Квирелл. Отвратительная привычка выживать

Путник, незнакомый с местными обычаями, чаще всего опасается тех дверей, которые ему не распахнутся, не смотря на мольбы. Это напрасно. Отказ унижает и почти никогда не убивает. Настоящую бдительность следует обратить на дома, где тебя встретят даже слишком радушно. Хозяева таких домов уже решили, кем именно ты войдёшь под их кров — гостем, жертвой или частью их трапезы. — Из «Записок о зимних ночёвках в горах Аккадии», странствующий лекарь Эдриан Мур Стекло разбилось где-то наверху с сухим звуком, будто кто-то мял до хруста толстые ногти. Несколько крупных осколков ударились о мостовую, и затихли, подпрыгнув. Наземникус Флетчер невольно втянул голову в плечи и поспешил ускорить шаг, но в этот момент его окликнули. — Наземникус. Это было не громко. Но поэтому Флетчера кинуло в дрожь. Кричат там, где еще есть о чем спорить. Тихо зовут тогда, когда уже знают: ты обернёшься. И Флетчер обернулся. Улица казалась пустой. Точнее, она была пустынной: так бывает в густо населённых местах, из которых все живое благоразумно убралось, а мёртвое не сочло нужным шевелиться. Сырая мостовая блестела как рыбья спина. Слева тянулась стена из почерневшего кирпича с кривыми узкими окнами. Справа темнели подворотни. — Неужели заблудился? — спросил тот же голос, теперь ближе. — Или решил, что в Лютом теперь принимают ничтожеств? Из тени, в которой только что, казалось, ничего не было, отделилась фигура в чёрном балахоне. Не особенно крупная. Не слишком угрожающая. И оттого — пугающая. Наземникус с тоскливой ясностью подумал, что самые опасные вещи в его жизни почти никогда не выглядели страшными. Змея не ревёт, яд не сверкает, а долговая расписка и вовсе только пахнет чернилами. — Я... по делу, — выдавил он и сам услышал, до чего жалко это прозвучало. Человек в балахоне неторопливо двинулся вперёд. Лица его по-прежнему не было видно — только слабый отблеск влаги на ткани, где дождь успел лечь редкими пятнами. — По делу, — протянул он с каким-то ленивым, почти любопытным шипением в голосе. — Наземникус-Наземникус... А ты случайно не боишься здесь умереть? Флетчер взвизгнул раньше, чем успел это осознать, и рванул с места. В первый же миг он влетел лицом в липкую паутину, содрал её с щеки, смахнул откуда-то с виска шевелящуюся, паукообразную тварь, от чего та обиженно пискнула. Флетчер проскользил по луже из липкой грязи, но чудом удержался, выругался шёпотом и понёсся дальше. Лишь позже, сбавив шаг, он понял, что ноги сами вынесли его туда, куда он и шёл изначально. Это его не утешило. Чем глубже он забирался, тем отчётливее Лютный переставал быть улицей и начинал напоминать внутренность какого-то огромного, старого и больного существа, которое давно разучилось переваривать съеденное, но по привычке продолжало заглатывать всё, что само попадало ему в пасть. Дома не казались рукотворными, они жадно наросли друг на друга слоями, пытаясь отнять друг у друга пространство. Где-то сзади хлопнула дверь. Кто-то рассмеялся — каркающе, внезапно. Из канавы тянуло тухлой водой и канализацией. На мостовой валялись мокрые перья. Дом, который искал Флетчер, появился внезапно. Его стены потемнели от пожара, однако, странным образом, были светлы ближе к входным дверям, где огонь, вероятно, решил, что внутри уже и так достаточно скверно. Над дверью алой краской было выведено: ЗОБ СМЕРТИ. Ниже, почти под самой надписью, кто-то неровно нарисовал пентаграмму. Флетчер осознал, что писали не краской. Наземникус остановился на мгновение, чтобы перевести дыхание, и в то же мгновение сзади, из темноты переулка, донеслось негромкое: — Иди-иди. Раз уж дошёл. Флетчер не стал оборачиваться. Он поспешил дернуть за сальную ручку двери и шагнул внутрь. В нос ему ударило густым, сложным, почти материальным смрадом, от которого слезились глаза. Пот, перегар, сырое мясо, старая кровь, воск, мокрая шерсть, снадобья, табак, и где-то за всем этим — гниение и ещё какой-то сладковатый запах, которого Флетчер не знал, но инстинктивно понимал: ничто из того, чему позволено оставаться под одной крышей с человеком, способно так пахнуть. Свет факелов был редким, колеблющимся, и на стенах плясали нечеткие тени. Углы прятались в темноте, по столам ползали липкие блики, а расстояния между вещами то удлинялись, то укорачивалось. Рядом со входом, развалившись на стуле, сидел огромный мужчина с огромным ожогом на пол лица. На месте правого глаза у него темнел костяной нарост. Единственный уцелевший ус, роскошный, почти театральный, вызывал странное беспокойство. Когда Флетчер вошёл, мужчина медленно ухмыльнулся, и золото во рту тускло блеснуло в факельном свете. В дальнем углу сидела пара в плотных балахонах, из-под ткани были видны только глаза — светлые, почти алые, голодные и спокойные. Наземникус тут же отвёл взгляд. Он знал этот взгляд. Так смотрят на еду. Чуть ближе к центру, за отдельным столом, сидела девочка лет десяти. Маленькая, аккуратная, в светлом платье, абсолютно чистом на фоне всего остального. Она рассеянно улыбалась, глядя куда-то в пустоту. Её глаза были идеально круглыми, блестящими и неподвижными. Флетчер откуда-то знал, что она смотрит на него, хотя ее шейный шарнир и оставался неподвижным. И вдруг Наземникус увидел того, к кому пришёл. Тощий бледный маг в чёрной мантии сидел почти у самой стойки, будто бы на равном расстоянии и от выхода, и от бара, и от любой возможной неприятности. Перед ним стоял низкий стакан с огневиски. Вокруг мага оставалось пустое пространство — не очень большое, но достаточное, чтобы никто случайно не задел его локтем, полой мантии или неудачной мыслью. Флетчер осознал, что пустота вокруг мага — спонтанна. Она возникла сама собой, как что-то естественное. Человек не выглядел грозно. Ни шрамов на лице, ни показной жестокости, ни той агрессивной распущенности, которой кичатся мелкие подонки. Он выглядел нормально. Пугающе нормально. — Это вы, — выдохнул Флетчер и сам не понял, откуда в голосе появились нотки благодарности. Вероятно, оттого, что человек в принципе склонен путать ощущение знакомости с ощущением безопасности. Популярная ошибка. Иногда смертельная. Бледный маг поднял взгляд. Глаза у него были светлые и выцветшие. Маг задержал взгляд на Флетчере на секунду дольше необходимого, словно припоминал, кто перед ним: вор, гонец, расходный материал или всё сразу. Затем едва заметно шевельнул пальцами, указывая на свободный стул рядом. Флетчер сел с такой поспешностью, словно боялся, что приглашение могут отозвать. Бармен с тяжёлым «бах» резко поставил кружку эля на прилавок, и от этого звука Наземникус дёрнулся всем телом. В этот же момент тонкие язычки пламени, дремавшие в огневиски бледного мага, вдруг потянулись к его руке, как ручные, но дурно воспитанные змеи. Тот лениво отмахнулся от них пальцами, и те вернулись обратно в стакан. — А-алкоголь не п-прогоняет д-демонов. Он п-помогает с ними жить, — слегка заикаясь, произнёс маг. Флетчер не был уверен, расслышал ли правильно, но переспрашивать он не смел. Флетчер зашарил в кармане, доставая письмо. Пергамент успел отсыреть от пота и непогоды. Наземникус торопливо попытался разгладить письмо на столе, но только смял его еще сильнее. — Это от Дамблдора, — выпалил он. Имя великого светлого мага прозвучало здесь непривычно. Будто в помойную яму бросили серебряную монету и по глазам резанул контраст между ней и всем вокруг. Бледный маг аккуратно взял письмо. Развернул. Прочёл. Тихо поставил стакан. — П-приглашение в Хогвартс, — проговорил он, будто пробуя на вкус сами слова. — На с-собеседование. На должность профессора Защиты от тё-тё...тёмных искусств. Бледный маг поднял глаза на Флетчера и внезапно произнес без заиканий: — Он уверен, что детей нужно учить убивать? Наземникус открыл рот и не сразу нашёлся, чем ответить. Что вообще следовало говорить на такое? Что времена тяжёлые? Что война кончилась? Что от победы осталось больше могил, чем смысла? Даром что одиннадцать лет назад. Но какая разница? Ведь речь идет о поколениях... Считай только что. Что Дамблдор, видимо, знает, кому пишет? Все эти мысли мелькнули и исчезли, не дав ни одного подходящего ответа. — Мы победили, ну, была победа же, и теперь... — выпалил он наконец. — Нужна новая кровь. Сказав это, он случайно скосил взгляд в сторону вампиров в дальнем углу и мгновенно возненавидел собственные слова. Вышло так, будто сам воздух в трактире подхватил их и показал истинное значение. Бледный маг повторил почти без интонации: — Новая кровь... Победили. Он встал. Стул под ним жалобно скрипнул. Маг взял прислонённую к столу трость. Дерево было потёртым, старым, но Флетчер слишком долго крутился среди разного и не очень законного товара, чтобы не различить по одному только звуку металл, спрятанный внутри. Поднимаясь, маг на мгновение покачнулся — или Флетчеру так показалось. Не слабость, нет. Скорее, некая внутренняя неисправность, не дающая движению полностью совпасть с волей. — Вот как, — сказал он уже не Флетчеру, а чему-то у себя внутри. Потом повернулся и пошёл к двери, заметно припадая на одну ногу. Наземникус остался сидеть. Перед ним на столе всё ещё стояла бутылка. Вокруг были вампиры, кукла, оборотень, бармен с руками мясника и запах... Через несколько секунд Флетчер резко потянулся, схватил бутылку, прижал её к груди и, озираясь, попятился вслед за магом. Остаться здесь одному означало бы злоупотребить удачей. Когда Флетчер выскочил под дождь, бледная фигура уже растворялась в сырой темноте улицы. На миг Наземникусу почудилось — только почудилось, конечно, — что Лютный, всё это время смотревший на него из окон, стоков, щелей и подворотен, проводил уходящего человека совсем другим взглядом, чем его самого. Без презрения. Без голода. С тихим вниманием. Эта мысль не понравилась Флетчеру настолько, что он поспешил о ней забыть. Он крепче прижал к себе бутылку и, сутулясь, засеменил прочь, стараясь ступать быстрее и тише. Где-то глубоко, на дне тех остатков души, которые Наземникус еще не успел выгодно сбыть, у него мелькнула нелепая и неуместная мысль о длинных школьных столах, перьях, детских чернильницах и свечах в Большом зале. Мысль была внезапной и странной. Наземникус сплюнул, сам не зная на что — или не желая об этом думать — и ускорил шаг. Дождь усиливался.