Философия, любовь и сигареты

Дазай забирает сигарету из дрожащих пальцев, затягивается глубоко, чувствуя, как горячий дым режет больное горло. Копоть проникает в глубины лёгких, спасительный никотин всасывается в кровь, и Осаму блаженно выдыхает толстую струю дыма, чувствуя, как расслабляются усталые плечи. От зависимостей надо избавляться, они до добра не доводят. Благо зависимость у Дазая пока только к сигаретам, а такую несложно оборвать на корню. В отличие от зависимости от человека. Он затягивается снова, чувствуя горечь фильтра, и бесстрастно тушит бычок о тыльную сторону ладони. — Что ты творишь, придурок? — Чуя вырывает у него бычок и одним броском отправляет его вниз с балкона. Дазай даже не поднимает голову, чтобы проследить за полётом, — слишком он заворожен оставленным на руке серым кружком пепла, приятно пощипывающим обожжённую кожу. Чуя не может понять его больную любовь к постоянной порче собственного тела, а Дазай не находит в себе сил и желания объяснить все чудеса ощущения себя живым вместе с физической болью — и не когда тебя ранит случайный враг, а когда ты сам её контролируешь, чувствуя себя почти что хозяином собственной жизни. А ещё творцом — Дазаю нравится вырисовывать на собственном теле понятные лишь ему знаки, символы, ровные полосы шрамов и красные круги ожогов. Странно, что Чуя, неровно дышащий к татуировкам (Дазай неоднократно наблюдал и самолично ощупывал контур китайского дракона на его спине), не понимает всей красоты подобных узоров. Дазай разглядывает едва заметный ожог, надавливает пальцем, отскребает ногтем пепел, оставляя красные отметины. Чуя молча и напряжённо наблюдает за этим, с каждым движением сжимая челюсть всё сильнее, но в какой-то момент всё же не выдерживает. — Хватит! — он выхватывает его правую руку, уводя в сторону и крепко удерживая кисть — явно не собирается отпускать в ближайшее время. Дазай усмехается, с лёгким сожалением бросает взгляд на раскорябанный ожог и оборачивается на Чую. Изучает глазами нахмуренные брови и недовольно поджатые губы, бросает взгляд на прищуренные голубые глаза, а затем наклоняется к самому лицу и замирает в миллиметре от него, опаляя тёплым дыханием. Чуя едва слышно втягивает нервным рывком воздух через сжатые зубы, замирает, не понимая, что ожидать от Осаму в следующую секунду. А тот наконец наклоняется ближе, накрывая чужие губы в тягучем поцелуе. Пользуясь ослабевшей хваткой противника, он вырывает правую руку из цепкого плена и забирается под белую глаженную рубашку. Чуя дёргается, мычит в поцелуй недовольно — рука у Осаму как всегда ледяная и неприятно холодит тёплую кожу. Дазай отрывается от чужих губ и впивается в смуглую шею. Втягивает кожу, прикусывает беспощадно, слыша, как Чуя порыкивает ему в ухо — вряд ли от неземного наслаждения, — и кайфуя от свежих царапин, которые Накахара вырисовывает на его спине, изо всех сил впиваясь в неё ногтями. Дазай прикусывает чужую кожу сильнее, словно вампир, дорвавшийся до плоти, и чувствует, как та размякает под действием его зубов и слюны, становясь тягучей и мягкой, как пластилин. Кажется, потяни он её на себя — и та просто отделится от своего владельца куском плоти. Наверное, челюсти пора бы уже разомкнуть — Чуя держится на одних только остатках упрямства и гордости, чтобы его угрожающий рык не превратился в жалобный скулёж. И наслаждением здесь снова и не пахнет. Но Дазай пусть и всё ещё не зависим от людей, но по-прежнему зависим от истязаний. И если ему не дают добавить к ним частицу «само», значит, он удовлетворит эту зависимость хотя бы истязанием чужим, прикрываясь потребностью в человеческом тепле и теле. Удобно. Вот только Чую в какой-то момент становится всё-таки жаль, и Дазай наконец отпускает побагровевшую плоть, нежно целует, едва касаясь укуса губами, старается вложить в этот жест все капли раскаяния, что в нём есть. Он обволакивает Чую руками, оставляя в покое его торс и уже помятую рубашку, завлекает в мягкие объятия, утыкаясь лбом в тёплое плечо и чувствуя, как тельце в его руках бьёт мелкая дрожь. Чуя всё ещё держится из последних сил, но выдыхает настолько судорожно, что, кажется, вот-вот всё-таки всхлипнет. А Дазай сжимает его крепче, словно пытаясь этими объятиями защитить от самого себя, сглатывает неприятный металлический привкус (хотя уверен — кусал он точно не до крови) и думает, что поступает с ним слишком несправедливо. В конце концов, Чуя не должен расплачиваться за то, что с ним он так сильно желает почувствовать себя живым.