не жди его, киса.

«хаос чувств…»

Парни тяжело вздыхают, поднимая тусклые, уставшие взгляды, а под глазами у каждого из них залегли тёмные круги от жёсткого недосыпа. Баджи уже нутром чувствует эту бурю, давно дышащую ему в спину. Не скулит, не прячется и ощущает эту неприятную атмосферу, накрывшую весь двор мрачной грозовой тучей, что дышать тяжело становится, не вдохнуть полной грудью, ведь воздух смердит безысходностью и безвыходностью.       — Какого дьявола… Ты предал его, Мицуя? Ебаный ублюдок. — не спрашивает, утверждает и рычит сквозь плотно стиснутые зубы. Его необъятная злоба перемешивается с непониманием и несмирением. Баджи не двигается, почти перетерпев сковавшую грудь боль, молча продолжает прожигать гневным взглядом уже бывшего лидера организации, не зная, что ему делать дальше. Всем понятно — зачем и для чего они здесь. Тосва пришла за своим капитаном первого отряда, за своим другом и братом. Какое решение нужно принять?.. Остаться со своим возлюбленным и стать предателем Токийской свастики?.. Или же предать Чифую, как это сделали Такаши с Хаккаем, и утонуть, захлебнувшись слезами и кровью, потому что по-другому этого не пережить?.. Баджи знает точно — Шиба заодно с Мицу, тот не останется с тем, кого обходит стороной, смотря на него каждый раз с укором и ненавистным презрением. Да, чёрт возьми, Кейсуке всё видит и всё замечает, привычки остаются даже в беспамятстве.       — Ты помнишь нас, Баджи? — его вопросы игнорируют и задают свои собственные. Манджиро смотрит на него по-родному, но сам Кей ещё больше начинает злиться.       — Ты ведь начал всё вспоминать, я прав? — спрашивает Мицуя, смотря прямо в антрацитовые глаза, заранее зная ответ на свой вопрос. Эд хорош в актерском мастерстве, но слишком прозрачен, когда дело доходит до Чифую и его чувств. Баджи замер. Лицо его застыло, уподобившись маске и потеряв всякое выражение. Эд вдруг задрожал, и задергался уголок его тонких бледных губ, целованных самой красивой погибелью. Словно пошла трещина, расползаясь ядовито-елейной улыбкой. Он смеётся в голос. До сдирающего горло хрипа, до мучительных судорог, до сорванных связок. Согнувшись и обхватив себя руками, он трясётся от злого истеричного смеха. И с каждым звуком парни, стоящие напротив, чувствуют кожей, как внутри у друга, практически брата, что-то рвётся, безбожно рушится, бессердечно ломается и дробится, бесповоротно умирает, издавая непонятные хрипы. Сердце? Душа? Чувства? А может, всё вместе?.. Помнит каждого. И Майки, командира свастонов, и Доракена, лучшего зама, которого никем нельзя заменить, как и самого лидера Тосвы, и Шиничиро, вечно курящего старшего брата и слабого молодого мужчину к женским прелестям, и бывшего лучшего друга, ставшего предателем их семьи, — Казутору, и Пачина, отсидевшего уже свой срок за попытку убийства главы Мёбиуса, и близнецов — Улыбашку и Злюку, и присоединившихся Коко и Инуи, и Санзу, и братьев Хайтани, и Изану, даже этих уёбков — Кисаки и Ханму тоже помнит. Но внутри у него противоречие. Знает, что должен сделать. Знает, что по-другому нельзя поступить, потому что единственным предателем здесь был только его Чифую. Что делать — тут и дураку понятно. Вернуться в семью. Но… Это же Чифую… Его душа, его сердце. Баджи спрятал лицо в ладонях. Задрожал, не в силах справиться с сотрясающими тело спазмами боли. Смех? Рыдания? Безумная улыбка, оголяющая острые клыки? Без разницы. Неужели Чифую стоит всего этого?.. Предательства друзей, жгучей вины перед ними, разочарования в их глазах, укора и презрения, какой-то правильно обоснованной ненависти? Неужели один человек может значить больше, чем собственная семья, родные и близкие, светлое будущее, нарушенные свои же принципы и преданные убеждения?.. Баджи с легкостью может ответить, не задумываясь. Чифую стоит того, чтобы Кейсуке положил мир к его ногам. Он вновь заходится в беззвучном истеричном хохоте. Боль, безжалостно разрывающая нутро, не отступает, только набирает обороты. Баджи уже почти привык к этому. Легкости в теле нет, виски сильно пульсируют, а под ребрами разверзлась огромная чёрная дыра. Парни сохраняют тишину, терпеливо и сочувствующе смотрят на Баджи. Возникает неприятное, давящее молчание, оглушающее и разрезающее теплую плоть, словно полосует остро заточенным лезвием по каждому живому сердцу, а у Баджи грудь уже ходит ходуном, потому что перед глазами вновь и вновь возникает та страшная ночь, которая снится ему постоянно: тот момент, когда Эду рассказали о предательстве Чифую; когда он никому не поверил и первым делом приехал не в больницу к друзьям, а к возлюбленному; когда увидел ту сломанную куколку, сидящую на балконе и курящую его ментоловые сигареты; когда эта куколка смотрела на него никаким взглядом, сквозь Баджи, сквозь материю; когда его долго хранящаяся в глубинах сердца исповедь была услышана самим Эдом; когда своё собственное сердце, вопреки всему, всё-таки остановилось. Эд сжимает кулаки, смотря на холодный асфальт под ногами, старается дышать ровно и не впадать в бессмысленную панику, но страх перед таким их концом душит, перетягивая горло, что из него вылетают какие-то несвязные хрипы умирающего животного. Баджи чувствует, будто ему заехали ногой в солнечное сплетение, выбивая из легких весь воздух, а ноги почти и не держат, норовя упасть на землю. Тут всего два варианта: Чифую умрёт, потому что Тосва его не пощадит, как и Чёрные драконы, вернувшиеся под крыло едва выжившего Шиничиро; Чифую обо всём узнает и развернется кровавая резня между бандами. Смерти в любом случае не избежать. Кейсуке кажется, словно он сейчас душу Богу отдаст и больше не вернётся в этот мир, потому что не так страшно умереть самому — страшно хоронить своих близких, одного за другим, прощаться с ними, стоя около их могильной плиты, приносить очередной веник цветов, проливать слёзы и продолжать пытаться жить с этой болью в груди, снова чувствовать, как душа делится надвое. Одна половина сгорает заживо, оставляя после себя пепел и пыль, а другая — будто гниет изнутри, медленно и мучительно, растягивая агонию на месяцы и годы, на всю жизнь. Чертова память становится палачом собственного хозяина.       — Баджи, мы ждали этого почти год… — начал Майки, обеспокоенно смотря на друга, — Ты не представляешь, каково было нам выжидать до посинения подходящего момента… каково было Такаши и Хаккаю притворятся «своими» в Бонтен, тем более — становится действующим главой в банде и руководить всеми, идти против своих — против Тосвы. Баджи, ты должен отпустить его, мы знаем, что тебе тяжело смириться с этим, но ты должен пережить это. Начать с чистого листа с кем-то другим. Отпусти Чифую. Баджи не хочет ничего слышать. Он не понаслышке знает — каково это. Оставаться живым день за днём. День за днём проживать без Чифую. Это ни хрена не проще, чем кажется. Вопреки всему открываешь глаза ранним утром, не забывая о том, что спать лег полтора часа назад, постепенно приходя к мысли, что этого действительно мало для полного функционирования; встаешь с холодной постели, и идёшь в ванную комнату; прогреваешь кости в душе, обжигаясь водой, но не делая её прохладнее, потому что мороза в душе хватает с лихвой; смотришь в окно, на качающиеся от ветра деревья, на одинокую разъебанную наполовину детскую площадку, куда ходят ребятишки порезвиться да просто погулять, пока сам наливаешь отстойный кофе, горький и безвкусный; давишься им, но продолжаешь пить, потому что сам наказываешь себя за что-то, но за что — не понимаешь; давишься любовью, безответной и не дающей ни спать ночью, ни жить днем. Баджи знает, каково это — жить с вывернутыми наизнанку органами, с выпотрошенным нутром и оголенными подобно нервам чувствами. С пустыми надеждами, поселившимися глубоко внутри собственного сознания. Можно жить со всем, даже с дырявыми, разбитыми, расколотыми надвое, даже с теми, что превратились в простое, обычное решето. Можно. Но он не хочет к этому возвращаться. Без Чифую было никак, было невыносимо. Если сейчас он встанет на другую сторону, на которой есть семья, но нет Мацуно, это будет конец. Лучше сразу пулю в лоб словить, чем вновь так жить. Со стеклянными глазами, с натянутой улыбкой, твердя на повторе, что всё нормально, всё будет хорошо. Всё тем же выпотрошенным зверьком с огромным разрезом на месте солнечного сплетения. Баджи хочет его спасти, большего ему не нужно. Он устал. Нужно было увидеть это в нём, в Чифую Мацуно. Заметить и предотвратить это дерьмо, накапливающееся годами и вылившееся одним махом. Чифую прав, Эд не простил его за то, что он натворил с их семьей, сам тогда ушёл на негнущихся ногах и оставил любимого человека со своими убивающими мыслями. Баджи ненавидит крыс и предателей. Только если так посмотреть со всех сторон… все они — крысы и предатели. Одну из таких он даже безбожно любит. Самую опасную и свихнувшуюся, больную на голову и наполненную до краев безумием. Никто не думал, что непобедимого Майки, всеми уважаемого Шиничиро, всем известных Доракена и Баджи обманет обычный парень — правая рука капитана первого отряда. Нет ни стыда, ни унижения. Лишь презрение к себе, что слепо верили в натянутую улыбку и фальшивые слова, говорящие откровенную чушь. Эд медленно поворачивается к ржавым любимым качелям, словно лениво подходит к ним и садится, тут же немного раскачиваясь. Хочется испариться и не знать — какова будет на вкус их гниющая любовь. Оно ему не надо — правда никому не нужна. Чифую считает, что лучше жить в неведении, чем тебя разорвёт напополам истина, она не станет жалеть или беречь, смягчать удары или в щадящей форме доносить весь смысл — нет, сразу до мертвого состояния. До самого последнего вздоха. Эта правда душу ранит, и без того исполосованную болью и страданиями. Всему есть пределы, отстроенные железные рамки выносливости и терпения. Нельзя их рушить, нельзя пересекать пороги разъёбанности — потом не вернешься, не вынырнешь, утонешь и захлебнешься. Пусть останется один крохотный шанс — без него невыносимо. Чифую без него захлебнется. Кейсуке понимает, что и ему эта правда нахер не сдалась. Сейчас захлебывается только Баджи, потому что Чифую спит в их кровати, не зная о том, что его Эд вернулся.

«где неведение — блаженство…»

⌐╦╦═─

Баджи не помнит, как дошёл до организации, затем — как поднялся в комнату, где всё ещё беспокойно спал Чифую, невольно морщась и лицом утыкаясь в мягкое одеяло, полностью пропахшее Эдом. Нельзя смотреть, нельзя причинять себе ещё больше боли, уже действительно невыносимо. Поэтому Баджи выходит из единственного теплого уголка в мире. Эд не знает, в какой момент всё пошло по пизде, слетело в тартарары. У него целый убийственный коктейль из противоречащих друг другу эмоций. Придушить собственными руками Чифую, и этими же руками его защитить и от Майки, и от Тосвы с Чёрными драконами, и от всего мира. Они давят на грудину, режут своими мерзкими склизкими когтями, пытаясь пробить себе путь к одному кровяному куску, бьющемуся вопреки всему. А жаль. Наверное, было бы намного легче просто откинуться и всё, ничего из этого смрада не чувствовать, не топить себя в омуте ненависти, сожаления и горького бессилия. Баджи резко зарывается руками в собственные волосы, выдирая целый клочок, но не чувствуя боли, следом — уже через секунду несётся до выхода, ведущего к лестнице. Взбегает на один пролёт выше, на самый последний этаж, где недавно затеяли ремонт. Кейсуке дышит загнанно и рвано, воздуха совсем не хватает в легких, кожа краснеет, но холодный пот напоминает парню о том, что это полнейший тотальный пиздец. Баджи останавливается только тогда, когда за какие-то жалкие доли секунд добирается до последней двери, ведущей на крышу здания. Чёрт возьми. Только это препятствие, закрытое на ключ, мешает ему сейчас на хрен спрыгнуть и больше не возвращаться в этот ужас. Как с этим жить?.. Что ему сделать, чтобы это всё закончилось? Вопросы не дают покоя, разрушая и доламывая терпение и самоконтроль. Киса, это выдрессированное чудовище, созданное в своих корыстных целях, сгибается пополам и в бессилии своём орёт, громко и протяжно, до боли в глотке, раздирая горло, не останавливая себя от того, чтобы сбить костяшки в кровь, превратить собственные руки в фарш, в мясо, кровоточащее и омерзительное. Он бьёт со всей дури по стене, оставляя на ней мазки природной красной краски, смотрит безумным взглядом куда-то в пустоту, не понимая — чем он всё это заслужил?.. Баджи пытается бороться со всеми своими эмоциями, вновь натянуть очередную маску фальши и безразличия, холодного равнодушия ко всему, но, чёрт возьми, сейчас это просто нереально, невозможно. Кажется, его внутренний стержень дал слабину, сломался и всё, его не восстановить очередными упрашиваниями: «ну же, давай, сейчас не время, ещё немного, родной, не подводи меня, ведь я и так на грани.» И эти мысли, говорящие, нет, вопящие раненым зверем в его голове о том, что это он во всём виноват, сам непроизвольно создал для себя такие условия, в которых Кейсуке Баджи проигрывает не просто бой, а целую войну. Проигрывает счастье Чифую, проигрывает счастье своих близких, проигрывает самого себя. Киса слышит, как хлопает дверь позади, а в грудине тоже что-то хлопает, примерно похожее на звук чмокающего разрубленного мяса и костей. Нет, наверное, это всё-таки душа рвётся, взрываясь всё теми же грязными бомбами, распыляющими термоядерный, ядовитый газ. В ушах стоит звон, костяшки саднит и кровь, стекающая по кисти, нисколько не отрезвляет, неумолимо, больно. Но не из-за такого пустяка, а за семью. За его Чифую. Всё. Баджи на самом финише, где нет ничего, кроме бесконечной боли. У Чифую степень разъебанности на седьмом пороге из девяти? Поздравляю, Киса уже летит вниз, в саму бездну.

«я его разрушил тошнотворно хорошего…»

⌐╦╦═─

Баджи сидит на полу балкона, расположенного на четвертом этаже, выкуривает за каких-то жалких семьдесят пять минут всю пачку ментоловых сигарет, взятых у Чифую из кармана пальто, дымя как паровоз. Горло и носоглотку жжёт с непривычки, немного не тот эффект, но хотя бы что-то. Скоро будет рассвет. Всю ночь провёл наедине со своими мыслями. Киса закрывает глаза, запрокидывая голову, пытается дышать ровно, не срываясь на безмолвный крик. Ему кажется, что мир остановился, замер и прекратил свое движение, планета не вращается вокруг своей оси, солнце больше не светит так ярко, и все природные ядрёные краски меркнут, становясь сплошным пятном серого цвета. Непривычно черно-белого. Невыносимого дымчатого оттенка. Баджи роняет предпоследнюю сигарету на холодный бетон, пепел рассыпается на нём, разъезжаясь на частицы от легкого дуновения ветра. В голове столько много вопросов, но парень понимает — ответов на них он не найдёт в своей черепной коробке. Кто, черт возьми, над ним так сильно издевается? Судьба? Всевышний? Может, Вселенная просто хохочет над разбитым Кейсуке Баджи, талдыча одно и то же: «Заслужил, так ему и надо. Пускай изнутри сгниёт от собственной гложущей его вины», потому что… так не может быть на самом деле. Киса зарывается руками в волосы, сжимая их у корней, пытаясь оторвать голову к чертям собачьим, чтобы прекратить эту адскую агонию, когда понимаешь, что всё. Это уже ни в какие ворота не лезет, Баджи уже на той грани, когда ничего не держит, чтобы просто в ту же секунду спрыгнуть вниз с небоскреба, дабы разбиться о землю обетованную и не ходить по ней никогда более. Не видеть никого вокруг, растворится в пучине мрака и непроглядной тьмы. Не чувствовать. Не любить. Не жалеть. Слёзы не текут, их нет, он не настолько жалок и слаб, чтобы сдаваться сразу же, как только возникают трудности. Даже если они такого глобального уровня. Нет, он, мать вашу, Кейсуке Баджи, один из создателей Токийской свастики, капитан первого отряда. Не сдастся так просто, не опустит руки, понурив голову. Черт возьми, не бывать этому. Но… Слова друзей всё ещё режут слух, будто прокручиваются на повторе в мыслях: «      — Может, ты и не помнишь всего, но мы должны рассказать тебе это, Баджи, чтобы ты увидел всю картину… Шесть лет назад, ещё не вступив в Тосву и не познакомившись с тобой, Чифую неосознанно перешёл дорогу одному ублюдку из Бонтена, давно точившего зуб на моего старшего брата. Весьма банально, но такова реальность: задолжал ему крупную сумму, которой у него, конечно же, не было, чтобы расквитаться и не влезать в ещё большее дерьмище. Тот выродок предложил в обмен на прощение долга одну лишь услугу — сливать всю информацию о Шиничиро Сано, а также о Манджиро Сано, потому что единственной настоящей слабостью всеми уважаемого лидера Черных Драконов был его младший. Чифую ведь не был с нами знаком, ещё тогда даже не вступил в Тосву, потому и не понял, что совершил ошибку. Ему ничего не оставалось, кроме… как согласиться на эти условия. Наверное, мы бы все согласились на них, потому что жизнь своя дороже всяких неизвестных ему людей. Чифую несколько лет шпионил за нами, но сливал маловажную, практически, пустую информацию, видимо, всё-таки совесть взыграла в голове твоим голосом.       — Заткнись…       — А когда Шин-и наконец-то добрался и прижал того уёбка — сразу же узнал о крысе в Тосве, этим же вечером рассказав мне. На следующий день у нас с Чифую случился разговор по поводу слива инфы этому еблоиду… Не знаю, был ли я настолько холоден, безразличен к нему и равнодушен к его словам, честно, не помню, что он мне говорил и объяснял. Мне тогда было плевать на всякие оправдания. Это и моя вина, что он пришёл к этому — единственному казавшимся ему правильным — выбору. Но… несмотря на всё это совершенное им дерьмо, я не собирался отнимать у него тебя. Прекрасно видел, что ты неравнодушен к нему, а он — к тебе. Простил бы всё, да, не доверял бы ещё долго время, но оставил бы в Тосве. Не имел никакого права отнимать у него семью, а у семьи — его. Всё-таки он нам был другом, верным и честным во всём, кроме этого договора с лидером Бонтена.       — Замолчи…       — Никто из нас не заметил прогрессирующую болезнь Чифую. Совесть, вина, страхи, сомнения, чувства к тебе — всё это навалилось на него большим снежным комом. И он прекрасно осознавал, что если бы я рассказал тебе, то правда только усугубила бы ситуацию. Он боялся спасти её по-другому, потому что не знал, что было бы, если бы он попробовал и это бы не помогло. Чифую ведь всегда боялся неудачи, хоть и не говорил этого. И единственное, что могло бы, возможно, даже частично сохранить ваши отношения, — молчание. Его эгоизм, Баджи. Чифую было легче и проще быть эгоистом, чем взять на себя риск и всё равно всё потерять в итоге…       — Закрой рот!       — Майки прав, Баджи. Чифую молчал очень долго, — подал голос Доракен, — Шиничиро, Майки, Мицуя и я ждали даже слишком терпеливо, когда всё это закончится. Я и Такаши стали невольными свидетелями всего произошедшего. И когда Майки хотел просто подтолкнуть Чифую к правде, чтобы он уже наконец-то подвинул камень со своей души и рассказал обо всём тебе… Он не выдержал, видимо, в башке что-то перемкнуло, потому сразу же подумал, что мы хотим отнять у него тебя. Страх толкает людей на непростительные ошибки, Баджи.       — В начале июня прошлого года Чифую пошёл за помощью к этой мрази — Кисаки. А тому ничего не стоило подстроить ловушку, из которой мы втроём (Доракен, Шиничиро и я) еле вышли живыми, пролежали в больнице, наверное, месяца два. Ты той ночью не поверил близнецам, и направился к нему. Не знаю, о чем уж вы там разговаривали, но всё закончилось тем, что тебя выловил Тетта и подстроил твоё «самоубийство», никому ничего не сказав. Постепенно Тосва разваливалась без нас, потому что Мицуя, знавший о всех деталях и никем не замеченный, стал нашей «своеобразной крысой», а мы были вне доступа — лежали на больничных койках под присмотром знакомого Шиничиро. Чифую не дурак, он знал о нашем плане, но почему-то всё равно держал Такаши при себе, сделав ещё и вторым лидером Бонтена, практически распущенного после налёта Черных драконов. Мы же втроём были объявлены мертвецами, а Тосвой руководили близнецы, Санзу и Инуи.       — Твоя «смерть», Баджи, стала последней каплей для Чифую.       — Тосва слишком долго ждала подходящего момента для вмешательства. Мы перестанем прятаться, как крысы. Ты вернёшься с нами домой, Баджи. Это не обсуждается даже.» Баджи не помнит, что ответил им, но в итоге… Майки согласился дать ему ещё один грёбаный месяц, чтобы потянуть время для придуманного плана Шиничиро, чтобы тот сработал на все сто процентов. Чтобы ещё немного побыть с Чифую. Ему дан один чертов месяц для смирения с тем, что Баджи предаст свою любовь, сам подпишет ей смертный приговор.

⌐╦╦═─

«тяжело засыпал, а на обочине каждого сна расцветали цветы. и даже во сне я… …стирал веки глазами, будто хотел кого-то найти…»

На следующий день Мицуя и Хаккай так и не вернулись в организацию. Чифую даже и не заметил их отсутствия, ещё больше проводя времени в собственной комнате, полностью забив толстый хер на Бонтен и её псов. Ему не интересна судьба этой банды. Мацуно уже давно ничего не волнует — ни деньги, ни связи, ни подчинение этих пешек, ни власть, ни репутация, которая лежит под могильной плитой уже который год. Всё скоро закончится, он это чувствует. Дни протекали почти одинаково: утром были вместе; днём Баджи уходил за пределы территории, принадлежащей организации, всё ещё выполняя приказы лидера. Вечер проходил в своем темпе: нежные поцелуи, переходящие в соревнование по грубости укусов и по поставленным меткам, разорванная на куски одежда хозяина или самого Баджи, самовольные шлепки по уже покрасневшей коже, дерзкий шёпот на ушко и покусывание любимой мочки, страстный желанный секс, будто в последний раз, пёстрый оргазм с немым криком, вжавшиеся друг в друга тела, лежащие и переводящие дыхание на смятых простынях. Бывали и такие моменты, когда Баджи, возвращаясь с выполненным очередным приказом, подходил к той самой грани разрушительной истерики. И такие ситуации, как правило, заканчивались ненужными трупами и кроваво-багровыми разводами в когда-то белоснежной ванной комнате, когда киса смывала следы с рук, лица, шеи, выкидывая свою одежду в мусорное ведро, из-за непригодности. Иногда Баджи залезал под ледяной душ, смывая кровь со всего своего тела, подставляя голову под холодную струю воды. В такие моменты он смотрел в грязное зеркало не на своё красивое, но бесстрастное лицо, а сквозь него, сквозь материю, пространство и время, буравил взглядом собственное отражение, не осознавая мыслей, в голове вопящих о неправильности этой реальности. Чифую не отходил от него ни на шаг. Лечил в своих руках, обвивающих чужую талию со спины, пересчитывал ребра, удостоверяясь в целостности и сохранности любимого тела, целовал позвоночную косточку, шептал о том, что всё будет хорошо, что всё скоро закончится. И если бы Баджи слышал его в те моменты, а не крик обезумевшего своего же разума, то переспросил бы. Что в конце концов закончится?.. Кейсуке даже рискнул спросить Чифую об Эде.       — Какой он?.. Твой Баджи?..       — Мой Баджи всегда заплетает высокий хвост, когда дерётся. Мой Баджи всегда улыбается в любой драке, если только она не касается его друзей. Всегда скалится, оголяя клыки, ставшие одним из моих фетишей. Чертовски проницательный, красивый до чёртиков, точно видящий людей насквозь. Правду от него скрыть не получится, заметит сразу же. Эд очень медленно привыкает к людям, у него подорванное доверие к ним, но меня… Меня Баджи спас от самого себя… Тогда 6 лет назад. Кажется, у него не было должного времени ко мне привыкнуть, он просто принял некоего Чифую Мацуно, избитого пацана, пьяного и еле живого, лежащего около тех ржавых качелей, взял и сделал частью своей семьи. Они… Наша Тосва приняла меня как родного. Мой Баджи никогда никого не судит, потому что знает цену проёбов, проб и ошибок, но ненавидит, когда люди ему врут и предают его довольно хрупкое доверие. Смешно, но мой Баджи в учёбе — полный ноль, не знаю, как он вообще школу-то закончил. Помогло, наверное, только чудо. Мой Баджи очень понимающий, всегда придёт на помощь, вытащит из любой задницы. Спасти или кого-то избить — неважно, он придёт. Мой Баджи не умеет быть таким… как ты, послушным, покорным, спокойным и тихим. У него дикий нрав, не очень хороший характер, но те, кто его любят, смогли привыкнуть и к такому. Мой Баджи улыбается и смотрит на небо, когда больно. Все чувства и эмоции запирает внутри, несёт в себе, сражается с проблемами в одиночку. Возможно, я просто не хотел его разочаровывать, поэтому и старался справиться самостоятельно. Только правда заключается в том, что он каждый раз выходит победителем, потому что по-другому нельзя, не умеет. А я… проигрывал снова и снова. Мой Баджи верный и честный, преданный прежде всего Тосве, а потом уже себе. Мой Баджи знает, что нужно сделать… даже тогда, когда сам этого не особо хочет. Мой Баджи был первым человеком, которого я начал уважать. Он один такой, понимаешь?       — Ты его любишь?.. И молчание было ему ответом. Этот месяц был тяжелым. Эд как мог прогонял чертовы мысли о неизбежном конце, но всё равно чувствовал, как глотку сжимает колючая проволока, перетягивая с каждым днём всё сильнее дыхательные пути. Ему действительно хотелось просто умереть. Кейсуке Баджи или киса… Никто из них не смог подготовиться к такому. Просто нереально было убедить себя в том, что у их любви будет несчастливый конец. Никакого happy end-а. Баджи не смог отпустить Чифую. Сам же лидер считал, что Кейсуке — единственный человек, — из всех кого он знает — заслуживающий лучшей жизни, тот никогда не был шелудивым псом, пешкой или механизмом разрушения. Нет. Был только его, Чифую Мацуно, смыслом жизни. «Ты мне полезен, Баджи.»; «Киса, ты пешка, с помощью которой мы победим.» — всё это сказано было для обычного фарса, чтобы скрыть собственную любовь. Ведь нужно было красиво доиграть свою последнюю роль лидера Бонтена. Правда же заключалась в других словах: «Ты нужен мне, Баджи.» Но и они тонули в безвольном молчании. Лидер просто наблюдал со стороны, как образ кисы разрушается на его красивых зелёных глазах, цвета прекраснейшего изумруда, треснувшего прямо в середине. Чифую так долго любил Эда, что не узнать его просто не мог. Нельзя. Недостижимо. Невыполнимо. Недопустимо. Баджи весь этот прошедший месяц был сильно уязвлён, поэтому и не следил за речью, действиями, проскальзывающими на лице эмоциями и чувствами. Его Эд вернулся. Он дышит и живёт не только в воспоминаниях Чифую, это всё происходит наяву. Не иллюзия. На протяжении всего этого времени, начиная с момента, когда Мацуно забрал Баджи из лап Казуторы, и до последнего… в его голове крутилось на чертовом повторе: «Верни мне его! Верни мне моего Баджи, грёбаная сука!». Теперь их нет, этих мерзко шепчущих мыслей. Любовь внутри начала цвести, распускаться красивыми цветами, точно такими же, как и на его бледной коже приобретали фиолетовый оттенок засосы и укусы, оставленные его губами и клыками. Чифую понял всё в тот момент, когда, всё-таки заметив долгое отсутствие старого друга, узнал о предательстве Мицу и Хаккая, тут же — для проверки — отправив кису за головой бывшего лидера Бонтена. А через пару часов к нему прибежали мелкие сошки, в один голос вопящие о предательстве кисы. Не отомстил, не убил. Отпустил крысу. Чутье не обмануло. Он слишком долго этого ждал. Неизбежное пришло. Чифую не злится, он… просто счастлив, что его Баджи жив.

«исповедуйся, любовь моя?..»