Ничего нового

Перешептывания усыпляли, как вечернее пение цикад. Нежный стрекот вибрирующих мобильных улетал к потолку актового зала. «У меня в субботу ДР, собираю только самых близких. Буду рада вас видеть.» Марина озадаченно нахмурилась. С каких пор она входит в категорию «самых близких»? На субботу намечались другие планы. Вздохнув, Гордина перевела взгляд на грозно вещающую перед педсоветом Ермакову. Темно-синий клетчатый пиджак был Полине Степановне уже определенно тесноват, но пробуждал в Марине что-то типа сентиментальных воспоминаний. Именно в нем Ермакова принимала ее, молодую учительницу, на работу в гимназию одиннадцать лет назад. — Уважаемые коллеги, сколько раз вам говорить о том, что журнал должен заполняться вовремя. Не надо в конце четверти дорисовывать непонятно откуда взявшиеся оценки. Ермакова сделала паузу и воззрилась на аудиторию из-под стильных узких очков-хамелеонов. — А то потом прибегают родители с выпученными глазами и спрашивают, откуда вдруг у их сына тройка или двойка взялась. И за что учителя получают зарплату? — Да еще такую огромную, — Сергей Андреевич, недавно пришедший к ним молодой учитель физики, осклабился в ухмылке. — Тратить не успевают. Марина не стала его одергивать. Она никогда без особой нужды не рушила свой имидж молодого демократичного руководителя. Ермакова прекрасно и без нее разберется. С ее-то бесценным совковым опытом и ненавистью к выскочкам. Марина обвела глазами серовато-бледные лица учителей — заметила несколько устало-одобрительных улыбок и помрачнела. Только бы не вспыхнула бесконечная дискуссия на вечную тему. — Только не надо тут демагогию разводить, Сергей Андреевич. Получая такую же зарплату, как вы, другие успевают заполнять журнал. Это должностные обязанности, слышали о таком термине? Может, вам зачитать их? Заодно и всем, кто может быть забыл, освежим память. Полина Степановна никогда не подводила. Гитченко попытался что-то еще сказать, но его заглушил возмущенный ропот: «Сколько нам еще сидеть тут?!», «Давайте заканчивать!». Физик, заткнувшись, опустил голову. С женщинами, у которых дети в саду и муж не кормлен, любой бунт обречен на провал. Марина посмотрела на часы — почти пять. Действительно, совещание затянулось. Педсоветы всегда выжимали из нее все соки и заставляли тосковать по тем временам, когда она еще не была директором гимназии. То есть «старшим завхозом». Два года назад бывшую директрису проводили на пенсию, и Полина Степановна, отказавшись ее заменить, порекомендовала начальству кандидатуру Гординой. Что было не очень удивительно — к Марине у нее всегда было особо теплое отношение. Осецимская все еще была в сети. Наверное, ждала ответа. Отказать будет грубо. И вообще, Марина имеет полное право делать что хочет, даже если не хочет. Раз уж кое-кто считает это нормой. «Спасибо за приглашение. Буду. Где и во сколько?» Отправив, она на секунду испытала сожаление: провести субботний вечер с чужими людьми — весьма сомнительное удовольствие. Особенно если учесть, что она настраивалась на абсолютно другое. Ответ пришел незамедлительно: «В шесть. У меня на даче». Прислав адрес, Татьяна добавила: «Могу попросить брата заехать за вами». Марина приподняла бровь. До поселка ехать около часа, она точно не была готова столько времени поддерживать светскую беседу с незнакомым человеком. Такси — самый идеальный вариант. И в дороге можно помолчать, и в гостях напиться. «Спасибо, не надо, я доберусь сама». «Буду ждать». Подмигивающий смайл. Марина отправила в ответ лайк и подумала, что все же зря согласилась. Дружба с заместителем начальника департамента образования и так стала чересчур тесной. Возможно, не стоит заходить дальше. После того, как они в прошлом году пересеклись пару раз по вопросам закупок оборудования, Осецимская зачастила с «инспекциями». Марина вначале нервничала, решив, что в департаменте под нее копают, но потом сообразила, что дело не в финансовых отчетах. А вскоре формальности были отброшены. Под коньяком обнажился взгляд, откровенно скользящий по груди и плавно опускающийся к бедрам. И начались случайные прикосновения. Марину это слегка забавляло и даже немного будоражило. В одной из недавних бесед изрядно захмелевшая Осецимская вдруг произнесла: «Сильным женщинам трудно найти мужчину, который бы соответствовал… мне кажется, вы поэтому не замужем», и взглянула на нее так, словно ожидала, что Марина скажет: «Да нет, просто я лесбиянка». Но что может быть прекраснее двусмысленных намеков, особенно в условиях местных реалий? Марина ответила кручено, но достаточно понятно: «Мне кажется, на самом деле вы догадываетесь, что я не замужем по другой причине». Они обменялись улыбками, и Татьяна, как ни в чем не бывало, заговорила о том, как этой зимой в департаменте собираются решать проблемы с отоплением школ. Под певучий голос завуча начальных классов, читающей доклад о формировании познавательных универсальных учебных действий, Марина чуть не задремала. Чтобы как-то себя взбодрить, косясь на Ермакову, сидящую рядом, украдкой вошла в инсту. На единственном, по-настоящему интересовавшем ее аккаунте, обновлений не было. Она привычно пролистнула старые посты: пляжи Турции, Испании, Черногории, знакомые ей отели на фоне не менее знакомых пейзажей. И контрастом к солнечно-разноцветному — мрачное небо, местная серая набережная во время прошлогоднего ледохода. Рассматривая снимки, Марина словно заново ощущала вкус коктейлей, запах моря и шум сталкивающихся льдин. Подглядывать за собственной жизнью в чужом аккаунте было странным. Тем более, что в ее телефоне хранились такие же фото. Возможно, ей доставляло извращенное удовольствие читать восторженные комменты от всяких левых людей и вспоминать, что на самом деле происходило за кадром. А, может, ей просто нравилось мучить себя, в очередной раз осознавая, что совместных поездок и нерегулярных встреч ей недостаточно. *** — Только самых близких? — Катя по-хозяйски развалилась в директорском кресле. — Грибоедова помнишь? Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь…. Ты подумала хорошо? Марина аккуратно сложила в папку разбросанные по столу листы с докладом, она ненавидела, когда вещи лежали не на своих местах. — Не знаю я. Может быть, мне все кажется, и ей просто хочется дружить, — не удержавшись, Марина усмехнулась. — Самой смешно, да? — Катя возмущенно зашуршала фантиком найденной на столе конфеты. — Опять трогательные подарочки от Савчук? Когда ты уже скажешь ей, что не ешь сладкого? Или в ее планах довести меня до диабета? — К сожалению, в ее планах исключительно демонстрация своего обожания. А ты — collateral damage*. — Злая ты, Гордина, — Катя выбросила фантик в урну. Жуя конфету, прикрыла глаза от наслаждения. — Пипец, я голодная. Спасибо все же Савчук. Хоть какой-то толк от ее подростковой влюбленности. А с Осецимской ты все же поосторожней. Она тебе не Рита или Лена. — Ты так это сейчас произнесла… я прямо маньяком себя почувствовала, которому припоминают всех его жертв. — А они и есть жертвы. Жертвы твоего слабоволия. — Подчеркивая категоричность, Трейгер прокрутилась в кресле. Вернувшись в исходное положение, добавила: — И я не припоминаю, а напоминаю, что эта женщина бюджет распределяет. Так что будет как-то неловко, когда ты ее бросишь. Марина достала из сумки помаду. — Так, стоп, выйди из самолета. Ничего вообще еще не происходит, а ты уже паникуешь. Они медленно, но верно подбирались к корню проблемы, а пометка о назначенной через час встрече обвиняюще краснела одной всего лишь буквой в раскрытом ежедневнике. — Все непременно произойдет, Гордина, мы обе это знаем, и не изображай тут невинность. Поэтому, как старая мудрая еврейская женщина, советую сразу ей сказать, что ты не свободна. — Я свободна. — Ага, — Катя широко улыбнулась, — не скажешь, куда ты сейчас так резво собираешься? Губы подкрашиваешь сейчас для кого? — Для себя! — помада полетела в сумку. — Не смотри на меня с жалостливой укоризной, как на хронически больную. У меня следующими в расписании ужин и секс. И ничего ужасного в этом нет. Марина захлопнула ежедневник. *** — Ты не смеешь так со мной поступать! Не смеешь! Дети… Приглушенные толщей стен слова слышались как сквозь вату, но все равно разбудили. Она вылезла из-под одеяла. Босые ноги коснулись холодного линолеума, заставляя вздрогнуть от неприятного ощущения. — Причем тут дети? Не надо их втягивать. Торопясь, не стала шарить под кроватью в поисках тапок, подкралась к двери босиком. Приоткрыв ее осторожно, приложила ухо к тянущей сквозняком узкой щели. — Столько лет терпеть твою кобелиную натуру, твое вечное вранье! Ради чего? — в материнском голосе растекались слезы. — Чтобы в один прекрасный день ты просто пришел и сказал, что тебе надоело? — А тебе не надоело, Оль? Ты сама не устала от вечных скандалов? Давай сохраним хоть немного уважения… — громкий шепот звучал как-то особенно зловеще. Она вцепилась рукой в косяк, чувствуя, как покрывается гусиной кожей, то ли от холода, то ли от страха. На косяке ростомер — ее папа отмечает красным цветом, брата — синим. — Уважения?! — голос задребезжал, ударяясь об оконные стекла. — Да ты подонок! Подонок! Испугавшись, она чуть не закрыла дверь. Мать редко кричала и почти никогда не употребляла бранные слова. Пилила отца со сдержанным ехидством. — Тише! Я прошу тебя! Оля, успокойся. Давай мирно все решим. Мне тоже нелегко. Но я не могу так больше. Поверь, если бы я… — Чем она лучше меня? Ну, скажи мне чем? Тем, что моложе? Ты меня совсем… — мать оборвалась на полуслове. — Да не в ней дело, Оля. Устал я, понимаешь? Устал… Повисшее молчание внушило надежду. Может, отец сейчас просто зевнет и скажет, как обычно, когда они ругаются, что хочет спать? Щелкнула зажигалка.  — Не хочу больше тянуть. Давно уже смысла нет в такой жизни. Еще семь лет назад говорил, давай разведемся. Но ты же вместо этого… — У всех кризисы бывают. Я семью тогда сохранила ради сына. Любая женщина бы… любая бы… Раздавшиеся всхлипы перебил яростный громкий шепот: — Вместо этого ты рожать второго решила. Я говорил, одного хватит. Просил… — Дура была! Точно. Дура. И замуж когда выходила за тебя, мне говорили — не надо. Знали все вокруг, какое ты трепло… весь в долгах, бизнесмен хренов, только бабы на уме. Но я никого не слушала, любила тебя, гада! — Ну началось — поехало, — шумный вздох вместе со сквозняком, казалось, проник в щель, обдавая запахом сигарет. Ноги окончательно замерзли, но она не могла заставить себя отойти от двери. Чувствовала, как разливаемая в воздухе ненависть проникает под ребра, как просачивается в кровь злость, заражая ее отчаянием. — Лучше бы ты сдох тогда, когда тебя порезали… лучше бы тебя за долги тогда убили, в девяносто третьем. Ты же мне душу всю вымот-а-а-ал, — плач перерос в вой. Брат в кровати зашевелился, перевернулся на другой бок.  — Разбудишь детей, Оля. Перестань. — Да и пусть, пусть они проснутся и видят, как их папочка ночью, как вор, вещи собирает. Ты и про командировку врал, врал ведь? И не в первый раз… — Вот именно, Оля. Врал, придумывал… ты же все знала. Зачем тебе такой, как я? Херовый муж, так себе отец? Найдешь себе нормального мужика, ты же красивая женщина… — Не смей так с нами поступать, Серёжа. Не смей. Ты не можешь, — голос матери дрожал. — Ну чего ты, ну чего? Оленька? Таким специальным нарочито-веселым голосом папа говорил только с ней, когда он мазал ей разбитую коленку зеленкой: «Не плачь, давай подую. Не больно же, не больно. И совсем не больно!» — В сорок жизнь только начинается. Что тебе не так? Квартиру, мебель — все оставляю. Алименты буду платить нормальные. — Да подавись ты своими алиментами. Уйдешь сейчас — считай, нет у тебя детей. Ты для себя реши сразу, — вместо слез теперь злость, сухая, как горчичный порошок, который мама сыпала в носки, когда она болела. — Господи! Оля! Что за тупой шантаж? Они-то тут причем. — Не забывай, что я про твои дела мутные все знаю. Про двойную бухгалтерию и как ты списываешь налоги… мне стоит только позвонить. Приблизишься к детям — я это сделаю. В груди разрастался горячий ком, в горле пересохло от напряжения. Мама больше не плакала, говорила тихим угрожающим тоном о чем-то непонятном и от того еще более пугающем. — Совсем что ли разум потеряла?! Что ты несешь?! Что ты сейчас несешь?! Ты себя слышишь? Все только ради того, чтобы мне отомстить? Ты о них подумала? Их за что наказываешь? — теперь уже отец повышал голос. — Я их не наказываю, я их оберегаю от папаши — козла лицемерного. Вот пусть знают, что какая-то баба ему важнее семьи. — Да какой семьи, Оля? Что ты заладила «семья, семья». Мы же уже давно чужие, зачем вид делать… — Сын взрослый, он про тебя давно уже выводы сделал. Это ты малой голову задурил. «Папина принцесса»! Спросит меня утром, где папка любимый, а я так и скажу: бросил он тебя и ушел к другой тете. С ней себе родит другую принцессу. — Не жалко тебе ее? Из груди ком перебрался к горлу и вырвался мощным всхлипом. Она толкнула дверь, вырвалась из темной комнаты в ярко освещенный коридор. Споткнувшись о чемодан, стоящий на пороге кухни, бросилась к отцу, надевающему куртку. — Возьми меня с собой! Я с тобой хочу. С тобой! Из-за расплывчатой пелены слез выступило злорадно-торжествующее лицо матери. Отец шептал что-то успокаивающе-обещающее, уверенно гладил по спине, мягко пытаясь высвободиться. Вцепившись в него мертвой хваткой, она не слушала, что он говорил. Знала, что нельзя отпускать. Мать рассмеялась истерично, хрипло. Рванула ее за шиворот, завопила под треск ткани, больно царапая кожу ногтями. — Убирайся! Вон пошел, скотина! Иди к своей бабе. Она взвыла, лягнула мать по голени, забилась птицей в силках. Но та держала крепко, больно сжимая предплечье. Опустив голову, отец поспешно поднял чемоданы, звякнул ключом о столик в прихожей и тихо хлопнул дверью. — Отпусти! Я хочу к папе! Папа! — она все еще верила, что успеет догнать. Даже успела представить, как бежит вниз по заплеванным ступеням, как заскакивает в их старый зеленый «фольксваген» и сворачивается калачиком на заднем сиденье. — Ненавижу тебя! Ненавижу! Губы обожгло хлесткой пощечиной. Второй удар пришелся по левой щеке. В голове зазвенело, противно отзываясь солоноватым привкусом во рту. В голубых, заплаканных до красноты глазах матери, плескалось безжалостное остервенение. Ее впервые били — от испуга и изумления она даже не попыталась увернуться. Во дворе знакомо взревел мотор. Мать, отшатнувшись вдруг, взмахнула рукой в воздухе вхолостую, прикрыла ладонями гримасу, исказившую миловидное лицо. — Что случилось? — брат, выползший из комнаты, тер глаза, зевая. — Шум какой-то. Чего не спится вам?  — Сы-но-чек, — выдохнула мать рыдающе, сделав шаг к нему, затряслась мелкой дрожью надвигающейся истерики. Прижимая руку к горящей щеке, она выскользнула из кухни и поспешила назад в комнату, шлепая босыми ногами по ставшему нестерпимо ледяным полу.