Философия, любовь и сигареты

На пляже холодно и зябко. Дазай ёжится. Тонкая кожа, обтягивающая кости, не способна согреть, да и загореть, впрочем, тоже — он уже который день ходит всё такой же бледный, а рядом с бронзовым Чуей и вовсе белый, как молоко. Острые камни неприятно режут ноги, но Осаму терпит, недовольно шипя, и упрямо идёт к морю, а впереди — задорно улыбающийся, счастливый, светящий не хуже солнца в небе — несётся Чуя, с разбега залетая в воду и одаряя брызгами всех вокруг. Накахара заряжает ему струёй воды прямо в лицо, стоит Осаму подойти достаточно близко. Тот кривится, обиженно дует губы: — Чу-у, ну хватит, — и всё с такой же наигранной обидой брызгается в ответ. Чуя злорадно смеётся, уворачивается, посылает новые заряды. Дазай лупит бледными ладонями по воде, айкает от каждого брызга, пока в конце концов внезапно не падает неуклюже под звонкий хохот Чуи. — Так тебе, скумбрия, получай! — тот загребает ладонями воду и окатывает его макушку, так что каштановые волосы виснут некрасивыми мокрыми прядями. Дазай куксится, как маленький ребёнок, и обиженно мямлит, что ещё отомстит. Чую, конечно, веселит это невероятно, и тот смеётся, горделиво смотря на него с высока — надо же воспользоваться столь редким шансом, — пока Дазай дрожит по плечи в воде, так и не удосужившись встать. И, видит Бог (если этот лицемер, конечно, вообще существует), как же Осаму устал и дуться наигранно, и выдавливать из себя шутливую обиду, и подбирать момент, где бы упасть поудобнее, да так, чтоб этот рыжий засранец обязательно смотрел. Кажется, он и сам не прочь остановиться и явить самого себя — усталого, безразличного и уж больно скучного для этого мира и тем более для Чуи, — но слишком уж въелся в него этот образ шута, став привычным и неотделимым от самого Осаму, да и рыжик смеётся от этого так звонко и так светло улыбается — а Дазай слишком слаб, чтобы устоять. — Эй, Чу, смотри, там креветки продают! — он вскакивает и несётся из воды, прямо к ничего не подозревающему продавцу. — Дазай, ты знал, что каннибализм — это плохо? — Чуя закатывает глаза, выдыхает раздражённо, но всё же нагоняет его. — Так я же скумбрией был, — Дазай щурится хитро, лукаво улыбается, остановившись выжидающе. — Всё одно — морской гад, — Чуя, нагоняя, пихает его в плечо. — Тогда я хочу срочно познакомиться со своими сородичами поближе, — безапелляционно отвечает Дазай и, сверкая беззаботной улыбкой, хватает влажные загорелые пальцы и тащит его за собой, вприпрыжку добегая до заветного ведра варёных креветок. Чуя вырывается первые секунды, но хватка Дазая слишком цепка, так что он вскоре сдаётся и недовольно плетётся следом. И что-то так приятно согревает внутри от осознания, что захоти Чуя на самом деле — с лёгкостью бы вырвался. — Бесишь, — цедит Чуя сквозь зубы, но всё-таки улыбается уголками губ. Правда улыбка эта скорее насмешливая, но Дазаю хватает и этого, и сам он, кажется, начинает улыбаться чуточку искреннее. Осаму не знает, хочет ли он эти чёртовы креветки на самом деле, зато он уверен, что тот Дазай, которого знает Чуя, немедленно бы их заклянчил, сетуя на голод и желание перекуса, поэтому он поддаётся, позволяя шуту снова решать за него — так легче, привычнее, да и думать особо не нужно, а Осаму думать лишний раз не любит. Или это не любит тот, другой Дазай? Кажется, он совсем запутался. Но сейчас это становится не важно, потому что рука у Чуи такая тёплая, что согревает его мерзлявую кожу, и смех его приятно греет слух, да и креветки — вдруг окажутся действительно вкусными? В конце концов, ему может наконец повезти, и он ими смертельно отравится — шанс, конечно, один на миллион, но не отказываться же от такой удачи?