не жди его, киса.

мои дни сочтены: я слагал твоё имя…

Чифую не спит всю ночь, чиркает вновь и вновь зажигалкой, но не прикуривается, крутит в длинных, аристократичных пальцах сигарету, смотрит на неё долго и неотрывно, но не предпринимает никаких действий. Его комната, находящаяся в полумраке, закрыта на всевозможные замки. Никого не хочется видеть. Сейчас — это единственные, оставшиеся моменты наедине с любимым человеком, умиротворённо спящим в его постели. Обнажённый Баджи, завернутый практически в одно большое буррито из одеял, выглядит обыкновенно и по-родному, слишком привычно для зелёных глаз. Прошло всего лишь несколько часов с момента, как они вернулись распаленные и разгоряченные из кабинета лидера, снова впопыхах раздевая друг друга и вновь одаривая возлюбленного лаской, заботой и неприсущей никому из них нежностью, сразу же переходящей на излюбленную грубость. Чифую смотрит на сонное лицо Эда, а у самого спирает дыхание. Боже, он такой красивый. Лидер слышит каждый шорох по ту сторону двери, улавливает чутким слухом недовольное ворчание жалких собачонок из Бонтена, просящих помощи лидера, из-за каких-то назревших неприятностей в банде. Но чужие слова уходят в никуда, Чифую ничего не делает: всё так же сидит на полу, смотрит либо в огромное панорамное окно, либо на спящего Баджи, крутит сигарету в пальцах и почти бесшумно чиркает зажигалкой, слушая тихое сопение Эда. У него внутри случился огромный переворот. Тот смерч, созданный им же самим, смел всё на своём пути, оставив развалины, пепел и пыль. Всё, что было дорого, стало руинами. Но его Баджи жив, чёрт возьми, он в нескольких шагах от Чифую, раз и всё — Эд будет в его объятьях, теплый, нужный и необходимый для жизни. Но лидер понимает, если даст себе такую вольность — уже не выберется. Останется там навечно. Объятья Баджи так же лечат, как и душат. Чифую запрокидывает голову, прикрыв глаза, а у самого двойственные чувства, противоречащие друг другу, растекаются по внутренностям. Старая, словно восставшая из пепла любовь и дикая злоба вперемешку с отравляющей обидой. Как ему жить с этим? Как ему жить с этими чувствами, которые только и делают, что подкидывают его вверх, а после ударяют о землю с глухим, но мощным стуком?.. Мацуно не знает ответа на собственные вопросы. Чифую понимает, что ему нужно выйти из своего панциря, выбраться наружу, карабкаться вверх, продолжать жить с вывернутыми — из-за страха — наизнанку органами, оголёнными подобно нервам чувствами, с раненой и изуродованной душой. Но это так тяжело — пересилить собственную любовь, злобную термоядерную обиду на себя же, встать на дрожащих ногах и выкинуть восвояси эту грёбаную черно-золотистую зажигалку, собраться с силами и показать всю свою ядовито-елейную хладнокровность, что была стерта с лица, насильно замененная грустной тонкой линией губ. Он уже ошибся, терять больше нечего. Баджи он уже давно потерял. Правда же?.. Чифую сидит пару минут, смотря на красивый рассвет, на яркие, но при этом нежные оттенки розового, жёлтого, оранжевого, на светлые бело-голубые плывущие облака, превращающиеся в разнообразные формы, в которых видится плавающая в бескрайнем небосводе рыбка, парящая в воздухе птица, свободолюбивая и гордая, прыгающий в нетерпении зайчик и прекрасная длинноногая лошадь, скорее всего, с белоснежной гривой. Чифую смотрит на них и чувствует жрущую зависть — ему так сильно хочется стать этой необъятной белой подушкой, плыть по течению, следовать направлению дующего ветра, ни о чём не размышлять, ни о чём не переживать. Не вспоминать прошлое, не знать настоящее, не думать о будущем. У него ничего не выходит. Он поднимается нехотя на затекшие ноги, чувствует иголочки в ступнях, морщится от надоедливого некомфортного ощущения, а после оставляет нетронутую пачку сигарет и свою подругу — зажигалку на тумбочке, следом — щёлкает замком, открывая дверь, стараясь много не смотреть на спящего парня, слишком больно каждый взгляд на него отдаётся в груди. Растекается раскалённым металлом, неприятно и раздражающе. На часах показывается всего лишь четыре с половиной утра, но люди уже стоят на ногах, бегая и выполняя поручения на этот день. Ведь чем раньше начнёшь — тем раньше освободишься. И не получишь пиздов. Чифую направляется в белоснежную ванную комнату, запирая дверь щеколдой, стягивает растянутую черную майку с широкими шортами и критично осматривает собственное тело. Он красив — Мацуно это знает. Подтянут, хорош собою, не слишком накачен, потому что его тело на это физически не способно; мраморная кожа похожа на красивую блестящую на свету кокосовую конфетку, которую так и хочется попробовать, лизнуть, ощутить и сравнить ожидание и реальность. Но есть в нём то, о чём не знает никто — шрамы и глубокие порезы, давно затянувшиеся и ставшие белыми полосами суровой реальности. Красив и уродлив одновременно. Холодный душ не бодрит, но мысли распутываются, переставая наседать на больной мозг, дышится немного легче, но не настолько, чтобы перестать внутренне задыхаться. Ледяная вода немного освежает спустя несколько прошедших минут, поэтому Чифую медленно и лениво вытирается полотенцем, оставляя на коже редкие капли, ведь они всё равно высохнут. На это его Баджи бы сказал: «Зачем тогда жить, если всё равно умрешь?» И Чифую не поспорил бы с ним. …действительно, зачем?.. Чифую, не сумев справиться с сердцем, возвращается в постель к Баджи, и его тело сразу же обхватывают чужие руки, словно только его и ждали, притягивают к себе ближе, прижимаются вплотную и шумно дышат в макушку, пытаясь вдохнуть любимого запаха как можно больше. Чифую от этого становится ещё больней. А измотанное сознание начинает издеваться над собственным хозяином. Чифую говорит себе, что полежит ещё минуток пять в родных руках, на крепкой груди, уткнувшись мокрым носом в ямку между ключиц, и непременно встанет, затем — уйдёт из жизни Кейсуке. Ровно пять минут, пожалуйста. Большего он не посмеет попросить. Боже, он так сильно не хочет с ним прощаться в который уже раз. И память, давно ставшая его палачом, подкидывает ненавистные воспоминания: как Баджи в тот вечер от него ушёл, ни сказав ни слова. Сам понимает, что лучше бы его капитан кричал, бил и его, и мебель, и посуду, и стены. Но только не молча смотрел с презрением и непониманием, выдавая все свои израненные чувства; как ему было плохо, просто реально невыносимо находиться в этих четырех стенах, разрушать всё, что было дорого, а после сжиматься в углу и прижимать к груди колени, от всей души желая спрятаться от давящих стен, от мыслей, жрущих его без передышки, жгучей вины перед каждым дорогим ему человеком; как курил эти ненавистные ментоловые сигареты, забытые Баджи на прикроватном столике; как брал в руки самую любимую фотографию Баджи из его детства, где были запечатлены мини-Кенчик, мини-Майки и сам мини-Эд; как он думал, что всё — это его, Чифую, конечная остановка. Та ночь была одна из самых омерзительных, что были в жизни Чифую. И он ни капли не преувеличивает: «Баджи смотрел на него непроницаемо и нечитаемо, скользил пустым взглядом по худому телу, скрытому под его же белой рубашкой, доходящей до середины искусанного его же клыками мягкого бедра, не слушал чужие оправдания, не слышал никаких просьб и жалостливой мольбы — остановиться, выслушать и простить, потому что Чифую действительно жаль. Эд отбросил тонкую руку от себя, а потом ушёл, громко хлопая дверью. Чифую уже не мог своё тело остановить. Всё, чёрт возьми, просто закончилось, будто это было мимолётным, спонтанным желанием двух людей?! Разве их отношения — обычная вспыхнувшая огнём спичка, конец которой всем был известен, кроме них самих?! Чифую чувствовал себя отвратительно, ему хотелось кричать, и он кричал в голос, скулил подстреленным раненым зверем, рвал голосовые связки, срываясь на всё, что попадало под руку. Мацуно вышел тогда в коридор, закрывая плотно дверь в их спальню. Она останется нетронута, думал Чифую про себя, если хоть что-то там будет не на своём месте — их отношения уже не спасти. Хрупкая ваза, стоящая на тумбе, разбилась вдребезги, как и чужие надежды на то, что Баджи простит и примет его таким, какой он есть на самом деле — сломанного, неправильного, восстановлению не подлежащего, непонятого другими. Удушающее одиночество, когда-то замененное глубокими антрацитовыми глазами и хитрым оскалом, вновь вернулось нежданным гостем в родные края. Баджи словно никогда не был рядом, никогда не принимал его, никогда не смотрел на своего зама, как на своего возлюбленного, лишь считал отбросом и изгоем общества. Сам же и понимал, что это не так. Всё как раз таки наоборот. Баджи слишком сильно любил Чифую, из-за чего и обжёгся. Да так, что даже ожог на лице Инуи — ничто, незаметное пятнышко, будто родинка под глазом. Мацуно бил ногами зеркало, оставив вторую половину нетронутой, его осколками царапал стены, херачил и по шкафчикам, вытаскивая ящики и всё из них вываливая на пол, старому комоду тоже досталось сполна, больше не пригоден. Разбрасывал одежду по темному, неосвещаемому коридору, пинал ненавистную ткань ногами и кричал. Громко и истошно. Бил кулаком вновь по зеркалу, чтобы пошли по тому те трещины, так похожие на сломанное нутро парня. Кровь капала небольшими каплями на пол, размазывалась и собиралась небольшой лужей. Чифую ломал всё. И скрипящую дверь в ванной комнате и срывал, кидая на темную плитку, шторку вместе со всем креплением, бил посуду на маленькой кухне и разрушал к херам собачьим всю технику там же, в виде тостера, микроволновки, электрического чайника, небольшого фена, одиноко брошенного под точно так же сломанным столом или то, что от него вообще осталось. На кухне остались только две еле уцелевшие табуретки и на соплях висящая лампа. Чифую не думал, что у него начнётся эта внезапная истерика, которая в конце концов привела к слезам, злости, крикам, бесшумному шепоту о том, что ему непросто тяжело — невыносимо. Звук рвущихся с диким и рваным треском надежд слишком громкий, чтобы его заглушить, чтобы его не воспринимать всерьез. Это то самое чувство, будто в тебя внутривенно закачали яд, растекающийся по венам, заставляющий тело ломаться и прогибаться под натиском проблем и накопившейся с годами вины. Воздуха же не хватало, он вокруг становился тяжелее, плотнее, невыносимее. Всё, что оставалось Чифую — задыхаться от любви, от невысказанных вслух важных слов, от яростного биения собственного кровавого куска мяса, от жалящих мыслей, от горькой вины, от термоядерной злости, от всепоглощающей любви, черт возьми. Безбожно предал сам себя. Чифую тогда смахнул на пол несколько фоторамок, в которых покорно стояли снимки бросивших его родителей и те, на которых была вся Тосва, либо они с Баджи только вдвоём. Счастливые и улыбчивые. А после двинулся в сторону разрушенной ванной комнаты, нащупывая под раковиной уже родную пачку с двумя лезвиями. Иногда ему хватало просто дотронуться до неё для того, чтобы ощутить резкий паралич хотя бы на пару секунд, а позже также быстро успокоиться и вернуть её на законное место — под раковину, но в последний раз это не сработало: он не чувствовал ровным счётом ничего, кроме слабой головной боли и жжения в глотке. Слёзы душили слишком сильно. Или же это любовь превратилась в колючую проволоку?.. Он полностью больной, Чифую чувствовал себя лучше, когда холодное остро заточенное лезвие холодило кожу, приводило мысли в порядок, а руки переставали наконец-то дрожать. Но губы сжимались всё равно, превращаясь в тонкую линию, искусанные и снова в багряной крови. Бывает, людям становится так плохо, что в конце концов внутри что-то трескается, надламывается, а после разрушается, пронизывая ужасающей, жалящей, оставляющей ожоги везде, где только можно, болью всю избитую душу. Уродует человека, что снаружи, что внутри. Чифую ощущал всем телом, фибрами души, как что-то в нём уже давно — ещё в самом начале — начало загнивать, выедая его внутренние органы, разлагаться на его изумрудных глазах, цвет которых напоминал утренний лес и скошенную траву. Он стоял перед зеркалом в их ванной комнате, смотрел на слишком худые руки с перекатывающимися под тонкой кожей мизерными, прозрачными мышцами, что крепко сдавливали белоснежную раковину до побеления костяшек. Там кожа натягивалась и начинала чуть-чуть лопаться, оставляя после себя небольшие кровавые ранки. Чифую включил ледяную воду, наблюдая за хорошей струёй около двух минут, а после уже плескал её себе в лицо. Это совсем не помогло, и он решил засунуть кое-как голову под ледяное успокоение, чувствуя неприятный холод по коже, табун мурашек, пробегающий по позвоночнику, оседая каким-то липким страхом внутри. Умывшись, Мацуно наивно подумал, что ещё немного и он сможет собрать себя воедино, ведь всё страшное уже произошло, ведь всё ещё можно изменить, но слышал только ненавистный треск… Это его душа трещала по швам — он так боялся вновь остаться совсем один. Страх привёл его к этому. Чифую так сильно хотел — и до сих пор хочет — быть любимым и необходимым Эду. Кейсуке Баджи появился в нужный момент и стал каким-то неожиданным согревающим лучиком в его жизни, в которой он, Чифую, начал приобретать смысл своего существования. Только вот то увиденное парнем разочарование в антрацитовых глазах было космическим и необъятным. Непосильным. Чифую хотелось, чтобы Баджи был рядом, в кое том веке не заставлял задыхаться от вечно заглушённых чувств, стал бы самым близким человеком, — и он ведь на самом деле стал им — ведь Мацуно никто так и не сможет понять, никто вообще-то и не знает о небольшом прошлом «хобби» Чифую — трогать подушечками пальцев остро заточенное лезвие, невесомо проводить по нему, скользя кожей по металлу, а после брать его в руку, но останавливать себя и не делать очередную ошибку, ни капли об этом не жалея. Повторяя про себя, что Баджи не должен видеть его такого изуродованного, испорченного, сломанного. Никто не увидел в нём тот надлом, ведь никто и не пытался узнать Чифую по-настоящему. Каждый верил в его натянутые улыбки, фальшивые живые эмоции. А глаз, с каждым днём всё больше стекленеющих, — не заметила ни одна живая душа. Чифую гнил всё это время изнутри, из-за чувств, пожирающих его трупы мёртвых бабочек. Снова и снова Мацуно искал спасения в своём капитане, один раз ворвавшегося в его жизнь огненным вихрем, так и не покинув чужие мысли. Прошло так много лет. Но Чифую не сумел исцелиться от недуга. Кейсуке Баджи невероятный. Чифую же, вопреки всему, продолжал дышать ради него. Чифую чувствовал, что всё: уже гниет сначала — сердце, потом — грудная клетка, следом — всё тело. Это медленное, методичное чувство сводило с ума, заставляя по ночам ворочаться на кровати в полубреду. Ему снились кошмары и ужасы, они выжигали всё светлое, а демоны со своими когтистыми лапами раздирали ещё теплую плоть, проливая багряно-бордовую кровь, он просыпался всегда с криком, всегда со слезами, никогда не высыхающими. Ему не было покоя даже в белой пустоте, там нет счастья, нет любви, нет его теплых объятий, нет искрящих глаз цвета глубокой ночи, нет потрясающих улыбок, воскрешающих и выбивающих землю из-под ног. Там ведь нет ничего, что нужно для жизни. Там нет любящего Баджи. И ему, Чифую, нет места в этой жизни. Она сама выкинула его не просто на обочину, а сразу в вырытую канаву, не позволяя вернуться назад, вернуться обратно. Старался двигаться дальше — у него ничего не выходило, не получалось встать на дрожащих ногах и идти слепо вперед за лучшей жизнью. Делая каждый раз очередную попытку и проваливаясь вновь — натягивал фальшивую маску дружелюбности, искренности и счастья, имитировал ту жизнь, которую так отчаянно желал всеми фибрами души. Играл очередную пустышку. Не настоящую, искусственную. Но в глубине всё равно осознавал, что ничего не выйдет. И в один момент что-то оборвалось внутри, и серость окутала всё вокруг. Мир стал серым, даже не чёрно-белым. Невзрачным, блеклым, тусклым, погибшим. Чифую рассматривал собственную правую руку, взглядом скользя по множественным кровавым порезам, оставленным собой же без капли сожаления или раздумий. Просто раз и всё. Чифую резал снова и снова, оставляя напоминания о безумной боли на собственных руках. У него шрамы и на бедрах, и на красивом гладком животе теперь тоже есть. Правда заключалась в том, что Чифую не хотел умирать, он всего лишь… всего лишь желал любви своего парня. Не всеобщего признания, ни популярности, ни денег, ни славы, ни хорошего отношения других людей к себе, даже возвращения родителей домой так не жаждал, а всего лишь… любви Баджи. Это ведь не так много. Ему не нужно было всё это дерьмо, только — родной человек, защитник, лучшая опора в жизни, спутник, что не дал бы окончательно сломаться… После ухода Эда Чифую просто нравилось наблюдать за тем, как лезвие аккуратно разрезало изуродованную в который раз кожу, а теплые струйки природной краски, стекавшие по мертвецки бледной коже, приносили глазам даже какую-то ненормальную абсурдную эстетику. Способ абстрагироваться от душевной боли, заменив её физической. Способ убежать от безнадежной реальности. Ему казалось, что подобными действиями из него выйдет вся гниль, мерзость, разочарование, таившееся в крови, в нём самом, будто вся боль и ненависть выйдет вместе с алой жидкостью, а лезвие бы подарило возможность избавиться и очиститься. Словно любовь испарится, словно больше никогда не вернётся. Чифую ненавидел себя. Ненавидел тяжело, крепко и иронично, и при этом — непосильно, безбожно любил. Неумение распределять собственные чувства разрывало изнутри, рвало вены иглами, перерезало нервные окончания. Душило. Любовь его душила. Количество чувств подавляло. Чем больше Чифую погружался в мысли, тем больше хотелось заставить себя исчезнуть. Мацуно думал, что без него всем станет легче, будто он бельмо на глазу, будто ошибка Вселенной, будто не в это время он должен был родиться, в какую-нибудь другую эпоху, в которой он был бы по-настоящему счастлив. А без Кейсуке Баджи есть то самое, что называют счастьем?.. Разве можно отказываться от любимых?.. Разве можно от них бежать и никогда больше не оборачиваться?.. Разве можно в себе сжечь все чувства до самого блядского основания, выжигать их алкоголем и сексом с другими, представляя только одного человека?.. Разве можно жить с тоской, разрывающей тебя изнутри?.. Разве можно усмирить сердце, что безнадежно трепещет и заходится от любви?.. Нет, чёрт возьми, он сам в это не верил. Уйти — это губами с чужими соприкоснуться и выжить; это в темноте на ощупь наткнуться на совсем чужое лицо — и остаться целым, нетронутым, покореженным внутренне, но, вопреки всему, дышащим; это не захлебнуться в своих кошмарных снах; не развалиться от легкого дуновения ветра на чужих глазах; не раздробиться при падении с неба; не разбиться и не упасть на пол стеклянными неровными острыми кусками; это чувства гниют вместе с пустыми надеждами, но ты всё равно продолжишь улыбаться; это то самое, когда война внутри человека прекращает иметь какое-либо значение, становясь обыденностью; это вырезать в себе фатализм; это на мир смотреть глазами реалиста. Он берег своё фальшивое счастье, а теперь сам себе омерзителен.»

Его любовь — крик в пустоту. И забвение неизбежно.

Чифую помнит, как сидя в ванной, хотел, чтобы Баджи вернулся. Ведь говорят: мысли материальны. Хотел, чтобы сам в ту ночь ощутил ладонями тупой удар с ноги и хлесткую пощечину от грубой ладони, отрезвляющей и выбивающей воздух из легких; чтобы от неожиданности даже слезы брызнули; чтобы антрацитовые глаза смотрели в те, что цвета красивого изумруда; в те, что напротив, а злоба на эту глупую беспечность лучшего друга тире любимого человека плескалась там, подогревалась и разливалась раскалённой лавой; чтобы лезвие выпало и с тихим звуком ударилось о белоснежный кафель; чтобы Баджи тут же придавил его ногой и пнул под ванную; чтобы его темная, тяжелая, неподъёмная аура ощущалась всем телом, каждой клеточкой, каждой молекулой, каждым атомом; чтобы не было этих шрамов, затянувшихся этими белыми полосами на его когда-то красивых руках; чтобы Баджи кричал, избил, выбил всю эту дурь из худого тела, но в конце концов обнял и дал шанс на исправление всего дерьма. Но Эд не вернулся. В ту ночь он якобы скинул своё бренное тело с моста смертников. И Чифую никогда не узнает, что Баджи хотел вернуться домой, сделав небольшую передышку. Только не успел. И тогда всё выгорело за ночи метаний на кровати, постыдных слёз и немого, кривящего губы отчаяния, безустанного шёпота о прощении, безбожного моления Всемогущему. Только Чифую давно уже в него не верит, ведь тот Господь не услышал, не спас, не уберег от этой боли. Всё выгорело, оставляя после себя серую, холодную, токсичную, термоядерную апатию. И сейчас то же самое. Он ничего не чувствует, но в груди что-то горит чёрным пламенем, заходится в бешеном ритме, слёзы высохли, мыслей нет, глаза не искрятся, в них пустота затаилась, необъятная и давящая. Внутри, по всем важным органам, скользит ледяной ветер. И Чифую выпутывается из тёплых объятий сам, отворачивается и прячет взгляд, но натыкается на зеркало, единственное висящее в этой комнате. Видит на своём, но будто чужом лице смешанные чувства, и сквозь них очевидна лишь одна — отвращение к себе же. Не наигранное, не фальшивое, чистое и прозрачное, как морское дно, где живут раки да моллюски. Чифую медленно одевается в вещи Кейсуке, всё ещё избегая спящего парня глазами. И оставляет после себя лишь одну единственную записку:

«Счастливый конец?.. Не жди его, киса. Давай встретимся там, где твоим миром стану я, а моим миром… станешь ты, Баджи.»

Чифую больше ничего не чувствует. Он устал так жить. Степень разъёбанности достигла девятого порога из девяти.

«спаси себя от ада…»

⌐╦╦═─

Баджи просыпается с криком, резко и внезапно. Ещё не открыв глаза, телом почувствовал отсутствие Чифую, ладонью сразу же проводит по смятым простыням, ощущая холод ткани, говорящую одно — он давно ушёл. А после видит единственную записку, и что-то в груди вновь взрывается желчной злостью. Баджи собирается слишком быстро, не запоминая собственных действий и движений, одевается так, как бы сказал тут же закативший глаза Мицуя: ужратым в усрань бомжом. Но и это его не волнует. Да хоть голым, ему без разницы. Стыдно не будет, Баджи давно забыл, что это такое и каково оно на вкус. Ему бы главное одну слегка тупую ебучку остановить от хуйни, которую тот там себе надумал. А всё остальное пускай идёт на три всем известных буквы. Моментально спускается по лестнице, не дождавшись лифта, перепрыгивает гребаные бесконечные ступеньки, чуть не грохается и не скатывается кубарем, отталкивает мешающихся на дороге людей, так, что они встречают лицами стены, а следом — и должным образом приветствуют пол задницами.       — Смотри, блять, куда прёшь придурок!       — Нахуй пошёл, пидорас узкоглазый, я, блять, тя найду, когда кое чё закончу! Ходи и бойся, еблыга напомазанная! — кричит Эд в ответ, посылая два средних пальца уже затрясшемуся в страхе чуваку, тут же смывшемуся с поля зрения, а после вновь набирает скорость и бежит так, что позавидует любой спортсмен. Легкие горят огнём, глотку жжёт, говорила ж, блять, мама: не кури ты эти вонючие зубочистки. А Баджи вот ни хрена не слушал её! А теперь страдает. У него на повторе вопит пожарная сигнализация, горящая ярко-красным цветом, а глаза не видят ничего на дороге — ни светофоров, ни машин, ни проходящих мимо людей, смотрящих на него с непонятными насмешливыми взглядами — то ли презирают, то ли думают, а не посоветовать ли парню какую-нибудь хорошую дурку. Или он уже оттуда? Баджи всё равно. Какая к черту разница, как на него смотрят посторонние. Ему и важны-то в этой жизни только Тосва и Чифую. И оба в равной степени. И отказываться от чего-то Кейсуке Баджи не собирается. Как говорил дед Майки: «Если чё-то кому-то не нравится, шли всех нахуй, сынок. А если слова не подействуют, у тебя только один выход: с вертушки в черепушку. И не вздумай, блять, меня опозорить, щенок!» И ведь не поспоришь. Дед хуйни не скажет.

⌐╦╦═─

Чифую идёт медленно, будто пытаясь растянуть время ещё на чуть-чуть, ещё немного урвать свежего воздуха, полюбоваться солнышком, дать тёплым лучам поласкать бледное лицо с темными кругами под глазами, посмотреть на счастливых, редко пробегающих мимо детей и на немного заебанных родителей, плетущихся сзади своего дитя, на людей, спешащих куда-то по делам и не смотрящим под ноги, на красивого бездомного кота, сидящего на ветке дерева, куда-то под себя мурчащего и, несмотря ни на что, радующегося даже такой жизни. Не сдох — уже победа. Этот шерстяной комок милоты напомнил Чифую о Тосе, черном беспредельнике, бесстыжем сорванце, что подстать своему папаше — Баджи — любит царапаться и кусаться. Чифую очень скучает по нему, только эта пушистая скотина осталась в Тосве. И Мацуно надеется, что тот не сдох от голода, что о нём всё-таки кто-то позаботился. Чифую заворачивает за угол, видит те самые родные жёлтые качели, что действительно скоро развалятся, рядом — потрепанная жизнью скамейка, чуть дальше и немного левее — наполовину спиленное сверху дерево. Не чувствует, как ядовитая змея сжимает глотку, и из неё вырываются хрипы. Ему почти всё равно. Воздух тут намного чище, свободнее. Здесь всё и началось, здесь же и закончится. Он взглядом скользит по округе: всё то же самое. С годами ведь ничего и не поменялось. И это, наверное, даже к лучшему. Ностальгия — не всегда плохо, но и не всегда хорошо. Только было одно но: под наполовину спиленным деревом сидел собственной персоной Майки, глава Токийской свастики, сразу же поднявший взгляд на медленно всё ближе подходящую к нему фигуру.       — Давно не виделись, Чифую. Удивлён, что я жив?       — Нет.       — Знал и бездействовал. Почему?       — Не видел смысла, командир. — на последнем слове Сано дернулся, давно же он не слышал подобного от Чифую.       — Зачем ты попросил о встрече? Хочешь, что-то сказать, — говори.       — Мне нечего тебе сказать, командир. У меня есть только просьба. Чифую действительно нечего сказать Манджиро. Все эти оправдания, сказанные ещё больше года назад, не были услышаны, только проигнорированы, перековерканы и повернуты против него же самого. Эта вина так и будет давить, прорастать внутри ядовитым плющом, разрастаясь с каждым месяцем все больше и больше. Чифую виноват, и он это понимает и принимает. Но сказать ему всё равно нечего. Майки же в миг напрягается, понимая, к чему тот ведёт. И это явно не то, что оценил бы Кей.       — Позаботься о Баджи.       — А сам Баджи об этом знает? Командир злится всё сильней, смотря рассерженным серо-черным взглядом на друга, скользя глазами по исхудавшему телу, по искаженной осанке, по мертвецки бледному лицу, понимая, что, когда они с Доракеном и Шин-и выбрались из той ловушки, и то лучше выглядели, чем Чифую сейчас, в данный момент. Майки знает, что тот ни черта снова не рассказал Баджи, хотя прекрасно догадался о том, что Эд вернулся вместе с памятью и воспоминаниями.       — Его память вернулась. — проверка реакции.       — Знаю.       — Тогда что ты, блять, продолжаешь творить, Чифую?!       — Как ты и хотел, командир, я отпускаю его и прошу позаботиться о нём. Прошу и тебя и Тосву не дать Эду вытворять всякую херню, что-то типа: героизма в одно лицо. Вы же и так планировали его забрать, как и прибрать к рукам власть над Бонтеном. Пожалуйста, забирайте всё. Мне нет дела до них.       — Но есть до Баджи.       — Ты говорил мне, Майки, что ему будет лучше без меня. Так, в конце концов, ты оказался чертовски прав. Тогда что ты хочешь от меня услышать? Извинений? А они тебе вообще нужны, командир? Пустые слова, ничего не изменяющие в итоге. Они нихера не изменят в прошлом.       — Ты прав, извинения мне не нужны, потому что вина лежит на всех нас, Чифую. Но я жду от тебя других слов. Не «позаботься о Баджи, пожалуйста, не дай ему сдохнуть» и не «прости меня». А другие. Чифую молчит, он не понимает, что требует от него командир. И Майки это видит.       — «Помогите мне всё исправить. Мне нужна ваша помощь. Я хочу вернуться». Так сложно попросить о помощи, Чифую? Легче ведь страдать в одиночку, а потом промолчать, потому что гордость придавит горло. Тебе нужна помощь. Ты должен выздороветь. А после, когда всё пройдёт, сам должен позаботиться о Баджи, а не сваливать всю ответственность на Тосву. Ведь прекрасно знаешь, что именно этот еблоид может вытворить. Он любит тебя, Чифую. Если б не любил, давно бы скинул твой труп в канаву. Но все понимают, кроме тебя одного, что вина лежит на всех. Никто не мог предугадать, что тебя перемкнет.       — Прекрасно знаешь, как смотрят на таких, как я, после того как они возвращаются… В банду, где все знают, что этот человек их предал и чуть всё не отправил в ебеня. Всё, что так упорно строилось и создавалось.       — Никто не говорит, что будет легко. Но и никто не сказал, что ты перестал быть членом Тосвы, что ты перестал быть замом капитана первого отряда, а Баджи — самим капитаном. Никто тебя не выгонял. Эта тема даже не поднималась и не будет подниматься. Па отсидел срок, но оставался все эти годы капитаном третьего отряда. Ты часть Тосвы, Чифую. Был и будешь.       — Я-       — Стойте-етить-блять-щас сдохну! Никому не двигаться! Парни поворачивают головы, а там согнувшийся в три погибели, орущий нецензурной бранью и одетый в какие-то тряпки, как реально ужратый в усрань бомж, Кейсуке Баджи с черным котом на руках.       — Баджи, ты…       — …душа моя, прикрой ебальник. Баджи подбегает к Чифую, их губы смыкаются грубо и ни хрена не мягко и бережно, эта жертвенность в каждом действии заводит слишком сильно, до ахов и охов. Бабочки в животе взволнованно трепещут хрупкими крыльями. Чифую млеет, позволяет себя вести, касается бережно, цепляется ногтями, сжимает пальцы как коготки у кошек, совсем не больно, наоборот — слишком возбуждающе. У них выходит это не нежно и иступлено, а жадно и ненасытно, неудержимо и взахлеб. Так, что под закрытыми веками петарды взрываются красивыми фейерверками, не теми взрывами грязных, вонючих бомб, а чем-то потрясающе прекрасным. Так, что крыша едет от одного влажного, мокрого поцелуя, время теряется, мысли распутываются, голова перестает болеть, сердце ускоряет свой ритм, бьется как у загнанного кролика, только не от страха — от любви. Заходится всё теми же тройными рывками. Губы Эда — сухие и обветренные, с трещинками в уголках. Губы Чифую — искусанные и влажные, постоянно смачивающиеся от юркого языка. Они безбожно дополняют друг друга. Что-то в голове хрустнуло, из-за чего Чифую начинает кусаться в ответ, дерзко и резко, призывающе к другим действиям. Баджи напирает, заставляя Мацуно разомкнуть губы и вновь впустить чужой язык, сам Чифую немного млеет и плывет от жарких накатывающих волн экстаза, постанывает в поцелуй, в любимо-родные губы. А Майки… кривится и вопит на всю улицу.       — Вы, блять, ещё потрахайтесь при мне!       — Фу, командир, да ты оказывается тот ещё извращенец… — смеётся в голос Баджи, притягивая Чифую ближе к себе. Так, чтоб кот, недовольно сидящий, постоянно ёрзавший обожравшейся жопой (Злюка с Улыбашкой постарались) и презрительно на них смотрящий, собственно, в точности как и Майки, находился между ними. — Я тебе тут это… нашего пердушонка комнатного принёс…       — Давайте дальше сами, а я пошёл завалюсь к Кенчику. Всё-таки шесть утра, блять! Хрен ли я один страдаю.       — А как же-       — Баджи всё давно уже уладил, заместитель капитана первого отряда. Жду на собрании в восемь. Не явитесь — приду с бензопилой. Майки отворачивается и уходит в направлении дома Доракена. Командир поднимает глаза и наконец-то может спокойно улыбнуться.       — Баджи…       — Чифую, хочу лапши… гречневой. Пойдём?

— Напополам?.. — Напополам.

«эта сторона рая…»

⌐╦╦═─

Чифую несказанно счастлив. Они провели весь этот день вместе. Занимались всякой ерундой, обожрались очень острой лапшой и запили это все какой-то зеленой кислой дрянью, которую Кейсуке резко захотелось попробовать. Больше такое покупать не будут. А потом страх начал подкатывать к горлу, когда время постепенно подходило к вечеру. Собрание Токийской Свастики. Чифую было невъебически страшно увидеть реакцию друзей и остальных членов Тосвы. Эд постоянно твердил и убеждал того, что всё будет нормально, а если нет, то придется скидываться на чужие похороны, потому что Баджи не позволит и пальцем тронуть своего зама, а оскорбительных слов в его сторону в жизнь не станет терпеть. Но… Всё прошло довольно странно. Да, многие смотрели на эту парочку какими-то непонятными взглядами, но дорогие сердцу друзья… В их глазах мерцало только облегчение, какое-то вернувшееся спокойствие от того, что Чифую вернулся. Он всё-таки принёс извинения Тосве, несмотря на протесты всех капитанов и самого Майки, а после спокойно влился в обстановку. Будто никогда не уходил. Словно прошедшего года никогда и не существовало. Чифую впервые настолько сильно счастлив. По-настоящему. Он улыбается открыто и ярко, ослепляя тем самым Кейсуке, иногда забывающего о необходимости дышать. После собрания парни решили вернуться домой, в ту разъебанную квартирку. Баджи, конечно же, поворчал для виду, что придется делать капитальный ремонт, за что и получил по шее от покрасневшего из-за легкого стыда Чифую. Давно пора уже прибраться. Что прошло — то забыто.

⌐╦╦═─

Одной рукой Баджи неспешно перебирает светлые волосы Чифую, лежащего у него на груди, их тела переплетены, связаны этими самыми черно-золотыми нитями судьбы. Эд смотрит в сторону окна и спокойно дышит, слишком сильно чувствует запах возлюбленного, ощущает тепло худого тела, успокаивая нутро и приходя постепенно в норму. Чужие руки почти невесомо скользят по волосам. Казалось, там, где аккуратно проходили грубые пальцы, пучки небольшой пульсирующей боли развязывались, переставая сдавливать чугунную голову. Чифую, несмотря на свою болезнь, чувствует себя лучше, находясь в теплых, даже горячих, надёжных руках, которые могут и согреть, и влепить болезненную пощечину, привести, так сказать, в чувство.       — Спасибо, Чифую.       — За что? Баджи улыбается и, оголяя неизбежно любимые клыки, молча притягивает к себе Чифую. За всё. Им не нужно говорить это вслух, они друг друга смогут понять и без слов.

«and in the next life I will love you again…»