Философия, любовь и сигареты

Дазай смотрит, как медленно тлеет сигарета в изящных пальцах, наблюдает, как из блеклых губ вылетают тонкие струи дыма и, минуя рыжие пряди, поднимаются к потолку — Чуя поленился даже подойти к форточке, чтобы закурить, — впрочем, здесь ему всегда было от души плевать на правила приличия. Осаму очерчивает взглядом чуть пухлые щёки, грубую от многочисленных шрамов и синяков кожу шеи, спускается к белым ключицам, добирается до впалого живота с едва заметно просвечивающими мышцами пресса над ним — слишком уж едва для одного из лучших бойцов Мафии, — хмыкает он про себя. Он смотрит на Чую, вернувшись к его безучастному лицу, и останавливается на задумчиво вперившихся в потолок голубых глазах — и где только романтики высматривали в них океан или осеннее небо? Обычные ничем не примечательные грязные октябрьские лужи, в которых противно хлюпают ботинки, чтобы к вечеру непременно расклеиться. Дазаю бы самому в пору расклеиться от двух этих портовых луж, если бы он вообще был склеен когда-то. Но Осаму уже родился смятым, порванным, с присобаченными кое-как друг к другу частями — дефектным, одним словом. И никаким лужам не было под силу эти дефекты ни исправить, ни испортить. Куда уж хуже? Дазай смотрит и думает. Думает о том, как так получилось, что он вот уже который рассвет встречает с врагом, вот так вот лёжа на одной кровати, глядя кто в потолок, а кто в чужие глаза — прямо в душу. Дазай удивляется, как они — некогда сильнейший дуэт — вообще докатились до звания врагов? Он думает о том, до чего же смешно в их ситуации звучит слово «враг», думает, как же наивны понятия свет и тьма, добро и зло, думает о сером — том самом промежутке меж чёрным и белым, в котором застряли они все и целый мир; думает о жизни, смерти — на последнем, конечно, притормаживает и думает тщательнее — наслаждается мечтами и образами, в которых он хоть где-то счастлив. Думает о смысле, мотиве, судьбе, предначертании и в конце концов останавливается на человеке — том самом воплощении всех его странных предметов размышлений. А человек этот лежит, раскинув руки, задумчиво жуёт кончик сигареты и бездумным взглядом пялится в ржавые разводы на потолке — верно, скучает. Дазаю бы развлечь его — гость всё-таки, хоть и ночной и слишком нелеп для этого звания, — но Дазай всё думает, развлекая лишь себя. Он думает-думает, но так и не может понять — кто он ему, кто они друг другу и чувствует ли он что-нибудь к этому человеку? А чувствует ли Дазай вообще? — вопрос слишком философский и явно не для сегодняшнего утра. Сейчас хочется лишь лениво валяться вместе с лениво восходящим солнцем и такими же ленивыми размышлениями о добре и зле — это ведь легче, это тебе не рыться в собственных чувствах. Дазай думает и сам незаметно для себя приходит к слишком уж смехотворным темам — а вдруг любит? До чего же абсурдно. Настолько, что Дазай усмехается, кривя искусанные губы, — Чуя лишь на миг оборачивается, фыркает презрительно и переводит взгляд на потолок — тот уж всяко интереснее, чем глупое лицо Осаму. Если б любил, разве желал бы умереть? Но чего ещё желать человеку, как не смерти — вершины его жизни, яркой вспышки и долгожданного избавления от всех тягостей. Глупые люди в глупых бульварных романах писали, что любовь способна подарить человеку смысл жить, избавляя от жажды смерти. Осаму же мысленно писал им ответ красными чернилами на обложке: такие книги способны лишь растопить очаг, и даже не метафоричный, и тем более не в его сердце — и плевать, что настоящие очаги уже давно вышли из моды. Дазай думает снова и ловит себя на мысли: до сих пор ведь не умер, а за последние дни даже и не пытался. Хотя — Осаму как-то уж слишком истерично хмыкает — что есть дни, что есть время и что есть любовь вообще? Пожалуй, он слишком философичен для романтики и этой жизни в целом. Он смотрит снова, на мгновение выныривая из собственных мыслей и возвращаясь в настоящее (а что есть настоящее?). Чуя дремлет: голая грудь мерно вздымается, ресницы мелко подрагивают, выдавая бессознательное напряжение хозяина даже во сне — типичная мафиозная привычка; рот чуть приоткрыт, рыжая прядка подлетает и снова опускается на пухлые губы в такт дыханию, по щеке тонкой струйкой стекает густая слюна — до чего ж забавный. И Осаму тихо смеётся, прикрывшись костлявым кулачком — ну точно маленький ребёнок в теле взрослого. Он смеётся тихо, затем громче, а вскоре уже и вовсе истерично хохочет во весь голос, задрав голову к потолку и даже не пытаясь смахивать выступившие в уголках опухших глаз слёзы. Разбуженный Чуя смотрит осуждающе и капельку разозлённо — вот-вот из-за этой капельки вдарит ему как следует. Накахара глядит явно недовольно, но слишком уж буднично — видно, привык к тому, что спит с психом в одной постели. А псих вдруг заканчивает смеяться так же резко, как начинал, смотрит на Чую так серьёзно-пронзительно, точно разглядывает не его глаза, а извилины усталого мозга. Чуя привыкший, Чуя бывалый и Чую не удивить никакими психами и их взглядами после всего того, что он успел повидать за долгие годы службы в Мафии. А потому Чуя не удивляется и внезапному порыву Дазая, лишь морщится недовольно, когда они стукаются зубами — и куда только летел, идиот? — и с готовностью расслабляет губы, позволяя их мять, кусать и всячески истязать — ничего, он своё ещё наистязает во время их сегодняшней рабочей встречи. Только вот мишенью будет кое-что покрупнее чужих губ. Чуя думает, как всегда, о работе, а Дазай — о чудо — уже и не думает вовсе. В голову больше не лезут ни изъезженные свет и тьма, ни потерянный смысл, ни желанная смерть. Есть только здесь и сейчас, а остальное уже и не важно. И больше даже не имеет значения, что значит это «сейчас» в концепции целой вселенной, потому что вся эта вселенная здесь, перед ним, сузилась до масштабов одного единственного человека — а большего Дазаю и не нужно.