Скрещенные до этого в обиженно-напряжённой позе руки дрогнули. Если бы подросток в этот момент поднял глаза вверх, он увидел бы, как Птица довольно улыбается одними уголками губ. Лицо его скрывали падающие Серёже на макушку волосы, а с губ слетали тихие слова. Тёмная сущность распахнула объятия, в знак примирения своего внутреннего конфликта притягивая мальчика к себе. Молча, ни слова не говоря. Серёжа охотно подался вперёд, позволил обхватить себя за плечи, положить головой на колени, которые скрывало тёмное блестящее оперение. Птица склонился к нему, щекоча длинными волосами серёжину щёку. Всмотрелся в широко распахнутые голубые глаза, бледные, смазанные в полумраке веснушки, острый нос, — не такой крючковатый, как у крылатого, но не менее тонкий. Его человек был… Ангельски красив. И пусть в его чертах проступала подростковая угловатость, это не делало его менее очаровательным. Хотелось вдохнуть щекочущий ноздри запах, который на родной территории ощущался ярче и острее. Хотелось, чтобы все присутствующие здесь признали: этот мальчик только его. Они проживут вместе много лет, а затем он будет ждать Разумовского ТАМ, за чертой. Там, где останавливается время. «Древняя» деликатно отвернулась, пряча улыбку. Она повидала многие пары, нашедшие друг друга. Видела, как прощались на смертном одре те немногие, кто находил половинку в лице сущности из иного мира, и как затем их души воссоединялись, когда второй партнёр переходил в загробный мир. Случалось и такое, что кто-то узнавал в другом — или другой — свою истинную пару прямо на её глазах. За те долгие века, которые она прожила — фактически с сотворения мира, ведь Загробные живы, пока жива человеческая душа, — она повидала немало. Но могла сказать одно: эта пара определённо была одной из самых красивых. Гармоничные, как две половины идеально подошедшего друг другу пазла. Она даже растерялась немного, увидев избранника своего сына, и лишь потом поняла: он принял его облик до того, как узнал в мальчике родственную душу. Схема переселения душ всегда была безумно сложна. Играл тут роль и возраст «жертвы», и опытность самой сущности, и её принадлежность к богу-покровителю… Играло роль буквально всё. Хтони принимали облик человека, место которого хотели занять. Как будто заменяли собой его душу, сжирая её и забирая себе тело. И Птица поступил бы точно также, не вступи в силу одно обстоятельство: они оказались повенчаны. И повенчаны никем иным, как самим Кутхом, чью волю никто из крылатых не смог оспорить. И Птица, из сгустка тёмной материи превратившись в живое существо, распознал в мальчике свою пару слишком поздно. Разумовский был ребёнком, ребёнком, чья аура была очень слаба, не чета ауре взрослого человека. И тёмную сущность, готовую разорвать детскую душу на куски, заменяя собой, остановило только хорошее чутьё. И вот сейчас они сидели вместе. Красивый юноша и взрослый мужчина, чуть раскрывший огромные крылья и закрывая его от чужих взглядов. Впрочем, хтони — существа хоть и любопытные, но ненавязчивые. Каждая тёмная сущность из сидящих по-турецки — по-птичьи, боже! — на подобии ковра, который неровно закрывал пол помещения, понимала: время перед самой свадьбой — очень ответственное. Особенно, если твоя пара — человек, ничего не слышавший о традициях древних тёмных тварей. Не все ведь становятся хтонями, нет. Только обладающие достаточной силой духа, чтобы нести новое бремя в обличие, среднем между человеческим и звериным. Таких, увы, за всё время находилось не так много. Полуптицы разговаривали между собой, оставив влюблённую пару и мать-наставницу наедине. Они сливались с темнотой залы, порой рассеиваясь и теряясь в ней, но тут же возвращались к своим собеседникам в том или ином виде. Лики у них были разные, порой жутковатые и не слишком приятные, но никто не обращал на это внимание. Каждая хтонь носила в себе отпечаток людей, чьи души успели побывать в её когтях — а не всегда самые сильные души прячутся в телах самых красивых людей. Увы, такова беспощадная жизнь. Наблюдая за этим, слегка повернув голову, Разумовский чувствовал непривычный трепет внутри. Не каждый день удаётся наблюдать существ из потустороннего мира, которые, подобно фениксу, перерождались каждый раз немного иными. Поневоле думалось, что у всех магических птиц есть что-то общее. Вопрос на эту тему он решился задать не сразу, не желая прерывать Птицу, который сосредоточенно перебирал когтистыми пальцами его волосы, склонившись над лежащим головой у него на коленях мальчиком. — Слушай… — Голос почему-то дрожал, а в носу щипало от преизбытка эмоций, — Почему ты не меняешься так же, как они? Как это работает? Птица на секунду оторвался от созерцания повёрнутого к нему в профиль лица. Улыбнулся, распушая ещё сильнее шейный воротник: — Я тоже могу меняться, милый, но не вижу смысла. Обычно те, кто находят свою пару, остаются в том облике, в котором были в момент знакомства. Эти, — он осторожно выпутал руку из чужих огненных волос, махнул в сторону рассевшихся у костра родичей, — молоды. Ещё не нашли свою пару. — и отвечая на незаданный вопрос, пояснил: — Иногда «своё» ищут веками. Разумовский хмыкнул срока поворачиваясь к ворону-любовнику и перехватывая тёмные запястья. Он замечает, что Птица каждый раз, когда он прикасается к его оперению, каменеет, и лишь усилием воли заставляет себя отмереть и вести себя как ни в чём не бывало. Вот и сейчас хтонь замирает, не вырывая руки, которые не скрыты одеждой, но и радости не выражает, только напряжение. — Кхм, а, прости, сколько тебе лет… Веков? Только при этом вопросе Птица расслабляется, смеётся резко, но заразительно: — Тебе лучше не знать. Разумовский только плечами жмёт: лучше, так лучше. Конечно, интересно было бы узнать, но, на самом деле, это ничуть не важно. Им хорошо вместе… И да. Это именно тот самый случай, когда возраст не играет роли. Из них троих только тихая и молчаливая птичья мама замечает следящие за ними из темноты блестящие глаза, но не подаёт вида. Пусть влюблённые наговорятся, пусть Птица заставит мальчика привыкнуть к их миру, а дальше всё идёт своим чередом. Да и пугливое создание, притаившееся за углом, погружённом во мрак, пугать не хочется. … Серёжа заметил его сам. Птица ему в этом был не помощник, — хтонь пернатая в своём родном мире окончательно дала волю звериному началу и теперь чуть ли не курлыкала над ним. А вот Разумовский… Заметил. Заметил и очень удивился, даже дышать, кажется, перестал. Из глубины задиванной темноты на него смотрело нечто. Жёлтые глазищи и с трудом различимые очертания были единственным, что давало хоть малейшее представление о странном создании. Это был… Ребёнок? У Серёжи сердце рухнуло куда-то в пятки, нижняя губа тоже безотчётно поползла куда-то ещё ниже. В голове увиденное не укладывалсь абсолютно. Птица, которого достаточно резко прервали за его занятием, — заплетением воспитаннику-любимому косичек, поначалу даже не понял, что происходит. Хотел клацнуть зубами, но увидел, на что показывает Серёженька и лучезарно улыбнулся, сверкая замечательными клыками: — О, хочешь познакомиться? Только не пугайся, он один из нас. Какой там «не пугайся». Вообще неизвестно, кто из них в этот момент боялся больше. Птица издал странный звук, схожий с карканьем, зовя младшего знакомиться. «Древняя» на другом конце дивана расплылась в улыбке, видя, как подросток проявляет желание познакомиться со всеми членами семьи, и удовлетворённо покачала головой. Хороший её сыну жених достался. Добрый, храбрый, дружелюбный. Немного стеснительный, но да это не беда — на то был баланс строптивого характера Птицы. Они превосходно дополняли друг друга. Птенец выбрался к ним не сразу. Сначала на освещённый край дивана легли лапы с традиционно длинными когтями. Когти эти поскреблись по поверхности, как будто воронёнок хотел напугать, и при этом боялся сам. Впрочем, очевидно, боялся: раскрыл крылья, чтобы казаться больше, и только в таком виде забрался на диван. Разумовский затаил дыхание при взгляде на детёныша, который уселся на краешек, осматривая их умными жёлтыми глазищами. В голове не укладывалась его «маленькость», его пушистые детские пёрышки и такие же маленькие крылья. И хотя безымянный РЕБЁНОК мог спокойно завернуться целиком в эти крылья, по сравнению с крыльями Птицы и его матери они казались просто крохотными. В неровном мешающем свете сине-зелёного костра сложно было различить сполна оперение птенца, но кое что определить удалось. Серый детский пушок, покрывающий грудь и живот, более тёмные синевато-чёрные перья начиная с плечей и до самых кончиков крыльев. Светлые волосы, обрамлявшие детское лицо с чуть более острыми, нежели обычно бывают у пятилетних детей, чертами. От воронёнка сложно было оторваться, и Серёжа отвёл взгляд только чтобы с сияющими глазами поинтересоваться у Птицы: — Ты тоже… Был таким? Тот кивнул и весело усмехнулся, кося глаза в сторону своего младшего родственника: — Ты не обольшайся. По человеческим меркам он старше тебя на несколько веков, — и поманил к себе воронёнка, шепнув напоследок: — Но ведёт себя как ребёнок, это да. Души проходят перерождение и учатся жить заново, в теле крылатых. «А ещё вы, как и все дети, любите ласку» — ответил бы Разумовский, если бы имел на то время и желание. Воронёнок, осмелев, позволил себя погладить. Сам подставил под несмелую ласку голову, шею, плечи. Подобрался ближе, стоило Серёже запустить пальцы в его перья. Разумовский с трудом сдерживал себя от того, чтобы не отдёрнуть руку и одновременно — чтобы не прижать детёныша к себе. Противоречивые чувства, клубившиеся где-то внутри, не находили выхода, выражаясь лишь во взгляде, которым смотрел подросток, поджав под себя ноги и ёжась от холода — в тонкой одежде прохлада подземелий ощущалась особенно отчётливо. Воронёнок был буквально ребёнком, сплошь покрытым перьями. Это было сложно себе представить, а ещё сложнее — принять уже как факт, особенно когда это тёмное существо забралось на колени и раскрыло крылья, которые оказались в размахе всё же не меньше двух метров. Когда уткнулось птичьим носом в грудную клетку и блаженно засопело, вцепившись коготками в рёбра. Серёжа замер, боясь шелохнуться. Кажется, дети и правда всё воспринимают легче, чем взрослые. По крайней мере, спустя несколько минут после знакомства птичий ребёнок уже спал, как коала вцепившись в нового друга, к которому отнёсся точно также, как когда-то Разумовский к Птице: ну человек и человек. Тёплый. Не прогоняет. И красивый такой. А главное — не чужой. Муж одного из семьи. Значит, можно трогать. Эту логику, давясь от смеха, и пояснил Птица удивлённому подростку, когда воронёнок сладко засопел у него на коленях. Достаточно тяжёлый, но если не вставать — вполне себе терпимо. И тоже… Очень тёплый. Сидя в странной комнате со странным светом, Серёжа всё больше понимал, что медленно едет крышей. Никаких ответов. Одни сплошные вопросы. И — бонусом, — заснувший на нём родственник Птицы, который распушился во сне до размеров перьевого шарика, из которого торчали только светлая макушка и аккуратные крылья. Серёжа неосознанно вернул руки на спину ребёнка, погладил пуховое, тонкое птенцовое оперение. Взглянул на Птицу, который смотрел на это всё насмешливо, как бы говоря: «теперь ты понимаешь, что я пережил в твоём детстве?» и спросил нарочито тихо: — Откуда они появляются? — Из тьмы, — ответила за сына Древняя, поднимаясь на ноги и медленно обходя их местонахождение по кругу, — души и часть, данная Вороньим Богом. Они приходят, а мы — воспитываем. Она ещё раз взглянула на мирную картину и шагнула в темноту, куда-то по своим, птичьим, делам. Птица придвинулся ближе, сам устроил тяжёлую рыжую голову на плече у юноши, улыбнулся ему: — Хочешь, потом такого заведём? Серёжа медленно согласился: — Можно. Крыша у него от этой фантастики сьезжала окончательно и бесповоротно. Хотя что в этом такого, в конце концов? Кто вообще не хочет завести у себя маленькую хтонь? Разве что люди, абсолютно не терпящие детей. ***** -… Мама, да послушай меня! — Птица обречённо зашипел, закрывая лицо лапами. Этому абсолютно человеческому жесту он научился у Серёжи, и использовал скорее рефлекторно, нежели осознанно: — Он ещё не готов! — Если Кутх отправил вас сюда, значит, готов, — отрезал не терпящий возражений голос. Сквозь щёлку в двери было видно, как женщина мягко кладёт руку на плечо воспитанного ею сына, а тот застывает как изваяние, мрачный и встревоженный. — Чёрт его знает, как это работает, — забормотал он наконец, отнимая руки от бледного без единой веснушки лица. — Я скажу, как это работает. — «Древняя» взмахнула роскошными крыльями, с суровой нежностью глядя на сущность, которую воспитала от птенца, рождённого из тьмы, до сильного вожака, готового занять в случае необходимости её место и предоставить миру свою истинную пару. -… Кутх соединяет души, когда пара говорит о своём желании вступить в брак и действительно к этому готова. Даже если это такая необычная пара, как вы. — Птичья мать хлопнула крыльями в воздухе, пробуя силы перед ритуалом. — Да, — Птица отозвался глухо, боязливо и как-то обречённо. Он так хотел отсрочить момент единственной богоугодной близости, но всё шло не так. Всё шло не так ещё… Очень давно, — Перед тем, как наши души перенеслись сюда, мы говорили о свадьбе. Но я не думал… — Ты не думал, что ты будешь готов? — Древняя улыбнулась своей тонкой, неуловимой, как у Джоконды, улыбкой. — Я не думал, что он будет готов. — Птица глухо выдохнул сквозь стиснутые зубы. — Нет, милый. — Глаза матери вдруг стали серьёзными, а зрачки расширились почти до размеров человеческих, — Он готов. Это ТЫ боишься довериться, и это было бы правильно, — врагов у нас много, как не знать, — но не в случае с истинной парой. — Он человек… — Птица взмолился тоскливо и глухо, простонал, как будто то была погребальная речь. — Ах, какая глупость, — женщина быстро обвела взглядом коридор, убеждаясь что они почти что одни, — он готов. И не важно, человек ли он, крылатый или иная сущность. Ты боишься больше, чем есть проблема на самом деле. И тебе, милый, придётся с ним разговаривать. — Я не… — Можешь! — неожиданно прикрикнула женщина и горделиво вскинула голову, — Дети Кутха не боятся ничего. Запомни это. Можешь, — повторила она уже плавнее и спокойнее, складывая подрагивающие в предвкушении крылья. Оглянулась, ища глазами что-то, и в последний раз потрепала рыжие волосы сына, глядя с неожиданной лаской: — Поговори с ним перед свадьбой. Ты должен ему всё объяснить и главное — не молчать о своих желаниях и наших ритуалах. Он тебе верит. И ты поверь ему. Она отступила на шаг, в сгусток мрачной темноты, которая в подземном царстве была повсюду. Упорхнула в неё легко и почти беззаботно, оставляя своего сына и притаившегося в одной из ниш по ту сторону стены подростка, который сейчас переводил дыхание, стараясь унять дрожь в ослабевших неожиданно коленях. Разумовский, задремавший на диване от тепла двух тел, проснулся уже давно. Проснулся один, — маленький птиц убежал куда-то, а старший растворился во тьме, видимо, чтобы помочь матери подготовить свадьбу. Разумовского разбудили остальные хтонические родичи. Бесцеремонно подняли на ноги, заплели волосы во что-то красивое, но очень необычное, схожее с ритуальной причёской. Подросток только успевал следить за быстро мелькающими в полутьме руками и вглядываться в разные — красивые и не очень, но по-своему удивительные — лица. А ещё выяснилось, что Серёжу эти полуптицы действительно восприняли как своего. Разговаривать на его языке они умели, и успели заболтать подростка, пока плели косы, расчёсывая не слишком длинные пряди длинными когтями, пока надевали какую-то похожую на мантию одежду. Что это вообще было? Платье или длинный пиджак, или вовсе ночная рубашка… Разумовскому никто не ответил. Хтони просто захихикали громче, замахали крыльями, да так, что в комнате поднялся ветер. Насмерть перепуганный и удивлённый подросток уловил только одно: и ему, и Птице, придётся открыть свои души и поделиться с ними и Кутхом чем-то… Чем-то. Каким-то видением. И что церемония разделена на два этапа: ещё не нашедние свою пару одевают будущих жениха и невесту, но саму церемонию могут видеть только обретшие своих истинных. Был в этом особый для хтоней смысл: открытые тела могут видеть те, кто не познал тело истинного, а вот на церемонии им делать нечего — молоды ещё, детский пух не сошёл у мальцов. Разумовский слушал эту проповедь, стараясь не улыбаться от понимания: абсолютно все их них, даже те, кто по внешнему виду был его ровесником, пережили несколько эпох. Но это ничуть не мешало птицам-подросткам весело носиться друг за другом, отбирая ленты и элементы одежды, и глядеть на него с благоговеснием и лёгкой завистью: сегодня он становился мужем одного из самых молодых и сильных тёмных существ, которых они знали. Но зависть эта не была злой. Никто не желал оказаться на его месте, никто не бредил чужой родственной душой; и «ровесники» просто желали человеческому мальчику счастья. С этим у хтоней было одновременно проще и сложнее, чем у людей. Можно было никогда не найти свою пару, но не было и несчастной любви и разбитых сердец. Не было и ненависти к какому-то полу и непринятия. Какая разница? Мужчина, женщина… Всё равно. Души ведь не несут в себе никаких, даже косвенных отличий. И в этом была своя прелесть. Древние, неземные сущности — что тут скажешь. Разумовскому и не хотелось ничего говорить. Он лишь рассматривал свои чёрные одежды, поправлял волосы, отмечая, что стал во многом очень похож на Птицу, и от этого приятно тяжелело где-то в груди. Закончив свои ритуалы, птичьи подростки убежали, но каждый перед тем, как попрощаться, коснулся его крылом в знак своего одобрения и поддержки. Невесомо, самым кончиком, где оперение становилось жёстким и почти нечувствительным. Пощекотали по щеке, рукам, плечу, расправляя тонкую ткань, и растворились во мраке. Серёжа остался один, задумчивый и тихий. Зеркала в этом зале не было, и он, кажется, заменял для пернатых сущностей гостевую комнату. Поневоле вспомнились слова Птицы о том, что живут хтони в самой тьме, и лишь изредка собираются вместе ради какого-то события. Теперь всё вставало на свои места: и то, что крылатым мебель была, по сути, без надобности, и размеры их пространств, за пределы которого он ещё не выходил. Дом ли это был, или целая сеть подземных тоннелей — никто из будущих родственников так и не удосужился его проинформировать. И вот сейчас Разумовский бродил по комнате, искренне пытаясь понять, как далеко простираются её пределы, которые терялись в темноте, и прислушивался ко всему, что там происходило. Он скучал по Птице. Всего несколько часов прошло, а подростку уже не хватало сильных крыльев, жёлтых глаз, ласковых прикосновений, от которых прошибало до нутра. Не хватало его любви. Может, так действовала незнакомая обстановка или просто усталость и тревога от новых впечатлений, но юноша не находил себе места в полностью пустой комнате, где единственным источником света служил фосфорисцирующий костёр. Серёжа шагал по комнате, низко наклонив голову. Тонкая ткань, похожая на оперение, летела следом, и мягко холодила кожу. Босые ступни утопали в мягком подобии ковра, и, закружившись, мальчик обхватил себя руками за широкие, но достаточно изящные плечи, которые подчёркивала струящаяся по ним ткань. В этом месте хотелось остаться подольше и одновременно поскорее вернуться в привычный, реальный мир. Туда, где есть солнце, полевые цветы, верный друг Олежа со своим неверением в Птицу и старая библиотека, в которой он и его пернатый любовник всегда могли найти уединение и покой. Возможно, по возвращении в реальность он будет воспринимать своё приключение, как дивный сон, но это было лишь предположение. Пока эти впечатления вызывали весьма смешанные чувства, больше напоминающие лёгкий мандраж перед предстоящей свадьбой. Так что подслушанный разговор оказался как нельзя более кстати. Было бы враньём назвать Серёжу каким-нибудь кристально чистым подростком. Всё же юность, проведённая в окраинном детдоме, среди вечных врагов и в готовности защищаться, не прошла даром. Он затаился, стараясь даже не дышать, чтобы не спугнуть говоривших по ту сторону тонкой земляной перегородки существ. Ему ли было не знать, насколько острый слух у таинственных древних сущностей. Птица и его мать говорили долго, порой перескакивая с темы на тему и упоминая то, о чём Серёжа был явно не в курсе. Разумовский, успев измазать щёку в пыли, сделал для себя два важных вывода. Во-первых, церемония им предстояла ничуть не похожая на те, которые существовали у людей за всю историю. Во-вторых, было там что-то, что могло не понравиться ему и не нравилось самому Птице. Тот пытался упросить мать не делать этого, но Древняя была неумолима: традиции — есть традиции. Не будет без них закрепления Кутховой связи, не будет добра такому союзу — готовому, но не одобренному свыше. Серёжа поджал под себя одну ногу, затем медленно опустил обратно на пол. Разговор оборвался на полуслове, и Разумовский живо представил себе, как Древняя растворяется в темноте и исчезает бесследно. Как ни крути, а это было по-своему красивое зрелище. На пороге комнаты возник знакомый силуэт, и подросток шустро отскочил от стены, стремительно краснея и чуть не споткнувшись о собственную ногу в порыве бегства. Птица, который оперся плечом на дверную раму, с беспристрастной улыбкой склонил голову на бок: — Подслушивать нехорошо… — и переступил порожек, выходя на свет. Разумовский пожал плечами, криво улыбаясь. Его волнение перед предстоящим можно было физически почувствовать, не то, что увидеть. Он осматривал Птицу широко распахнутыми глазами, как будто видел впервые. И ведь правда — древний полузверь-полудемон был как никогда красив в неровном мерцающем свете. В голове вертелось множество вопросов, начиная с простого и глуповатого «а разве у вас жених может видеть другого до свадьбы?» и заканчивая щекочущим предвкушением — что же такое ему предстоит? Что нельзя видеть самым младшим крылатым, не нашедшим пару? Всё это терялось перед красотой его избранника, который сверкал яркими глазами с золотистой радужкой, с губами, растянутыми в почти нежной улыбке. Птица был безумно красив в том наряде, который причитался ему по роду, возрасту, положению и времени, проведённому в людском мире. Собранная у самой шеи белоснежная ткань струилась по сильной груди и широким плечам, оттеняя угольно-чёрное оперение. Волосы были убраны в подобие короны, спина почти полностью оголена, открывая вид на сложенные блестящие крылья и мягкий пух на шее и лопатках. Как будто специально, маня воображение и побуждая желание прикоснуться к этому пуху, который, — Серёжа мог в этом поклясться, — был таким же мягким, как всё оперение решившего познакомиться с ним воронёнка. Уязвимая, беззащитная, очень интимная зона, которой мог касаться только нужный человек. Только теперь, видя странную конструкцию костюма и улыбаясь самому себе, рыжий гений мягко откинул назад свои волосы и обхватил котистые птицыны ладони. Он начинал понимать, почему никто из юных хтонических тварей, обнимая и всячески тиская его, никогда не прикасался к шейно-воротниковой зоне. Почему Птица всегда убирал его руки, не давая ему воли. Почему все взрослые сущности уклонялись от его прикосновений, хоть и не держали зла: что с него взять? Мальчик был из иного мира и понятия не имел об особой чувствительности здесь и, если приподнять перья, на внутренней стороне крыльев. Птица выжидающе смотрел на подошедшего к нему подростка, взглядом приглаживая рыжую макушку, где на самом затылке дрожала чуть выбившаяся из причёски прядка. В глубине его тёмной души бурлили самые разнообразные эмоции, которые он вряд ли смог бы облечь в слова. Говорить — это, скорее, прерогатива людей. Древние предпочитают действия словам, через них выражая свою любовь. А любовь Птицы, его истинная пара, стоял перед ним. До невозможности красивый, до колющего чувства в груди изящный. Как будто в безудержном потоке времени удалось выхватить один единственный случайный кадр и полюбоваться им на несколько секунд дольше. Серёженьку хотелось приласкать, никуда и никогда не отпуская, и оставаться с ним вместе. Где — не столь важно. Этот мир… Тот… Разве было ему до этого дело, пока в тёмную душу заглядывали любимые глаза, и родственная душа обнимал его, гладя голову на грудь. Птица накрыл его когтистыми лапами, погладил по спине, стараясь не задеть тонкую ткань. — Знаешь, — Разумовский первым нарушил молчание, так и не подняв головы и даже подобравшись поближе к Птице, — Ваш мир — единственное место, где у жениха должен быть белый костюм, а у «невесты» чёрный. По крайней мере из тех, которые я знаю. Птица хохотнул, откинув голову назад, и уточнил беззлобно: — Может, скажешь, про какие из наших традиций помимо этой ты успел подслушать? — Что я готов к чему-то, что ты хочешь отсрочить, — Разумовский прислушался. Где-то стеной раздались голоса, но слов было разобрать невозможно. То ли пение, то ли молитва: голоса эти постепенно усиливались, звучали на разные лады и пробирались под кожу — тягучие, приятные, хоть и с абсолютно непонятным содержанием. Подростку хотелось спросить ещё и про них, но он терпеливо ждал ответа на уже заданный вопрос. Птица молчал, собираясь с мыслями и прикрыв глаза. Мерно вздымалась его грудь, и только Сергей, прислонившийся к ней щекой, мог заметить со стороны, как быстрее и тревожнее застучало его сердце. -… Это могло бы стать для тебя шоком, — он начал медленно, так и не открыв жёлтых глаз, — и я до последнего надеялся отговорить мать от этого ритуала. — Какого? — вслушиваясь в мелодию, Разумовский потёрся щекой о любовника, вдохнул терпкий запах его ритуальной одежды, тоже закрыл глаза. — Мы передаём энергию друг другу, — последовал весьма туманный ответ. — Птенчик, ты же знаешь, что у некоторых народов сейчас и в древности были традиции наподобие публичного танца жениха и невесты, только… — Птиц сделал глубокий вдох и каркнул скороговоркой: — Только пара должна была переспать на глазах священника и всех родственников. И зажмурился обратно, распушая оперение. Он никогда не боялся говорить о сексе, нет. Вообще он вряд ли чего-то боялся так же сильно, как огорчить или напугать своего человека. «А ещё нужно чтобы он доставил тебе удовольствие так, как это делают крылатые» — хихикнуло беспощадное подсознание. Птица вздрогнул, прогоняя его, и невесомо погладил волосы подростка, ожидая его ответа. Он не уверен в том, как сам бы ответил на такое неожиданное условие. Он вообще не хотел этого. Тёмная сущность никогда бы по своей воле так не поступила. Шутка ли — подвергать стрессу свою истинную пару, знать, что для неё это ново, непривычно и страшно. Особенно для такого юного человека. Чёртова ирония переплетённых судеб, по которой он встретил мальчика ещё ребёнком, а не через двадцать, тридцать лет. Всё было бы гораздо проще. Для него — очень короткий отрывок времени. Для Серёженьки — почти четверть жизни. Птица опустил голову, касаясь подбородком груди. Он любил и ненавидел свою семью и традиции крылатых. Разумовский вцепился сильнее в его одежду. Царапнул сквозь ткань и пробормотал глухо, но без ноток обиды или раздражения в голосе: — Я не против. Ком, вставший в горле, вдруг перекрыл все дыхательные пути, заставив тщетно ловить ртом воздух. Птица вздрогнул, распушая маховые перья. Они встопорщились сильнее, делая его ещё более похожим на расстроенного дикобраза. Голос его вырывался из груди каркающим хрипом, выдавая волнение тёмной сущности: — Разве ты… Разумовский поднял на него чистые голубые глаза, где плескалось чистое и искреннее доверие. — Я не против, если так нужно. Эти люди… Прости, существа — они все через это проходили, и я вижу, какие они дружные и как любят друг друга. Я хочу быть частью этой семьи… Частью ТВОЕЙ семьи. И я верю, что ты не причинишь мне вреда. Ну, и поможешь… В ритуале. — он опустил голову, скрывая вспыхнувший на лице и шее румянец. Яркие пятна было видно даже в полутьме помещения. Птица хрипло каркнул в пустоту, прислушиваясь к усиливающемуся звуку. Он не ожидал этого. Чужие слова казались такими странными и неправдоподобными… Как он вообще мог предложить такое? И почему Серёжа согласился? Вина прожигала насквозь всё его существо, и от неё хотелось спрятаться, забыть этот разговор. Но Разумовский явно не хотел ничего забывать. Он потёрся носом о его плечо, снова заглянул в его лицо. Видно, что храбрился, и бравады в его глазах было больше, нежели здравой мысли. И всё же… Подросток поймал его когтистую лапу, сжал в своих ладонях: — Пойдём к твоим. Они ждут. И больше у них действительно не оставалось выбора. Чёртова жизнь, чёртовы традиции, чёртово… Всё. Кажется, если бы Серёжа отказался от этого предложения, было бы проще. Забыть, стереть из памяти, вернуться обратно и ещё раз забыть как страшный сон. Но Разумовский согласился, и шагал по коридору об руку с будущим мужем так, как будто джек-пот выиграл, а не получил весьма пространную и непривычно-жуткую возможность стать роднёй древней твари, будучи распятым на шёлковых простынях. Но синие глаза подростка лучились какой-то безумной отвагой и такой же безумной искрой. Кажется, только сейчас Птица начал понимать сказанное матерью о том, что он действительно «готов». Морально, разумеется, не физически, — но готов не бояться осуждения. Вечно пугливый, как озлобленный зверёк, недоверчивый и излишне зажатый подросток, который всегда получал от других детей и привык прятаться, потому что не мог или не хотел дать сдачи. А он, Птица? Он был к этому готов? Поделиться с кем-то своей истиной парой, позволить увидеть его другим существам? Он к этому готов? Ведь весь животный, дикий инстинкт требует: развернись назад, раскрывай крылья, порви глотку любому, кто взглянет на любимого мальчика. И дело тут не только лишь в скверном характере крылатого, — дело в связи истинных, которая и вызывает эту ревность даже к собственной семье. Именно поэтому свадебный ритуал — испытание. И пускай Серёжа не чувствует этой ревности сполна — он лишь человек, а не полузверь с частичкой характера строптивого бога, — для него испытание будет не меньшим. И от этого хочется выть. Но выть им никто не позволит. Они идут рука об руку, — тонкая, с сильно начавшими выступать в подростковом возрасте костяшками серёжина ладонь лежит поверх птичьей лапы, слегка касаясь перьев, — чёрно-белые фигуры, идеальный баланс. Инь и янь, облечённые в одежды, цветом противоположные их натурам. И одинаково-рыжее пламя на голове полыхает огнём небесным, и похожие черты лица делают их как будто отражением друг друга. Они друг для друга — зеркала. Отражения пороков и скрытых достоинств, мыслей и страхов. Птица уже корит себя за то, что боялся рассказать о церемонии, равно как и о своём недоверии по отношению к главному секрету крылатых. Не может же быть такого, чтобы Серёжа не понял и не принял его странной физиологии, от которой сам демон так пытался откреститься? Теперь понятно: и правда не может. … У Птицы безумно чувствительные крылья. Ему самому неудобно от этого, потому что Серёжа стремится потрогать его везде, — и в первую очередь зарыться руками в пух на шее, у оснований крыльев и между лопатками. Особенно будучи ребёнком находит эти местечки жутко привлекательными как меховую игрушку, чем вызывает у Птицы целую гамму эмоций, которые назвать приличными никак нельзя. Крылья у него не просто чувствительные. Это как наркотик. Каждое прикосновение сладко ноет под кожей, зудит, потому что мало и хочется ещё, и свинцовой тяжестью стекает куда-то в пах. Крылья его покрыты широкими грубыми перьями, защищающими от дождя и ветра, почти острыми по краям. Но мало кто знает, что пух находится и под ними, и в расслабленном состоянии полуворон уязвим, как никогда. Серёжа об этом не знает. Может быть, даже не догадывается. Птица боится напугать. Боится, что, если любимый человек прикоснётся к нему ТАК, он может не сдержаться. Оцарапать, пока его выгибает дугой от закрывающихся в оперение рук, напугать криком, жестом или укусом: сдержанностью древняя сущность никогда не отличалась, но эти прикосновения — вообще край. Верхний предел, после которого перед глазами вспыхивает и гаснет космос, а губы выстанывают что-то нечленораздельное, грязное, блаженное. Птица до дрожи не хочет этой церемонии отчасти именно из-за этого. Из-за ласки. Зачем она вообще нужна, если им с его человеком и без неё дьявольски хорошо? Зачем пугать человека несдержанной реакцией, просить действительно гладить перья, — ведь для людского рода такие ласки непривычны и могут показаться чем-то странным, неправильным, извращённым. Да, Птица — не машина для убийств. Он тоже может бояться. Особенно если человек, чьей реакции он боится — Серёжа. Они стоят перед своим ложем, стоят боком и смотрят друг на друга. В помещении почти темно, лишь горит странная, голубоватая субстанция в чашах, расставлеенных по кругу. Зал огромен, он уходит колоннами вверх, туда, куда не долетает слабый ритуальный свет. Хтонические сущности тоже тут. Они смотрят из темноты, и поют заунывно, красиво, немного жутковато. Именно их голоса будущие мужья слушали, идя по коридору до этого громадного помещения. Голоса эти красивы, на удивление поют в лад, и проникают в самую душу. Страх, накативший перед тем, как шагнуть в этот ритуальный круг, отступает. Разворачивает свои холодные кольца и липкой змеёй скользит в темноту, унося ноги и хвост с гремучим наростом на хвосте. Неизвестно, почему Серёжа представляет себе страх именно в виде змеи. Он никогда не видел не то, что гремучих змей, даже гадюк вживую. Максимум — чёрного с грязно-жёлтым пятнышком ужика у самой воды, да и то в далёком детстве. Но почему-то страх для него — именно страшная гремучая змея, которую прогнало это пение и твёрдая рука, на которую можно опереться. Он не боится предстоящего. Есть всё, что угодно, кроме этого: и стыд, и лёгкий мандраж перед предстоящим, и боязнь облажаться, сделать что-то не так, но не страх. Страха в главном его понимании нет. Его никто не тащит силком, более того; Птица твёрдо даёт понять: он всегда готов отпустить. Отступиться от традиций ради него, смирить свою гордость, и, наверное, единственный раз в жизни ручным вороном сидеть у его ног и просить прощения за то, что не сказал раньше. Разумовскому не нужны его просьбы о прощении — он и не держит зла, он ожидал чего-то подобного, когда речь шла о необычных традициях. А ещё у подростка в голове зреет шальная, абсолютно нездоровая, но безумно заманчивая мысль, которую он собирается воплотить в действие, дождавшись нужного момента. Что будет, если он разом нарушит все те запреты Птицы, которые касались прикосновений?.. Что, если прикоснётся к нему тогда, когда тёмная сущность будет лишена возможности сделать что-либо? Убрать его руки, отругать или просто попросить так не делать. Когда они будут под взглядом толпы, что будет связывать руки Птице… Но не ему? Он сделал определённые выводы, наблюдая за прочими родственниками Птицы, и теперь был намерен воплотить свои мечты в реальность. Странно, глупо, может, даже аморально… Но ведь с кем поведёшься, от того и наберёшься, не так ли?.. Он тянет Птицу за лапу к ложу, по которому, как чёрная река, струится лёгкая ткань. Мягкий полумрак скрадывает черты лица подростка, делает их мягкими, расслабленными. Птица понимает: медлить нельзя, но и пугать тоже. Он садится на скамью, обхватывает ладонями лицо мальчика, фиксируя его и вынуждая смотреть только на себя. Отвлечься от происходящего, заставить забыть о том, что его окружают чужие существа, что на него, не терпящего людских взглядов, взирают чужие души. В помещении не чувствуется ни малейшего дуновения ветерка. Тени лениво скользят по стенам. В воздухе плывёт терпкий запах чего-то, похожего на церковный ладан, но немного иного, более лёгкого. Голубоватый дымок от ламп клубится по полу, а в середине залы, в тёмном кругу, на скрытой тенями постели, различимы лишь два переплетённых между собой силуэта. Птица усаживает мальчика себе на колени, гладит по щекам, невесомо лаская тёплыми подушечками и втягивая когти. Всматривается в глубокие потемневшие до яркого василькового цвета радужки. Серёжа явно нервничает не меньше него самого. Он комкает в ладонях край собственного костюма, пропуская чёрную ткань между пальцами. Внутри собирается дрожащий комок — нечто среднее между зарождающимся возбуждением и тревожным предвкушением. Серёже хочется расплести чёртовы волосы, чтобы они рассыпались красной волной по плечам. Хочется целовать Птицу до исступления, пока жёлтые глаза, в которых вечно собирается серьёзная осведомлённость, не станут осоловелыми от похоти. Птица вечно держит всё под контролем. Себя, его, и даже в одной постели всегда доводит до оргазма, не ослабляя хватки. Разумовский хочет заставить его потерять контроль. По-детски, самонадеянно и безумно, но ведь не зря же они истинная пара? Подросток подаётся вперёд, на ходу соображая, как бы так поудобнее наклонить голову, чтобы поцелуй пришёлся аккурат на чужие губы. Они, в отличие от серёжиных, искусанных от волнения, более жёсткие и одновременно приятные на вкус, без неровностей. Птица идеален. От этого дрожат ноги и в районе солнечного сплетения стремительно теплеет. Птица неторопливо отвечает на поцелуй, — так аккуратно, как будто Серёжа фарфоровый и может сломаться от неосторожного движения. Обводит языком губы по контуру, влажно и тепло, подстёгивая к активным действиям. Разумовский нетерпелив. Ему и жутковато, и хочется закончить всё поскорее, и одновременно плещется внутри нетерпеливое «давай, поверь мне, перестань быть таким осторожным и заботливым». У него, как у любого подростка, в моменты возбуждения гормоны хлещут через край. Их много, их хочется разделить с кем-то, поделиться безумием. Птице и боязно, и радостно прикасаться к этому огоньку. Он пока слаб, хотя и напорист, — и идеально совпадает с его внутренним пламенем. Он прижимает Разумовского за плечи к себе, продевая руки под узкой спиной, очень изящной, непропорциональной для широких плеч. Переворачивает их обоих, опуская подростка на постель, не разрывая поцелуя и нависая сверху. Серёжа вдруг оказывается полностью открыт, разложен мягко и трепетно на широком ложе. Птица, опираясь на руки и нависая над его телом, не может не затаить дыхания, любуясь человеком. Покрасневшие и блестящие от влаги губы, высокий лоб, который впервые за долгое время не скрыт волосами, за которыми юноша прячет обычно все эмоции, превращаясь в безликую статую. Грудь высоко вздымается, глаза блестят жадностью и азартом. Он приподнимается на локте, и пальцами зарывается в волосы любовника. Даёт себе чёткий указ: не думать. Вообще не думать о пении, о ритуале. Раствориться во властности движений Птицы, разделить с ним удовольствие. И у него получается. Любовь, отражающаяся в чужих глазах, полностью подчиняет себе. Разумовский пылко стонет, тут же испуганно замолкая. Но Птица уговаривает: — Всё хорошо, птенчик, так даже лучше, — и мягко раздевает любовника, стаскивая чёрную ткань, обнажая молочную кожу. Разумовский неловко садится на постели, сосредоточенно глядя на Птицу и удерживая взгляд на его лице. Помогает стянуть с себя одежду и роняет руки к себе на колени, трогательно-смущённо глядя на тёмную сущность, сводя брови у переносицы. Ткань холодит кожу, не смягчая жёсткой постели, но на это становится как-то абсолютно плевать. Птица раздевается сам. Эту одежду он снимает аккуратно, явно отдавая дань странным, но важным традициям. Без белой ткани его перья блестят, отражая синеватые блики. На животе они мелкие и гладкие, как вторая кожа обрамляют сильные мышцы. Они полностью обнажены друг перед другом, сидят рядом, и на секунду синхронно замирают, любуясь друг другом. Крылья у Птицы подрагивают от волнения, продолжение плечей. Даже жёлтые глаза в странном освещении кажутся зеленоватыми. Руки у Птицы горячие и ласковые, они согревают, когда мужчина сцепляет их в замок за спиной Разумовского и тянет к себе за новым поцелуем. Тот живо откликается, закидывая ноги на чужие колени, зарывается пальцами в волосы мужчины, не трогая шею. Птица значительно расслабляется, не чувствуя тех самых волнующих прикосновений. Кажется, Серёжа оставил попытки узнать, каковы они на ощупь. Птица улыбается этому, сдаваясь своему страху. Да, он трус, но пусть об этом не узнает никто. Ему страшно терять контроль, страшно за своего рыжего мальчика, которому может, забывшись, причинить боль. Он старается об этом не думать. Тянет Разумовского к себе, жарко шепчет в ухо, целуя и прикусывая зубами мочку: — Как сейчас хочешь? Подросток жмурится, закусывая губы. Жар, которым пропитан весь воздух, проникает под кожу и расползается там. Горячее дыхание любовника опаляет шею и ушную раковину, зубы оставляют розоватые отметины на светлой коже. И Птица — пернатый, вечно какой-то жаркий и колючий, как пламя и металл, сплочённые вместе, смотрит на него с непередаваемой нежностью, когда отрывается от шеи, только для того, чтобы поцеловать приоткрытые губы после того, как с них сорвётся ответ. — Хочу у тебя на коленях, — Серёжа немного теряется, стараясь не думать о том, что этот шёпот слышит кто-то ещё, почти невидимый, но явно присутствующий в комнате. Для них не существует никого другого, кроме самих себя. Для них всё ещё играет оперетта «Граф Люксембург» и сами они кружатся в нежном танце по лунной комнате. Нет теней, смыкающих кольцо за крыльями Птицы, которые тот открывает на всю длину, как будто закрывая ими мальчика. Нет заунывного пения, нет ничего, кроме шёлковой ткани, дрожащего жаркого воздуха, настойчивой нежности чужих губ. И правда, это — испытание. Традиция, несущая в себе сокровенный смысл и сложный, отчасти мистический ритуал. Птица откидывается на постели, вытягивая ноги и опираясь на вытянутые руки. Разумовский забирается к нему на бёдра, ёрзая и усмехаясь расслабленно: перья щекочут голую кожу. Он кладёт руки на плечи любовника, непозволительно близко к чувствительной зоне, но Птица не замечает этого. Он обнимает подростка за талию, ведёт пальцами от лопаток по спине вниз, до ложбинки между ягодиц. Чуть царапает бёдра, утыкаясь носом в шею Серёжи и вылизывая, целуя, покусывая кожу: выступающие ещё сильнее от сведённых плеч ключицы, открытое горло и нервно вздрагивающий кадык. Оттягивает кожу, снова целуя сразу поверх укуса, заставляя постанывать и льнуть ближе в попытке получить нечто большее, нежели эти касания, которые никогда не опускаются ниже плечей и дразнят распалённое тело. Серёжа ёрзает, вжимаясь пахом в чужие бёдра, поскуливает, откидывая голову назад. — Пожалуйста, — стон срывается с губ совершенно непроизвольно, и подросток проговаривает тихо и просяще, потому что останавливаться уже поздно: — Пожалуйста, возьми меня скорее. Хочу тебя… Везде-а-ахх, — очередной укус в шею вырывает из груди громкий всхлип, который сдерживать уже не хочется. Он снова делает пробный толчок, и Птица усмехается его нетерпению. Убирает одну руку с чужой спины, а другой скользит к ягодицам, сжимая кожу до красных следов. Разумовский заворожённо следит за тем, как Птица ведёт пальцами по его же щеке, а затем послушно приоткрывает рот, когда подушечки давят нижнюю губу. Он торопится, смыкает губы на основании пальцев, толкается в них языком, тщательно смачивая слюной каждую фалангу. Это приносит особое, извращённое удовольствие, особенно когда бёдра бесстыдно лапают, а чужие губы целуют свежий укус на плече. Своим животом он не может не чувствовать чужой крепкий стояк, и хочет к нему прикоснуться. Стыдно, жарко, очень приятно. Пальцы выскальзывают изо рта, и Птица, не давая Серёженьке даже задуматься о том, где они находятся, вновь отвлекает внимание. Умело и ловко, ровно так, как нужно: прижимается своими губами к его, ведя рукой, между чуть разведёнными пальцами которой повисает тонкая блестящая нить, к чужим бёдрам. Разумовский грудью чувствует чужую, покрытую жёсткими перьями, которые от возбуждения топорщатся и царапают затвердевшие чувствительные соски. Пальцы мажут по ложбинке между ягодиц, касаются сжатого входа, чуть надавливают. Горячий язык скользит по губам, толкается в рот, щекоча нёбо и заигрывая с его языком. Средний палец погружается в тело на две фаланги, на пробу, заставляя прошипеть что-то нечленораздельное в поцелуй. Птица стремится свести к минимуму все неприятные ощущения — гладит крыльями бока юного любовника, почти укладывает подростка на себя, растягивая узкие, плотно сжимающие пальцы мышцы. Вклинивает свободную руку между их телами, подбираясь к заветной точке. Прикосновение руки, которая обхватывает два члена ладонью и ведёт медленно вверх, задевая головку, вынуждает простонать в голос. Серёжа всхлипывает, пытается сказать что-то, но не может: с губ срываются только дрожащие стоны и натуральный скулёж, переходящий в пошлый вздох. Он утыкается в пушистое птицыно плечо, — без намёка на пошлость, просто прячет там лицо, сгорая от постыдного сладкого желания. Раскрывается навстречу проникающему в него второму пальцу и кусает попавшееся в рот перо, когда подушечки пальцев массируют скользкий комочек нервов. Птица низко выдыхает ему на ухо — не слишком приятно, когда тянут за перья, даже больно, но нисколько не сердится. Немного толкается бёдрами вверх, одновременно быстрее двигая рукой. Так, чтобы два горячих, текущих природной смазкой члена потирались друг о друга. Чтобы рельеф набухших вен ощущался до дрожи отчётливо. И, склонив голову к плечу, в которое уткнулся раскрасневшийся и с мокрыми дорожками на щеках от удовольствия Серёженька, шепчет какие-то несусветные, нежные, грязные фразы. О том, как хотел бы почувствовать Разумовского на своём члене, о том, как насаживал бы до упора, чтобы тот выгибался дугой, сжимаясь на самом основании. О том, как приятно его, такого открытого и горячего внутри, растягивать. О том, как любит его, как хочет сделать своему птенчику приятно и слышать его голос. Серёжа уже и не пытается говорить. Ему от этих слов и стыдно, и чертовски хорошо. От размеренных движений по напряжённому члену, от тщательно растягивающих гладкие стенки пальцев где-то под яйцами собирается болезненно-сладкое возбуждение. И, стоит только поднять тяжёлую голову, которая как будто наливается свинцом, как Птица с довольным урчанием целует открытую шею. Ласкает языком вдоль пульсирующей венки, сцеловывает капельки солёного пота, добавляя третий палец. Проталкивает пальцы до основания, вынимает, и, не давая закрыться растянутому проходу, толкает снова. Серёжа вздрагивает плечами, глотая слёзы и чувствуя, как прилипают к шее растрёпанные волосы. Ему хорошо, ему прекрасно до красных глаз, сорванного голоса и шёпота в пустоту: — Птица, пожалуйста, не медли… Хочется почувствовать в себе живой горящий член, ощутить долгожданную наполненность, потому что трёх влажных пальцев становится недостаточно. И Птица в который раз покорно повинуется. Вот она — демоническая натура. Заласкать до предоргазменной судороги, а затем делать вид, что всё это время был покорным слугой. Серёжа к этому привык. Он знает наизусть каждый изгиб красивых губ, знает, как ляжет тень от острого носа и как вспыхнут ярче янтарные глаза, когда наслаждение станет нестерпимым. Он выучил каждый жест Птицы наизусть, но каждый раз смотрит, не отрываясь, даже когда голова кружится от удовольствия. Разумовский всегда был ценителем искусства, а его крылатый демон — одно из лучших его произведений. Птица перехватывает мальчика за бёдра, вглядываясь в искажённое приятной мукой лицо. Кожа, и без того бледная, кажется синеватой, а глаза сияют, как тёмные провалы куда-то в бездну, как порталы в чистую синеву. Пальцы тёмной сущности сжимаются на основании собственного члена, направляя в подготовленное, растянутое нутро. Головка толкается в приоткрытое колечко мышц, и плавно преодолевает сопротивление, погружаясь в недра жаркой плоти. Оба любовника стонут в унисон, соприкасаясь лбами. Рыжие волосы смешиваются воедино, вспыхивают, как единый гигантский костёр. Серёжа всхлипывает, опускаясь до самого конца — до судороги, которая стягивает бёдра и низ живота. То ли приятная, то ли болезненная, она вынуждает замереть, пережидая это ощущения и вдыхая полной грудью. Птица эту судорогу тоже чувствует. Гладит любовника по животу, бокам, бёдрам. С неизведанной нежностью целует в челюсть, под подбородком, в раскрасневшиеся скулы. Просит хриплым каркающим голосом: — Расслабься, птенчик, сейчас пройдёт. И Разумовскому безумно хочется разрыдаться от сквозящей в голосе нежности, от удовольствия, которое приходит на смену дискомфорту. Он скулит, вскидывая бёдра вверх и опускаясь обратно. Медленно, пробуя новые ощущения и вздрагивая плечами от удовольствия. Птица удерживает его за бёдра и хрипло постанывает, закрывая глаза. Он расслабленн, нижняя губа картинно прикушена и все перья топорщатся от возбуждения. Оно закручивается в животе плотным клубком, разгоняет тепло по венам. Серёжа, теряясь в собственных чувствах, обхватывает Птицу за шею, ловя за хвост ускользающую мысль. Где-то в подкорке мелькает смутное «сейчас — самое время», и расслабленное, разнеженное тело реагирует мучительно медленно. Но всё же у него получается. Подросток скользит руками к шее и местечку между плечами и лопатками, ныряет туда пальцами, сжимая перья и нажимая подушечками на кожу под перьевым покровом. И совершенно не ожидает ТАКОЙ реакции. Птицу буквально выгибает с низким, громким, гортанным стоном, — Серёжа никогда не слышал от него такого звука, — а затем мужчина резко толкается и замирает, дрожа и прижимая подростка к себе. Птица прячет лицо у него в изгибе шеи, но, даже не видя его, Разумовский может твёрдо сказать: Птица закрывает глаза и дышит глубоко, часто, задыхаясь и тщетно хватая ртом воздух. — Зачем… Зачем, Серёжа? — его голос звучит совсем хрипло и тихо, почти жалобно. Разумовский вздрагивает, невольно ёрзая на чужом достоинстве и вынуждая Птицу рвано выдыхать сквозь стиснутые зубы. Он шокирован, смущён, и с трудом заставляет себя вытереть, наконец, мокрые глаза и погладить тёмную сущность по голове, выпутывая руки из мягких, шёлковых, пушистых перьев. — Я заметил, что у тебя чувствительные плечи, крылья, часть спины… — Птиц откликается на его слова сдержанным кивком, — И я хотел доставить тебе удовольствие. У вас ведь основания крыльев как эрогенная зона, не так ли? — Тебе не стоило этого делать, — Птица усилием воли отрывает подбородок от чужого плеча, смотрит Серёженьке прямо в глаза и чувствует неимоверную вину и стыд за то, что не нашёл в себе силы сказать раньше. Подросток смотрит с нежностью и привязанностью, и в глазах его нет ни капли страха или омерзения по отношению к полуптичьей физиологии. Черты лица кажутся почти детскими, умиротворёнными, но глаза по-взрослому серьёзны и напитаны ярким желанием. Желанием не только получить удовольствие, но и доставить его. Они настолько увлечены этой переглядкой, что не замечают, что уже давно стих «сопровождающий» хор. В зале стоит тишина, чтобы ничто не могло помешать истинным обретать понимание друг друга. Ведь не зря ритуал — испытание. Испытание на доверие, на искренность, на храбрость. На то, чтобы прожить вместе всю жизнь без секретов и недомолвок. Проверка на любовь. Серёжа действует скорее интуитивно, чем сознательно. Кладёт дрожащую ладонь на щёку Птицы, всматривается в любимые глаза. Теперь пришла его очередь защищать от невидимых врагов, а в первую очередь — от самого себя. Теперь он ведёт, доказывает, что полюбит мужа любым: сомневающимся, растерянным, потерявшим опору в пространстве. Примет его страхи и поддержит. Он очень молод, а по человеческим меркам даже не достиг совершеннолетия. Но он — готов. И некая божественная сила, которая закинула их сюда, служит тому неопровержимым доказательством. Птица всматривается в любимую мордашку, на которой даже в неровном свете видны тёмные точки веснушек. Каждую хочется попробовать на вкус, а тело при одной мысли об этом перекручивает спазмом предвкушения — ведь замерли они в таком положении, что готовы кончить, стоит только двинуться. И внутри что-то ломается заново. Так, как сломалось много лет назад, когда он испугался, что однажды поранит или навсегда напугает человека, и запретил себе даже думать о подобном. Ломается болезненно, но правильно, как ломается неправильно сросшаяся кость, чтобы потом встать на место. Зверосущность подаётся вперёд, целует мальчика в уголок губ и с трудом, медленно и плавно опускает плечи вместе с крыльями. Он даёт немое обещание попробовать. Разумовский улыбается сумасшедше-счастливо, глядя на то, как любимый Птиц разрешает ему прикоснуться к себе в том самом, чувствительном месте. И он прикасается. Подаётся вперёд бёдрами, опускаясь на крепкий член любовника и выстанывая с придыханием от того, как глубоко тот ощущается. Кладёт на сгиб крыльев расслабленные ладони, ведя выше, к самым плечам и слушая участившееся дыхание. Птица в свою очередь кладёт руки на его талию, помогая двигаться. Он знает серёжино тело вдоль и поперёк, знает, под каким углом нужно толкнуться, чтобы головка проехалась про простате, а человек на нём глухо вскрикнул от удовольствия. И ему самому безумно трудно сдерживаться. С каждой минутой становится всё сложнее, с каждым прикосновением птенчика, который бесстыдно и нежно надавливает на мышцы и суставы под оперением, разминает пальцами самое основание сильных крыльев, и от этого уносит в стратосферу похлеще, чем от ядерного взрыва. Только толкаясь быстрее, кусая чужое плечо и слушая несдержанные стоны на ухо, пока руки любовника гладят, сжимают и массируют кожу с тонким пухом на ней, тёмная сущность понимает сполна: человек ей попался под стать. Рыжий дьяволёнок, который хочет взамен на отданный контроль бесконечное доверие со стороны самого Птицы, и которому невозможно отказать. С ним… Слишком хорошо. Слишком ярок подступающий оргазм, слишком нежны его движения, которыми подросток нажимает в нужные точки уже по всем крыльям, как то безошибочно угадывая их. Серёжа опускается на член мужчины до предела, не имея сил даже на то, чтобы сжиматься, когда чужой орган выскальзывает из него. Почти кричит, когда Птица нажимает на его бёдра, заставляя снова опуститься и одновременно вскидывает бёдра навстречу, усиливая толчки. Тёмная сущность отвечает на ласку любовника, напрягает крылья и распушает перья, позволяя пробраться под них и погладить нежную кожу и тонкий пушок под жёстким оперением. Так восхитительно стонет и дрожит внутри, только усилием воли оттягивая оргазм и мокро целуя юношу в основание шеи, ключицы, горло, уже покрытое багровыми пятнами укусов. Птица никогда не стонал прежде. Точно не так громко, откровенно, чувственно. Он как будто открывается с новой стороны, переставая сжимать клыки на горле ситуации. От просто живёт. Просто чувствует и любит. Общий оргазм подхлёстывается этим ощущением. Нежность, страсть и накатившее наслаждение, которое сносит предохранители — всё это выливается в небывалой силы вспышку, которая прошивает два тела одновременно. Разумовский сжимает каменеющие пальцы на птичьих перьях, стискивая любовника внутри себя. Влажные мышцы сокращаются на крупном члене, и подросток, выгибаясь, выплёскивается в чужую ладонь, которой Птица едва касается его органа. Он кончает без рук, и этот оргазм ощущается иначе, идёт из самых глубин тела и медленно угасает, оставляя свои отголоски в сознании. Птица приходит к финишу одновременно с ним, вцепляясь в серёжины бёдра и оставляя там синяки — повезёт, если не кровоподтёки, — но самому Разумовскому на это как-то наплевать. Он роняет голову на грудь Птице, чувствуя, как внутри растекается чужое горящее семя и как кожу щекочат взмокшие перья. Наверное, волосы их выглядят сейчас не лучше, но Серёже совершенно не хочется об этом думать. Он обнимает любовника за шею, не поднимая головы и даже не давая выйти из своего тела. Птица не возражает, — он сам в шоке от произошедшего, и только безграничные любовь и терпение не дают вытворить что-нибудь этакое. А он, можете поверить, умеет. Они сидят, сплетаясь разгорячёнными телами, не в состоянии даже подняться с импровизированого ложа. А ещё вселенная вдруг начинает странно и чуть-чуть знакомо колебаться по краям, на периферии. Цвета блёкнут, и желудок падает куда-то вниз, как в самолёте, когда тот входит в зону турбулентности. Разумовский прижимается к Птице сильнее, не упевая даже сообразить, что их ждёт. Просто срабатывает какой-то инстинкт, который заклинает: вы — одно целое. Мир сжимается до размеров крохотной точки, а затем гаснет и она.