Ничего нового

— Платье вечернее не забудь. — Зачем? — Марина с усмешкой посмотрела на взбудораженную Катю. Развалившись в кресле и потягивая «Асти», Трейгер активно «помогала» собираться. — Думаешь, в театр я не смогу заявиться в джинсах и свитере? — Какой театр? Ты еще скажи, в оперу. В кабак ты в свитере с оленями попрешься? — А что? — Марина усмехнулась, — стильный свитерок, веселая расцветочка. А главное, тепло и уютно. И к твоему подарку подходит. Она кивнула на розовые пушистые тапки с щенячьими мордами, торжественно выставленные на журнальный столик. — Не нравится мне твой сарказм, — Катя сощурилась, — с таким настроением на курсы повышения квалификации едут, а не в Москву, тусить с шикарной женщиной. Марина приподняла бровь. — Да неужели? А по-моему, у меня очень даже нормальное настроение. Особенно если учесть, что последние два часа меня в извращенной форме сношал пожарник. И ты же видела: когда он выписывал штраф, я оставалась милой и приветливой. Нудный пожилой инспектор, с красным, как у оленя Рудольфа, носом, коварно появился в школе в разгар новогоднего утренника. С явным неодобрением поглядывая на светящуюся елку, он перечислил причины возгорания легковоспламеняющихся материалов, а потом придрался к просроченному огнетушителю. Вполуха слушая страшные истории про искры от бенгальских огней, Марина и сама сгорала изнутри от собственных сомнений и переживаний. Накануне Татьяна, тактично отведя глаза, вскользь упомянула о том, что «РИО» проиграла тендер. Не стала отслеживать реакцию — интеллигентная женщина. Поборов в себе немедленную рефлекторную потребность позвонить Заславской, Марина обронила сухое: «Жаль» — и сменила тему разговора. Катя налила еще шампанского. — На, расслабься. Ты же все равно на такси. На улице противно завизжала сигнализация. Вздохнув, Марина сделала небольшой глоток. Поставив бокал на стол, раскрыла чемодан и начала складывать вещи. К горлу подкатывала глухая безысходная тоска. Злость больше не помогала держаться на плаву — она ощущала себя так, будто вот-вот расклеится, распадется на куски. — Сапоги положи, — Катя не унималась. — Те твои Джимми Чу. — На шпильках? По гололеду? — Марина невесело рассмеялась. — Ты что? Буду смотреться как конь на коньках. Это же антисекс. — Ну резину шипованную поставь, — Катя с притворной обидой надула губы. — Не хочешь выглядеть поэффектней, ну и хрен с тобой. Марина вообще не хотела быть эффектной. По сути, она бы предпочла все новогодние праздники провести в пижаме перед теликом, бездумно переключая каналы с Баскова на Киркорова. Засовывая во внутренний карман чемодана футляр с зубной щеткой, Марина обнаружила несколько евро и сложенный вчетверо лист. Развернув его, увидела фото крепостной стены и надпись «Могрен. Черногория». Непроизвольно скривившись, она отшвырнула лист в сторону. Сигнализация продолжала истерично выть. Поднявшийся ветер бросил в окно горсть ледяных градинок. — Только не вздумай отвечать, если она напишет. Катя, даже несмотря на третий бокал, не утратила зоркость и способность к молниеносной дедукции. — Не напишет, — на ходу бросила Марина, отправляясь в спальню переодеваться. — Всё кончено. Если будет повторять это чаще, то рано или поздно поверит. Она распахнула шкаф и достала из него черную рубашку и темно-серые джинсы. — Это все уже я слышала, Гордина, — Катя увязалась следом. — Поэтому и волнуюсь, что ты сорвешься и обосрешь то хорошее, что появилось в твоей жизни. — Кстати, мама вчера сказала, что ничего хорошего я не заслуживаю, — Марина стянула пиджак и начала расстегивать блузку. — И что в моей жизни происходит хаос, в который я втягиваю ни в чем не повинную женщину. — Хаос — это вообще-то основа всего. В нем зародилась жизнь. Пусть мама почитает мифы Древней Греции. И вообще, если так рассуждать, то твои мозги только к старости организуются, — Катя хмыкнула, — в стройные ряды склеротических бляшек. — Фу, — Марина рассмеялась, — прекрати. — А что? Ты наконец встретила потрясающую, самодостаточную умную женщину, самое время упорядочить свою жизнь и сделать ее более осмысленной, — Катя подошла к туалетному столику. — Духи не забудь. Марина посмотрела на полупустой флакон Диора. Восьмого марта Лиля завалилась к ней ночью пьяная в дым после корпоратива. Небрежно вручив коробку, промычала что-то невнятное и тут же улеглась спать. Марина долго не могла уснуть: в ярости слушая громкое сопение, мысленно репетировала убийственную речь. Но утром Лиля разбудила ее так, что заготовленный текст пришлось отредактировать, заменив все основные тезисы на стоны и междометия. — Куплю в Москве какие-нибудь другие. Эти надоели, — она влезла в джинсы и поспешно застегнула молнию. — Так, надо уже реально шевелиться, вдруг еще в пробке застрянем. Брошенный на кровать мобильный пропел вступительные такты классической мелодии. «Татьяна Григорьевна», — объявила Катя ухмыляясь. Осецимская сообщила, что уже приехала в аэропорт. «Не торопись, это у меня просто привычка такая, приезжать раньше, — успокоила она. — У нас есть еще почти два часа до вылета». Катя разлила остатки шампанского по бокалам. — Так, давай за то, чтобы все наши проблемы остались в старом году. И чтобы в новый мы не тащили ненужный хлам и ненужных людей. Да? В ответ Марина слабо кивнула, опрокинула в себя уже выдохшееся «Асти» и вздрогнула от внезапно раздавшегося звонка в дверь. *** Ей нравилась предновогодняя атмосфера и запах кофе в аэропортах. А еще ей нравилось, неспешно прогуливаясь, глазеть на украшенные серпантином и серебристым дождем витрины. Все казалось сказочным. И настроение было соответствующим, его не омрачала даже разболевшаяся некстати голова. Сказалась вчерашняя бессонная ночь, мысли о которой весь день вызывали блаженную улыбку. Впрочем, это мечтательно-рассеянное выражение лица у нее не исчезало уже две недели. Позавчера на аппаратном совещании она прослушала обращенный к ней вопрос. Кто-то даже после поинтересовался: «У вас случилось что-то, Татьяна Григорьевна?» Да, с ней случилось… С ней случилась Марина Гордина. Как награда за долгие годы неутихающих воспоминаний о своей запретной студенческой любви. Она и не ждала от себя такого запала, казалось, давно уже выгорела в непростом браке дотла. В витрине бутика Татьяна разглядела черничный кашемировый шарф. Цвет идеально подходил к зелено-карим глазам и каштановым волосам. Сжав в пальцах мягкую ткань, она улыбнулась девушке-консультанту в синем форменном пиджаке, похожей на стюардессу, в свободное время торгующую шмотьем в аэропорту. — Я беру. Девушка отозвалась понимающей, отнюдь не дежурной улыбкой. Будто догадалась. Татьяна представила себе, как сама неторопливо обернет в шарф Маринину хрупкую шею, и прерывисто вздохнула. В украшенном гирляндами баре с огромным Дедом Морозом у входа Татьяна заказала капучино. Поедая картонный тост, она вспомнила о потрясающем яблочном пироге Марининой мамы, который они, проголодавшись, уничтожили ночью. «Никаких угрызений совести — баланс отрицательный, мы точно потратили больше калорий», — сказала Марина, открывая пластиковую коробку. Татьяна поймала на себе чей-то взгляд и подумала, что наверняка кажется окружающим странной женщиной, которая пьет в одиночестве кофе и при этом улыбается во весь рот. *** На пороге в черном пальто нараспашку стояла Заславская. — Можно? Марина ожидала чего угодно, но не этой внезапной, слегка пугающей робости. — Проходи. — Охуеть! — Катя вкатила в прихожую застегнутый чемодан. — Я почему-то не удивлена. Здравствуй, Заславская. — Здравствуйте, — без тени улыбки произнесла Лиля. Увидев чемодан, она замерла и остановилась. — Минут на пятнадцать бы позже ты явилась, — с плохо скрываемой досадой произнесла Катя, — прямо вовремя было бы. Марин, ну что, я звоню в такси? — Не надо, я сама. Марина, как загипнотизированная, неотрывно смотрела в серые глаза, тщетно пытаясь отыскать в них привычные смешливые искры. — Понятно, — Катя, приподнявшись на носках, сняла с вешалки свою шубу и сунула ее Марине в руки, — подержи. Усевшись на стул, она принялась обувать сапоги. В абсолютной тишине негодующе вжикнула молния. Марина помогла ей надеть шубу и даже застегнуть верхнюю пуговицу. На прощание Катя обняла и, обдавая запахом шампанского, тихо произнесла: — Не проеби — это одиннадцатая заповедь. Она просто на скрижалях не поместилась, но умные люди соблюдают. — Ага, — тихо ответила Марина, чувствуя, как непростительно быстро перестает соображать. Дверь за Трейгер закрылась, а Лиля так и продолжала стоять у стены, уставившись пустым взглядом на чемодан. Из спальни раздался бодрый писк входящего. — Куда ты едешь? — голос у Лили был каким-то хриплым, словно простуженным. — В Москву. — С ней? — Да, — Марина не могла оторвать взгляда от ненакрашенных, обветренных губ. Как когда-то давно, в подсобке, когда ей мучительно хотелось поцеловать их. — Я вызываю такси, — сказала она, по-прежнему оставаясь неподвижной. Лиля нервно сглотнула. — Почему? — она сделала паузу, будто и вправду ждала, что Марина что-то ответит. Но Марина молчала, не понимая, отчего чувствует себя как школьница, которую застукали в тот самый момент, когда она попыталась сбежать с урока.  — Ну что ты молчишь? — Лилины скулы напряглись, в глазах засверкали злые огоньки. — Ты и так знаешь ответ! Я всё тебе сказала по телефону. Она зафиксировала Лилю взглядом в пространстве, понимая, что только продлевает собственную агонию. «Еще чуть-чуть, еще совсем немного, и вот уже тогда окончательно». — Нет, не всё, — с леденящим спокойствием произнесла Лиля и рывком содрала с шеи шарф. Марина почувствовала, как жар приливает к щекам. — У меня самолет. Большие электронные часы, висящие за спиной, мигали беспощадным секундомером. Она не видела их, но чувствовала, как безмолвно сменяются зеленые цифры, становясь прошлым. — Подожди, — шарф полетел на пол. — Неужели ты не понимаешь ничего?! Красное пятно на полу раздражало, отвлекая от чего-то главного, чего-то, что она должна была сказать напоследок, но никак не могла сформулировать. — Это ты не понимаешь. Я не могу так больше. Это невыносимо! — голос ее некрасиво взвизгнул в конце. В груди, мешая дышать, заворочалась тупая боль. — Думаешь, мне лучше? Думаешь, я хочу, чтоб так было? — А разве нет? Разве это не то, что тебе нравится? Никакой ответственности, никому ничего не должна, ни от кого не зависишь… Телефон в кармане Лилиного пальто истошно зачирикал, как будто целая стая горластых птиц слетелась, требуя, чтобы им накрошили хлеба. Взгляд ее сделался тяжелым и обвиняющим, точно как когда-то у Ольги Петровны. — А лучше зависеть, да? Лучше верить в то, что тебя никогда не бросят, а потом себя от пола отскребать? Вытащив мобильный, она не стала смотреть, кто звонит, просто отключила звук. — Это не зависимость, это выбор, — сделав над собой усилие, Марина усмехнулась. — Но ты перестала выбирать меня давным-давно. — Неправда. Это неправда. Ты же знаешь, что я все равно всегда… — Лиля запнулась и нервно облизала губы. — Все равно… всегда…? Где ты вообще? — Марина обвела глазами коридор. — Может, тут твои вещи стоят? Может, ты живешь со мной? Может, мы семья, и я, блядь, об этом забыла? Она ненавидела ее и себя: за все эти разбазаренные впустую годы, за ночи с другими, за притворное равнодушие, за невозможность сказать «Ты моя девочка», за то, что ни с кем ей не было так хорошо. — Вещи?! Вещи ты ищешь? Те, что в сумки аккуратно сложила и выставила сюда? — Лиля ткнула пальцем в пол. — Сюда, сука, ты их поставила. Помнишь? Ты помнишь, как это было?! В один миг — конец. Будто я и не значила ничего для тебя. — Слишком много значила, поэтому… — выдавила Марина, удивляясь отчего-то разом осипшему голосу и испарине, выступившей на лбу. — Я не изменяла тебе ни с кем… — Да пофиг мне было, всунул он уже в тебя член или нет. Я видела, что все идет к этому так или иначе. И не он, так кто-то другой был бы. Обиды, как застрявшие в ране осколки, выходили, больно царапая сердце.  — Ты накрутила сама себя! Параноик хренов! — сквозь трещину на губе выступила едва заметная капля крови. — Никого бы не было. — Знаешь, что я чувствовала тогда? Что тебе становится на меня откровенно похуй! И что ты в одном шаге от того, чтобы мне об этом сказать. Ты знаешь, как страшно осознавать, что тебя уже не любят так, как раньше? А? Да откуда тебе… И да, я отрубила… Она умолкла, чувствуя, как саднят голосовые связки. Гулкое уханье проезжающего лифта вызвало сосущее чувство под ложечкой. — Чик и ампутировала, — Лиля резко саданула ребром ладони по своему плечу. — И, наверное, сразу хорошо стало? Не страшно. Марина невольно схватилась за локоть. Горький привкус чувства вины разливался во рту. — Ты не знаешь ничего. Ты даже представить себе не можешь, чего мне это стоило. — Да, не представляю! — в прищуренных глазах появился стальной блеск. — Ты ни разу, ни одного ебаного раза мне не позвонила, не написала. Не спросила, не сдохла ли я. — А зачем? Я до весны почти через день, как ненормальная, возле универа круги наматывала, смотрела на тебя… живая, здоровая и с виду вполне счастливая. И Толик всегда рядом, не давал тебе грустить, видимо. Марину тянуло туда как магнитом, а после ей каждый раз хотелось разогнать машину и вмазаться в бетонную стену. Каждый раз она обещала себе, что больше не поедет. И каждый раз нарушала свое обещание. И наконец увидев, как Лиля берет Толика под руку, поняла, что это край, и отдала на месяц ключи от тачки Кате. Боль в груди не отпускала, держала в цепких объятиях. Красное пятно на полу, дрожа, расплывалось перед глазами. — Не давал. — Я приезжала к ресторану восьмого, в машине сидела. — Серьезно? — Лилины глаза расширились от изумления. — Ну ты же пригласила. Платье у тебя, кстати, было отстойное, — усмехнулась Марина, с ужасом осознавая, что в груди болит от нежности. Пронзительной и невыносимой нежности, с которой ей не совладать. — Охуенное платье, не гони, — зло фыркнув, Заславская процедила: — Что же ты сидела, Марина? Что же ты… — Боялась, — закончила она мысль, чувствуя, как губы начинают предательски дрожать. Оглянулась на часы, чтобы задушить в себе это горестное раскаяние, эту нежность, это нестерпимое желание прижаться. — Мне пора. Если не попадет в пробки, успеет. — Тебе с ней лучше, чем со мной? В глубине квартиры тоскливо пропищал мобильный. Марина раздраженно мотнула головой, отгоняя этот звук, как назойливую муху. — Какая разница? Ты для чего пришла? Знать, что мне хорошо с другой женщиной, слишком больно для твоего самолюбия? — Самолюбие? Ты ни хуя не понимаешь, что ли? Или делаешь вид, что не понимаешь? Нет его у меня и не было. Вот же я тут стою перед тобой и умоляю. Лиля отступила к двери. И на секунду Марина подумала, что она уйдет. Но какое-то ложно-рациональное чувство успокоило: она не подняла шарф. — Знаешь, что я хотела сказать тебе, когда шла сюда? Нет. Я вру. Знаешь, что я хочу сказать тебе всегда? — Лиля тяжело сглотнула. — Я не могу без тебя. И я пиздец как устала это отрицать! У нее был такой вид, словно сейчас на глазах у Марины она совершила харакири. И располосовав себя, вывернув внутренности наизнанку, сказала: «На, полюбуйся, это из-за тебя!» Где-то в подъезде громко хлопнула дверь. Марина почувствовала, как кровь приливает к щекам. Она не верила, вернее, она не должна была верить. Это было слишком просто и легко и походило на исполнение желания в долбаном сне. Просыпаешься и понимаешь, что ничего не реально. — Хватит! — Марина чуть не зажмурилась, страшась смотреть в полные гневного укора потемневшие глаза. Лиля шагнула к ней, сжимая кулаки, лицо ее сделалось пунцовым. — Ты сказала, что будешь любить меня всегда! Ты же обещала всегда быть со мной! Язык словно прилип к нёбу — Марина не могла произнести ни звука. Просто стояла и смотрела, как по Лилиным щекам медленно катятся слезы. — Я люблю, — устало выговорила она, едва разлепив онемевшие губы, — но… Лиля вдруг с силой схватила ее за края воротника, потянула на себя, так что рубашка угрожающе затрещала. — Ты меня поломала-а-а, слышишь? Ты меня поломала. Ты довольна? — вцепившись ей в плечи, Лиля трясла ее с такой яростью, что у Марины застучали зубы. — Довольна? Мне никто не нужен, кроме тебя. Ни сейчас, ни тогда, никто! Ты хотела это услышать? На! Слова звенели в ушах и, разбиваясь на мелкие острые куски, вонзались десятками жал. Марина не сопротивлялась. Она даже не стала бы защищаться, если бы Лиля ударила ее. — Не нужна мне эта сраная свобода… Я не могу без тебя! Не могу… Словно задохнувшись собственным криком, Лиля отпустила ее и, резко отшатнувшись, сползла по стене, закрывая лицо руками. Марина вдруг представила, как Лиля уходит, а она, оставшись одна, вызывает такси. Как приезжает в аэропорт и улыбается в ответ радостно встречающей ее Татьяне. И мир не рухнет. И солнце по-прежнему будет светить. И никто не умрет. Не умерли же в тот зимний день — семь лет назад. Марина опустилась на корточки. — Что же ты творишь? — она ткнулась губами в мокрые соленые пальцы, прикрывающие глаза. — Что же ты творишь? Им уже не вернуться в ту ночь, не отменить щелчок дверного замка, не развеять едкий сигаретный дым, в котором она оплакивала себя, сидя за кухонным столом. Она уже никогда не сможет догнать уходящую девочку с сумками. Неожиданно Лиля отняла руки от лица. — Ты останешься? Ты останешься со мной? Марину забила крупная дрожь, она заплакала, не сдерживаясь. — Какая же ты глупая, — выговорила сквозь слезы. — Как же ты меня измучила. Ничего не ответив, Лиля обняла ее. Так, словно боялась, что Марина вырвется и убежит. Откуда-то издалека, словно из другой галактики, раздался тихий звук телефона. Мгновенное острое ощущение счастья, пронзившее ее несколько секунд назад, испарилось. Она представила, как лепечет бессмысленные извинения, как печально опускаются уголки Татьяниного рта, а в изумрудных глазах появляется разочарование или, скорее, презрение, и на душе у нее стало тягостно и тревожно. — Мне надо позвонить. — Подожди, — влажно мерцающие серые глаза уставились на нее в упор. — Я люблю тебя. Она ответила: «И я тебя люблю» — и поцеловала сухие шершавые губы. Но это не помогло избавиться от ощущения опустошенности. Высвобождаясь из объятий, Марина бросила короткое: «Я скоро» — и ушла в спальню. *** Очередь перед стойкой регистрации становилась все короче. Это нервировало. Чтобы отвлечься, она отправилась в очередной круг по уже надоевшим до тошноты бутикам. Теперь запах кофе вызывал странное чувство тревоги. Она не выпускала из рук телефон, боясь пропустить звонок. Ее тянуло отправить еще одно сообщение, но не хотелось показаться назойливой. Металлический бездушный голос объявил, что регистрация на рейс номер двести шестьдесят четыре завершается. Татьяна чуть было не крикнула в ответ, что этого не может быть: «Вы только недавно начали!», но потом посмотрела на часы и поняла, что ждет в аэропорту больше часа. И в этот момент телефон в ее руках зазвонил. Она с облегчением прочла имя и улыбнулась. — Где ты? — произнесла Татьяна и посмотрела на стеклянную раздвижную дверь, раскрывшуюся как раз в этот момент, чтобы впустить в здание очередную весело галдящую толпу с чемоданами. Марина что-то ответила. Но, как назло, снова проснувшийся безжалостный голос диктора заглушил ее. — Я не слышу, — Татьяна почти бегом устремилась к выходу, ощущая, как с каждым шагом ей становится все холоднее. — Подожди! Она вышла на улицу, и тут же дыхание перехватило от морозного воздуха и от отчетливо услышанных наконец слов: — Я не приеду. Прости. Она не знала, что сказать. Леденеющими от ветра губами она прошептала: — Почему? — и подумала, что ей не следовало спрашивать. Слишком унизительно. Но она хотела исчерпать, выскрести, не оставляя ничего. — Не могу. Не могу без нее. Я попыталась, но не получается. Ты очень хорошая, ты замечательная, прекрасная женщина. И ты, ты… заслуживаешь намного лучшего. Прости меня, пожалуйста. Ничего не ответив, Татьяна отсоединилась. Опустив в урну пакет из бутика, она вернулась в здание аэропорта. *** По дороге в гостиную Лиля больно ушибла лодыжку, споткнувшись о стоящий посреди коридора чемодан. Чертыхнувшись, с ненавистью пнула его, и он повалился на пол, как поверженный противник. Из спальни раздался приглушенный голос. Лиля быстро, словно сбегая с места преступления, прошла мимо неплотно прикрытой двери, не желая слышать ни единого слова. В ушах все еще победными фанфарами звучало: «Люблю», но расслабиться не получалось: ощущение, что она нарушила некий правильный ход вещей, не покидало. В глубине души таился страх. Ей будто передали поводья несущейся упряжки лошадей и сказали: «Ну давай, посмотрим, как у тебя выйдет». А что если она облажается? Что если в итоге Марина пожалеет о том, что осталась? Что если у них опять ничего не получится? В конце концов она налила себе Джеймисона. Напялила странные розовые тапки с щенячьими мордами, которые наверняка кто-то подарил. Марина никогда бы сама такие не купила. Взяв сигарету и стакан с виски, Лиля вышла на балкон. Обида высосала все соки радости из ее жизни, стала ее частью, и теперь Заславской словно не хватало этой привычной горечи, этого злого куража. Ее обдало холодом, но свитер был достаточно теплым, чтобы она не околела сразу. В окнах магазина напротив уютно мигали огни гирлянд. Она вдруг вспомнила о том, что завтра Новый год. И о том, что вместе они последний раз встречали его восемь лет назад. Тогда она дулась на Марину из-за того, что та не захотела после двенадцати выходить на улицу взрывать петарды. Дальше в памяти — похожие одна на другую университетские вечеринки, затем — ебучие корпоративные пьянки, бессмысленная тусня с людьми, которые приходили в ее жизнь и уходили, не оставляя никакого следа. За окном в свете фонарей мелко сыпало то ли дождем, то ли снегом. В тапках ноги не мерзли, зато руки окоченели так, что она с трудом удерживала сигарету. Балконная дверь скрипнула, Лиля обернулась. Марина, в накинутой на плечи дубленке, молча подошла к ней. — Простынешь. Сухо, вяло, так, словно и не заботило ее это вовсе. Почти неощутимо, как булавкой, кольнуло ревностью: «Что ж ты так из-за нее убиваешься», а вслух произнеслось нарочито безличное: — Елку бы поставить. Марина ничего не сказала, отобрав сигарету, глубоко затянулась и, затушив в пепельнице, бросила: «Пойдем». Приставив стремянку, она указала на верхнюю антресоль: «Помнишь где» — и вышла из гостиной. Достав картонный тубус и коробку с надписью черным маркером «НГ игрушки», Лиля уселась на пол, стараясь держаться и не плакать от накатившей тоски. Лежащая перед ней скрученная елка выглядела унылой, тощей палкой, а вовсе не пушистой красавицей. Стиснув зубы, она пыталась протолкнуть в паз деталь от подставки. Ничего не получалось. Ебаный кусок пластика не впихивался. Она была конченым лузером. — Не той стороной. Марина мягко отобрала деталь из ее рук и аккуратно вставила, как надо. В молчании выпрямляя искореженные лапы, они нечаянно соприкасались пальцами. И в эти моменты по Лилиному телу пробегали мурашки. Она реагировала так, словно снова была девственницей и Марина впервые дотрагивалась до нее. Расправленная елка выглядела все еще слегка помято, но уже немного ожила. «Будто пива хлебнула с бодуна», — хотела пошутить, но сдержалась, с сарказмом подумав: «Чтобы не нарушать траур». Тишина затягивалась, становясь мучительной и зыбкой, как трясина, в которой тонули чувства и мысли, не находившие выхода. Лиля осторожно достала из коробки маленького стеклянного снеговика с белой крошкой внутри. Маринина любимая игрушка из детства, которую Гордина принесла от родителей перед первым их совместным Новым годом. Взболтав снеговика, подняла, посмотрела на свет на бушующую внутри вьюгу. — Как у нас сейчас, да? — краешек Марининого рта почти незаметно пополз вверх, намечая пунктиром улыбку. — Как у нас, — Лиля умиротворенно вздохнула и повесила снеговика на елку. *** В автобусах ее укачивало. Поэтому обычно она садилась вперед и смотрела только прямо перед собой. Так учила мама. Но сейчас она ехала одна и сидела на заднем ряду. Возвращалась домой и придумывала очередную ложь. Проще всего сказать, что зависла в библиотеке, писала доклад про земноводных. Не говорить же, что соскучилась по папе и что решила приехать к нему за город без предупреждения — сделать сюрприз. И что хотя он улыбался, она чувствовала, что он ей не рад. А его Света вела себя так, словно Лиля — пустое место. Весь час втыкала в «Тетрис», и когда отец попросил дать Лиле поиграть, скривилась и протянула его с надувшейся физиономией ребенка, которого взрослые заставляют делиться игрушками. Лиля повертела «Тетрис» в руках и через секунду вернула со словами: «Большое спасибо». Передняя дверь с шипением раскрылась, и в автобус вошли две девушки. Одна из них что-то сказала, а вторая расхохоталась. Лиля с раздражением поморщилась, тошнота подкатила к горлу. Девушки стояли к ней спиной, передавая деньги за проезд водителю. А потом та, что смеялась, повернулась, и она узнала в ней Марину, которая два года назад приходила к ним домой. Она изменила прическу, перекрасилась в черный. И вообще стала выглядеть как-то иначе. Лиля еще не поняла: лучше или хуже. Их взгляды не встречались, хотя Лиля смотрела в упор. Она ведь вспоминала ее. Даже спросила как-то раз о ней у Лёни. Он, поморщившись, ответил: «И нафига она тебе?» А его противная Оля, которая практически к ним переселилась, рассмеялась своим противным тонким смехом. Лучше бы он встречался с Мариной. Лиля иногда почему-то представляла себе, как гуляет с ней по парку. Как Марина сажает ее на колени и заплетает ее волосы. От этой мысли становилось тепло и даже немного щекотно. И вот теперь Марина стояла всего в нескольких метрах, и можно было бы подойти и поздороваться. Лиля мысленно представила, что могла бы сказать: «Привет. Узнаешь?» — или может быть: «Марина, привет. Я Лиля Заславская, сестра Лёни». Но все эти фразы казались одинаково глупыми. Она лихорадочно перебирала варианты, от волнения даже позабыв о тошноте. Марина по-прежнему смотрела мимо. Она слушала свою подругу и улыбалась. Открытой искренней улыбкой, от которой ее лицо словно светлело и становилось еще красивее. На остановке Марина и ее спутница вышли. Еще несколько мгновений Лиля видела ее силуэт через пыльное стекло, а потом автобус тронулся с места. Она глубоко вздохнула, чтобы, наполнив воздухом легкие, избавиться от внезапно охватившего ее ощущения пустоты. Если она еще когда-нибудь встретит ее, то непременно подойдет и скажет: «Привет. Ставлю сотку на то, что ты не вспомнишь, кто я».