Философия, любовь и сигареты

Чуя сидит на гнилых досках заброшенного амбара и курит. Ещё час назад здесь была битва, оглушительно звучали выстрелы, вскрикивали и злобно ругались раненные, трещало, ломаясь, старое дерево. А теперь — тишина. Только редкое чириканье птиц за окном, далёкий шум проезжающих машин, да тихие звуки крадущихся шагов. Стоп… Чуя резко развернулся, мгновенно выкидывая на пол сигарету и одним отточенным движением вытаскивая пистолет из кобуры и за долю секунды спуская его с предохранителя. Бежевый плащ, посеревшие от грязи лоскуты бинтов, свисающие из рукавов насмешливо поднятых рук. Ну конечно это этот придурок Осаму, у кого ещё хватит наглости вот так неосторожно подкрадываться к нему из-за спины? — Я сдаюсь, господин Накахара. Стреляйте, — Дазай издевательски ухмыляется, распахивая плащ, выпячивая грудь и являя всего себя как на ладони — якобы являя. — Ты совсем из ума выжил? Ваше агентство почти час назад прямо здесь разгромил наш отряд. Так какого чёрта ты явился, — Чуя кидает на него злобный взгляд и медленно поднимается, не опуская пистолета. — Тебя мало отмутузили? Добавить ещё? — Тише-тише, чего ты как злобная собачонка? Может быть, я соскучился, — Осаму наигранно надувает губы, делая шаг навстречу Чуе. Соскучился? Ёбаный клоун. В его словаре не должно быть такого слова, как «скучать», по крайней мере, «скучать по людям». Чуя уверен, что Дазай способен только маяться от скуки и не более. Бесит. Он напрягает палец, будто надавливая чуть сильнее на курок. Ствол нацелен прямо на грудную клетку Дазая. Но Осаму на это откровенно всё равно, он даже не ведёт бровью на этот жест, нагло приближаясь ближе к Чуе. Одним резким движением он уверенно хватает Накахару за загривок и без колебания притягивает к себе, грубо целуя. Чуя рычит от такого пренебрежительного отношения, — будто он и правда какая-то бродячая собачонка, с которой можно творить, что душе угодно. Слабак. Он сильно кусает наглеца за губу, сильнее, чем обычно, и от неожиданности придурок ойкает и отстраняется. Поймав момент, Чуя хватает его за воротник, разворачивает и впечатывает в стену. Дазай лишь в первую секунду невольно жмурится от боли, и тут же на его лице расползается прежняя самодовольная ухмылка. — Настолько сильно ты по мне соскучился, Чу-уя? — он противно протягивает его имя, будто смакуя и разжёвывая. Чуе на миг кажется, что его имя будет слишком терпким, и Дазай выплюнет его с отвращением. Но Дазай лишь продолжает улыбаться и с прищуром смотреть прям в него — таким пронзительным, сверлящим взглядом, каким умеет только он. Чуя жмурится, пытаясь скрыться от этого взгляда, но кажется, что уже поздно — все его мысли, всё его существо уже прочитано и просканировано. — Ненавижу тебя, — он пытается выплюнуть эту фразу в лицо Осаму, приближаясь к нему. Но вопреки его стараниям получается лишь шёпот — и не дай бог тот, кому он предназначался, услышит в этом эротический подтекст. Чуя не отмоется от этого никогда. Накахара, продолжая держать Дазая за грудки припечатанным к стенке, наклоняется к его лицу, останавливаясь лишь в паре сантиметров. Грудная клетка Дазая вздымается, но даже так близко дыхания его он почему-то не слышит, будто его и нет, а тот лишь притворяется живым дышащим человеком. Притворяется, как и везде. Чуя внимательно смотрит в ненавистные тёмные глаза. Смотрит с презрением — по крайней мере, он сам так надеется. Дазай не смеётся, но вот его глаза… Чуя, смотря в них, буквально слышит эту невозможную, нескончаемую насмешку. Насмешку над тем, как он вынужден смотреть на него снизу-вверх, насмешку над неудавшимся презрением в его взгляде, насмешку над ним самим. Плюнуть бы и правда ему в лицо, да вот только, Чуя боится, Дазаю это понравится. А Чуя терпеть не может делать что-то, что Дазаю нравится. И, конечно же, именно поэтому он наклоняется ещё ближе и впивается в бледные губы, лишь бы стереть эту омерзительную ухмылку с них, лишь бы закрыть глаза и не видеть этот выбешивающий насмешливый взгляд, лишь бы… лишь бы не понять, что на миг показавшиеся ему тепло и нежность на ненавистном лице — это лишь его собственные выдумки. Они целуются грубо, мстительно, ненавидя — так, как они делают это всегда. Чуя отпускает его воротник и вместо этого зарывается пальцами в отросшие волосы, тянет их назад, дёргает, очень надеясь, что Дазаю действительно больно. Они делают шаг вперёд, не отрываясь друг от друга, меняются местами, и вот уже Чую впечатывают спиной в стену. Несколько слабее, чем Дазая раннее, и практически безболезненно. Но Чуя уверен, что это из-за того, что Дазай, видно, действительно вымотался сегодня на битве, но точно не потому, что он хоть на миг подумал о его благополучии.

***

— Я пошёл было в «Люпин» после битвы, да вот одному сегодня там как-то… не так, — Дазай задумчиво перебирает его волосы, пока Чуя молчит, облокотившись головой на костлявое плечо. Спустя полчаса он снова оказывается на той же прогнившей деревяшке, в руках тлеет такая же сигарета, разве что чириканье птиц сменилось одно на другое с наступлением сумерек. Чуя курит, прикрыв глаза и ловя каждым нервным окончанием ощущения от чужих пальцев, перебирающих его локоны. Он знает, что его волосы после сегодняшнего дня все в пыли, грязи и наверняка уже разбились на жирные пряди. Знает и уже просто лениво бесится от того, что его волнует такая херня и, — тем более, — волнует, что другая, длинная костлявая херня эту херню заметит. Но бесится он, особо не вкладываясь эмоционально. Так, по привычке. Он чувствует, как плечо под его головой приподнимается время от времени, но дыхания почему-то всё ещё не слышит. А может, Чуя настолько привык к нему, настолько слился с этим ненормальным, что попросту перестал слышать и замечать его дыхание? Какая же чушь порой приходит в голову. Особенно рядом с ним. Дазай что-то фальшиво напевает себе под нос, Чуя молчит, в последний раз затягиваясь, мстительно тушит сигарету о чужое пальто, оставляя на нём грязное чёрное пятно. «Вот бы оставить такое же грязное прожжённое пятно и на его вонючем сердце» - промелькивает у него в мыслях. Чуя тихо хмыкает. Он и правда слишком много времени проводит с этим придурком, раз такая драматичная поэтическая чушь лезет ему в голову. Сигарета падает куда-то им под ноги, а рука, державшая её, устало опускается, приземляясь на чужое колено и чувствуя холод пальцев другой руки. Они касаются друг друга запястьем и мизинцем. Чуя чувствует это, но руку не убирает. Ненавидит себя всей душой, но не убирает. Знает, что в таком положении она скоро затечёт, что ледяные пальцы быстрее согреются от жара его ладони, чем как-то сдвинутся с места, но всё равно не убирает. А вдруг?.. Кажется, это странное вдруг происходит, сердце Чуи замирает, чувствуя шевеление руки рядом. Но холод просто пропадает — придурок поднимает руку, чтобы беззаботно почесать свежий порез на щеке. Такой бред, никакого вдруг не случается, чего только он ждал. И кто ещё из них на самом деле придурок? Но вот рука возвращается обратно и, будто случайно ошибившись парочкой сантиметров, накрывает его руку. Сначала небрежно, просто опускаясь сверху, но вот уже Дазай пропускает свои пальцы между его, слегка сжимая хватку. Чуя сгибает пальцы в ответ. Никто из них не произносит ни слова, но он почему-то чувствует, что Дазай улыбается. По всем законам логики и анатомии, Чуя определённо никак не может почувствовать это своей макушкой, задевающей его подбородок, но он точно знает, что это так. И, наверное, ему везёт, что он не может сам увидеть эту улыбку. Так можно представить, что она не насмешливая, как всегда. Можно представить, что в этот раз в ней сквозит хотя бы толика нежности. Чуя закрывает глаза, то ли воображает дальше, то ли и правда чувствует, как сжимающая его рука теплеет, ощущает, как едва заметно чужое сердце отстукивает ритм и, кажется, наконец-то слышит мерное дыхание над его ухом. Он делает непозволительное: расслабляется, растворяется в этом моменте, стараясь прочувствовать каждый миг, растянуть каждую секунду на час. Нет, не так. Он растворяется в человеке и ловит момент, пока сидящий рядом Осаму вправду кажется живым человеком.