Квирелл. Отвратительная привычка выживать

«Нет документа культуры, который не был бы в то же время документом варварства. И как сам он не свободен от варварства, так и процесс его передачи от одних к другим». — Вальтер Беньямин, «О понятии истории» Десять лет назад. По мрамору Министерства Квирелла уже не тащили. Еще недавно он не мог даже встать, но теперь, прихрамывая, он все таки шел сам. Это и хорошо: Британское государство предпочитает, чтобы человек доходил до места своего унижения сам. Так сохраняется приличие. Чиновники не любят аналогии между властью и насилием. Намного лучше, когда обвиняемый, словно бы добровольно, но придет сам, пусть даже и опираясь на трость, высоко застёгнутый, бледный, молодой до почти неприличия и так же необратимо поломанный. Квиринус Квирелл шёл медленно. Не демонстративно. Демонстративность требует сил, а сил не было. Просто левая нога пока ещё не вполне признавала идею прямой ходьбы, да и спина возражала против любого резкого движения, с какой-то глухой внутренней яростью: словно ее владелец заставляет ее пережить ужасы прошлого повторно, уже после того, как всё худшее и без того случилось. Шагая через атриум, Квирелл заметил своё отражение в чёрном блеске одной из полированных колонн и тут же отвёл взгляд. Отражение вышло неровным, вытянутым. Наполированная поверхность словно не могла решить, кто перед ней: выпускник Хогвартса, человек, переживший плен, нарушитель Статута секретности, свидетель, улика, дипломатическое затруднение, дурная газетная история или всё это сразу в таком соотношении, которое не укладывается в голове. Пока он шел, он приковывал к себе взгляды местных сотрудников и случайных очевидцев. Три года назад, подумал он не без легкой горечи, старшие преподаватели смотрели на него иначе. Не теплее — Квиринус не принадлежал к тем ученикам, которых нужно поддерживать и ободрять, — но проще. С ним не связывали блестящее будущее, однако, и сомнений, что все будет хорошо — не было. Будущее в те годы вообще казалось безусловным и гарантированным. Выучишься, выберешь направление, найдёшь работу, покажешь себя, в чём-то уступишь, чему-то удивишься, где-то ошибёшься — но устроишься. Потом, как это часто бывает, мир оказался сложнее, гораздо сложнее. На верхней галерее кто-то остановился и уставился вниз. Потом ещё двое. Вслед за ними — молодая ведьма с папкой и пером, вероятно из Пророка, хотя, быть может, и нет, но кто еще проживал на пересечении политики, скандала и чужой крови. Магические газеты чрезвычайно любят войну при условии, что это будет кроваво и где-то очень далеко. Балканы для Британии всегда казались довольно удачным местом для драмы. Там, на юге и востоке, все цвета крови выглядят для лондонского глаза чуть более декоративно. Достаточно далеко, чтобы сострадать без обязательств, и достаточно близко, чтобы время от времени изображать озабоченность международным положением. Но вблизи в этом не было ничего хорошего. Понимая это, Британия старалась не давать об этом высказываться очевидцам. Очевидцы-соплеменники были отдельного рода проблемой, людьми, которых никто не звал. Пока в маггловском мире смерть Иосипа Броз Тито только запустила цепочку кровавых событий, которые потом приведут к бомбардировкам и распаду Югославии много лет спустя, в магическом мире эта страна уже рухнула. На самом деле, магическая Югославия пала за два года до смерти Иосипа, что и сделало смерть последнего неизбежной. Когда же из этого далёкого беспорядка неожиданно возвращается человек, причём возвращается не просто израненным, а верхом на драконе, да ещё и через валлийское небо, ведомства ощущают дискомфорт и, что хуже, становятся деятельными. Беда перестаёт быть географией и начинает пахнуть последствиями. Квирелл поднялся по лестнице, ощущая через подошвы холод каждой ступени. На площадке перед залом заседаний его ждали двое сотрудников Магического правопорядка — скорее для формы, чем из-за необходимости. Один из них был слишком молод, чтобы прятать любопытство. Он смотрел на Квирелла с тем сложным выражением, в котором юношеская любознательность раз за разом побеждает профессиональную муштру, порождая следом еще большее желание все знать. Второй, постарше, на Квирелла не смотрел вовсе. Квирелл отметил про себя, что второй – тактичнее. — Мистер Квирелл, — сказал молодой, отступая на шаг в сторону двери. — Вас ждут. «Звучит как приглашение. Но от приглашения можно отказаться.», — подумал Квирелл. Но вслух не сказал ничего. Зал Визенгамота пах старым деревом и той особой, почти неуловимой пылью, образующейся там, где веками работали с воском и с ветхим пергаментом. Свод был высок. Камень — бледен. Скамьи шли полукругом, поднимаясь вверх, и с каждой ступенью казалось, будто собравшиеся всё меньше участвуют в происходящем. Архитектура способна навязать собственный смысл ещё до того, как кто-то откроет рот. Квиринусу отвели место внизу. Там всегда холоднее. Он сел осторожно, не позволяя проступить на лице спазмам боли, чаще фантомной, которые он еще испытывал. На столике перед ним уже лежала папка с выведенным убористым почерком его именем. Чистый пергамент, ровные края, чёрные чернила. До чего же легко человеку с папкой сделать вид, будто хаос можно разлиновать и записать в юридических терминах. Почти сразу Квиринус заметил Дамблдора. Старик сидел не в первом ряду, но и не слишком высоко. Его легко было бы узнать даже издали и со спины — не по бороде, не по мантии, не по известности, а по той редкой манере хранить неподвижность, которая которая словно бы наполняла воздух движением. Дамблдор умел сидеть так, будто уже в следующую секунду собирается встать или что-то сказать, или все вместе. Это нервировало даже в школьные годы. Сейчас — тем более. Квиринус отвёл от него взгляд. Смотреть на бывших учителей, когда тебя судят, вообще неприятно. Есть в этом что-то от дурного школьного сна, где ты снова пришёл неподготовленным, только вот вместо отметки можно получить срок, штраф или даже казнь. Молоток ударил о подставку. Звук вышел сухим, почти незначительным. — Заседание по делу о грубом нарушении Международного статута секретности объявляется открытым. Председатель был пожилым, бесцветеным и утомлённым. Однако, уставшие люди редко производят впечатление злодеев. Мысль об этом была до странности забавной. Прокурор поднялся следом. Высокий, аккуратный, с тем чистым богочестивым лица, которое почему-то особенно часто встречается у людей, считающих себя сторонниками порядка. Квиринус поймал себя на странной и мелочной мысли, что человек с таким лицом должен очень красиво писать слово «несоразмерно». — Обвинение полагает установленным, — начал тот, не спеша, — что двадцать третьего марта 1981 года мистер Квиринус Квирелл, не имея ни соответствующего разрешения на транспортировку особо опасного магического существа, ни необходимых согласований с международными службами сокрытия, осуществил перелёт над населённой маггловской территорией западного Уэльса на спине зрелого чёрного дракона... Первой Квирелл мысленно отметил: «не ложь», и странным образом цепануло сухое «осуществил». Потом — транспортировку. Потом — согласования. Юридический язык вообще редко лжёт. Он делает хуже. Он не меняет факты, он смещает внимание вокруг них. После нескольких удачных формулировок и пытка начинает звучать как нарушение санитарных норм, и бегство как несанкционированное перемещение, и всё происшедшее — как маленькая локальная небрежность, которую можно уладить штрафом, порицанием и выражением озабоченности. Прокурор продолжал. Маггловские свидетели. Паника. Патрульные чары. Работа отрядов Обливиации. Нарушение периметра. Потенциальный риск раскрытия существования магического сообщества. Применение волшебства в непосредственной близости от немагического населения. Ущерб репутации британских служб. Репутации. Этому слову зал заметно обрадовался. Репутация — идеальна для людей, которым не очень хочется обсуждать кровь. С репутацией можно работать. Некая сложная административная аура, которую можно защищать с утра до вечера, не пачкая рук. — ...лица, чьи действия непосредственно предшествовали инциденту, на текущий момент достоверно не установлены, — ровно произнёс прокурор. Вот тут Квиринус наконец поднял голову. Не установлены. Как изящно. Как сухо. Как грамотно. Он услышал эту фразу и почти увидел все те руки, которые трудились над ней до сегодняшнего дня: удаляли неудобные следствия, заменяли слова, убирали географию, сглаживали политические углы. Какая-нибудь тихая комиссия, безусловно, немало поработала, чтобы ужас, прошедший через Югославию, плен, шахты, гоблинские подземелья, дракона, огонь, валлийское небо и почти мёртвое тело в итоге свёлся к строчке: действия не установленных лиц предшествовали инциденту. Он бы усмехнулся, если бы это не потянуло шрам у щеки. Сверху, на скамьях, кто-то переложил ногу на ногу. Ещё кто-то что-то быстро черканул в записной книжке. Молодая ведьма, перешедшая в зал с галереи наклонилась вперёд, жадно ловя детали. Её, вероятно, особенно волновало, как именно выглядит человек, который три года назад выпустился из Хогвартса, а теперь сидит на месте обвиняемого с лицом, будто прошёл не экзамены, а через инструментарий слишком любознательного палача. Прокурор перешёл к требованию о штрафе. Сумма была большой. Даже чудовищной, чтобы никто не усомнился: дело рассматривается серьёзно, а значит, и общественный правопорядок соблюдается. Квиринус слушал вполуха. Тело медленно нагревалось тем отвратительным внутренним жаром, который приходит когда организм устает делать вид, будто он принадлежит человеку, а не набору плохо прилаженных друг к другу травм. Под воротом рубашки пересохла кожа. Внутренности болезненно кололо. Правая ладонь, лежащая на трости, оставалась спокойной — это радовало. Дрожь он ненавидел особенно. Боль ещё можно терпеть. Дрожь же — ее нельзя остановить, она просто иногда начиналась. Прокурор сел. Председательствующий уже открыл рот, чтобы перейти к вопросам, когда внизу, на одной из боковых скамей, кашлянул Дамблдор. Он вставал медленно. Не по-старчески, а как люди, давно изучившие экономику внимания и понимающие цену каждой подобной секунды. В зале, ещё только мгновение назад занятом цифрами и формулировками, вдруг появилось новое направление мысли. — Прошу простить, — гулко произнес Дамблдор. — Возможно, это преподавательская привычка, из-за которой мне хочется Вас поправить. Однако, истории нельзя рассказывать с конца. Это было произнесено без нажима. Но все слушали. Председательствующий нахмурился. — Профессор Дамблдор, обвинение уже изложило... — Изложило последствия, — мягко продолжил Дамблдор. — И только последствий недостаточно для обвинения, нужны обстоятельства. Истории нельзя рассказывать с конца, иначе в них теряется смысл. Старый маг даже не взглянул на Квирелла. Сначала он обвёл взглядом зал — с той опасной доброжелательностью, которая часто предшествует наиболее неприятным вопросам. — Мне показалось любопытным, — продолжил он, — что за всё время выступления обвинение ни разу не произнесло слово гоблины. Скажите, это из дипломатического такта? Из суеверия? Ведь не может же быть, чтобы вся конструкция обвинения распалась, стоило только вернуть в неё первопричину? После последних слов Дамблдор опасно сощурился, однако, его тон был почти сочувствующим. Прокурор откашлялся. — Ввиду международной чувствительности вопроса обвинение сочло преждевременным... — Разумеется, — кивнул Дамблдор. — Слово гоблины может быть неудобно, ведь оно тянет за собой цепочку других слов. Плен. Пытки. Повстанцы. Югославия. Гражданская война. Всё это гораздо менее опрятно, чем выражение “неустановленные лица”. Квиринус не шевельнулся, но что-то внутри него, давно привыкшее не ждать ничего хорошего, всё же болезненно отозвалось. Дамблдор вынул из рукава несколько листов пергамента. — Полагаю, уважаемый суд не станет возражать против одного небольшого уточнения. В распоряжении Министерства имеются целительские заключения Святого Мунго, составленные сразу после того, как мистер Квирелл был доставлен с места происшествия. Они — как бы это выразиться — не вполне поддерживают версию о человеке, который по собственной прихоти решил прогуляться верхом на драконе над Уэльсом. Теперь он говорил почти сухо. — У мистера Квирелла зафиксированы множественные следы длительного удержания в кандалах, рубцовые деформации мягких тканей, системные повреждения внутренних органов, следы длительного голодания, серьёзные поражения суставов, следы регулярных травматических воздействий по всей поверхности тела и ряд иных обстоятельств, которые делают идею увеселительной прогулки ничтожной. Он наконец посмотрел на Квиринуса — коротко, почти извиняясь за необходимость произносить это публично. Квиринус выдержал взгляд. В нём не было жалости. За это стоило быть благодарным отдельно. — Насколько я могу судить, — продолжал Дамблдор уже заметно холоднее, — мистеру Квиреллу двадцать один год. Три года назад он окончил Хогвартс. Быть может, присутствующие полагают, что молодой выпускник, находясь в столь удовлетворительном физическом состоянии, однажды проснулся с непреодолимым желанием похитить зрелого чёрного дракона и лично поставить под угрозу Статут секретности над валлийской деревней? Я не настаиваю. Мне просто хотелось бы услышать эту версию в законченном виде. Никто не ответил. Прокурор попытался вмешаться: — Мы не отрицаем, что мистер Квирелл мог подвергнуться насилию до инцидента, однако это не отменяет... — До инцидента? — переспросил Дамблдор, и теперь в его голосе была слышна еле заметная злость. — Какая любопытная формулировка. Видите ли, беда не в том, что вы не можете установить начало. Беда в том, что вы решили его не рассматривать. Перед вами человек, находившийся в плену у гоблинских повстанцев. Перед вами следы пыток, настолько явные, что даже на редкость бездарный целитель не сумел бы принять их за бытовую небрежность. Перед вами дракон, очевидно удерживавшийся теми же существами. И всё же мы обсуждаем не плен, не войну и не то, что понадобилось, чтобы выбраться из этой тьмы, а неудобства при ведении регулярной работы органа, для этого и предназначенного, то есть стирателей памяти. Он сделал паузу. Зал молчал. — Так вот, — сказал Дамблдор уже совсем спокойно. — Я не оспариваю важности Статута секретности. Я лишь предлагаю не делать из него ширму. И да, мистер Квирелл нарушил его. Это бесспорно. Но прежде, чем назначать штраф, я бы всё же рекомендовал суду признать вслух, что именно мы намерены штрафовать. Не полёт. Не каприз. Не юношескую дурь. Но пытки, которые он посмел пережить. Заключение, из которого имел дерзость вырваться. Квиринус заметил, как у молодой ведьмы, той, с галереи, замерло перо. Вот теперь, подумал он, в ее статье появится сюжет. Дамблдор опустил бумаги на стол перед собой. — И еще кое-что, — сказал он. По залу прошел едва заметный ропот. Эта фраза в устах Дамблдора нередко означала, что сейчас будет сказано что-то особенное. — Большинство из нас, — продолжал старый маг, — слишком долго прожило внутри мира магии, чтобы помнить, как чудо выглядит снаружи. Для нас дракон — категория опасности, строка в реестре, повод к протоколу, иногда к охоте. Но для маггла увидеть дракона значит увидеть сказку. Что? Эта мысль была настолько внезапной, что Квирелл застыл. А вместе с ним и прокурор, и председатель, и присяжные, и даже охрана. Дамблдор этого словно бы не заметил. — Убрав дракона из памяти, — сказал он, — вы убьёте сказку для этих людей. Обливиэйт сотрёт картинку. Сотрёт крик. Сотрёт нелепый жест, которым человек пытался прикрыть глаза ребёнку. Но еще он убьет саму мечтательность, которая делает магию волшебной. Мне представляется это существенным обстоятельством. Квиринус сначала подумал, что старик начал бредить. Но потом вдруг задумался. Каким-то странным образом он не находил ошибок в этой идее. Прокурор выглядел так, будто одновременно хотел возразить, промолчать, напомнить о процессуальных нормах и никогда больше не иметь дела с ситуациями, в которых Дамблдор начинает рассказывать о сказках в контексте международного права. — Профессор Дамблдор, — произнёс он после паузы, — даже если принять во внимание... э-э... экстраординарность обстоятельств, обвинение всё равно исходит из того, что маггловские свидетели были поставлены под угрозу— — Маггловские свидетели всегда поставлены под угрозу, — мягко сказал Дамблдор. — Мир вообще весьма небрежно устроен по отношению к магглам. Но сегодня я позволю себе напомнить: угроза пришла к ним не в виде дракона. Дракон был последствием. Угроза возникла намного раньше, в подземельях, которые нам сейчас почему-то так неудобно обсуждать. Он взглянул на председательствующего. — Я не требую оправдания, сэр. Я требую порядка причин. Эта фраза подействовала лучше всего. Председательствующий нахмурился ещё сильнее, затем переглянулся с двумя старыми ведьмами слева, потом взял со стола бумаги, медленно перелистнул несколько страниц, словно надеялся найти среди них если не ответ, то хоть какую-нибудь форму отсрочки, и наконец произнес: — Суд удаляется на краткое совещание. Молоток ударил снова. Квиринус выдохнул. Он сам не понял сперва, что это был именно выдох. Ведь сама идея подобного жеста означала, что он расслабился. Это не то, что он мог себе позволить даже во сне — все эти годы. Зал зашевелился. На галерее кто-то торопливо заговорил шёпотом. Молодой сотрудник правопорядка у двери смотрел теперь уже не просто с любопытством, а с тем моральным недоумением, которое испытывают хорошо воспитанные люди, когда впервые слышат, что политика цинична и лжива — что-то интуитивно понятное — но шокирует масштаб, когда сталкиваешься с этим вживую. И мелочность, по которой такой масштаб лжи может быть изречен, она так же поражает. Квиринус не обернулся к Дамблдору. Он смотрел на стол перед собой и думал: до чего же по-разному можно обращаться с причиной. Один человек прячет её за словами «неустановленные лица». Другой вытаскивает в зал и ставит между чиновниками, как залитый кровью инструмент, от которого уже не так-то легко отвернуться, не замарав взгляда. Через несколько минут суд вернулся. Сумма штрафа была уменьшена до символической. Формулировки смягчены. Прямого заключения в Азкабане удалось избежать. Было назначено закрытое наблюдение, ограничения на перемещения до конца международного разбирательства и ещё несколько скучных формальностей, которые Квиринус почти не слушал. Самое главное уже произошло: его не собирались уничтожать. Значит, придётся жить дальше. Это редко радовало, но почти всегда оставалось единственным рабочим вариантом. Когда заседание было закрыто, зал начал рассасываться. Люди вставали, поправляли мантии, обменивались репликами, спускались по ступеням и постепенно возвращались к собственной, гораздо менее неудобной повестке дня. Буря закончилась. Квиринус поднялся последним. Нога отозвалась сразу. Он перехватил трость удобнее и медленно двинулся к выходу, ощущая на себе ещё несколько взглядов. Уже иных, чем в начале. Не добрых. В этом было бы слишком много чести. И все же не так, как раньше. Возможно, более осторожных. А осторожность — это, если вдуматься, одна из немногих форм уважения, на которые бюрократия вообще способна. — Квиринус. Он обернулся. Дамблдор стоял у боковой двери, уже отрезав их обоих от общего потока незримой аурой авторитета. Он не улыбался. После заседания его лицо как будто ещё сильнее постарело. Усталость, до того прятавшаяся где-то на периферии, теперь не была скрыта за улыбкой, и все же в ней не было беспомощности. Скорее так выглядят офицеры после сражения, которое они формально выиграли, но война еще далека от завершения. — Пойдёмте, — сказал он. Они вышли на узкий балкон, открытый серому лондонскому дню. Небо висело низко, как мокрая ткань. Внизу тянулись крыши, трубы, туманный шум города. Воздух был холоден и пах камнем, сыростью и дымом — почти очищающая смесь после судебного зала. Дамблдор достал сигарету, помедлил секунду и прикурил. Это почему-то поразило Квиринуса сильнее, чем всё сказанное в зале. Не сам факт — он уже успел убедиться, что старик далёк от обязательной святости, — а именно жест. В нём было что-то такое, чего при учениках обычно не показывают. Будто профессор Хогвартса на минуту отступил в сторону, и на его месте оказался просто живой человек. Квиринус долго молчал. Потом всё-таки сказал: — Спасибо. Дамблдор не ответил. Он просто стоял, глядя куда-то в лондонскую серость, и тонкая струйка дыма уходила вверх так медленно, словно небо и её принимало без особой охоты. Квиринус добавил: — За то, что вы заступились. Теперь Дамблдор повернул голову. В глазах его не было ни торжества, ни мягкости, ни той чуть рассеянной доброты, которую многие так любили принимать за его сущность. Только внимательность. Почти жёсткая. — Мой мальчик, — тихо сказал он, — мне приписывают разные грехи, но любви к идиотам в Визенгамоте среди них нет. Квиринус невольно усмехнулся — одним углом рта, неудачно, потому что тут же потянуло щёку. — То есть это было не из жалости. — Жалость, — сказал Дамблдор, — переоценена. Нет, Квиринус. Мне не понравилось, что они хотели с вами сделать. Квиринус опёрся спиной о камень балкона. Камень был холоден. Это помогало думать. — Вы сказали... порядок причин. — Да. — И это для вас настолько важно? Дамблдор выдохнул, затушил сигарету, обив пепел о край парапета и только затем ответил. — Именно на нарушении порядка причин, — произнёс он наконец, — держится половина человеческой подлости. Если сначала забыть, что было сделано с человеком, а потом судить его лишь за то, как он вырвался, можно без труда объявить преступником кого угодно. Войны вообще очень часто выигрываются именно таким образом — не на поле боя, а в документах, составленных после. Квиринус посмотрел на него внимательнее. Это уже был тот Дамблдор, которого он так и не смог понять, пока учился. Не добрый дедушка. Не улыбающийся директор. Старый маг, у которого к человеческим словам давно выработался фронтовой подход: если за фразой можно спрятать дивизию лжи, значит фразу следует проверять как мост перед переправой. — Они всё равно оштрафовали меня, — сказал Квиринус. — Разумеется, — кивнул Дамблдор. — Министерство испытывает физиологическую потребность назначать плату за любые события, которые не сумело предотвратить. Иначе ему приходится признать, что реальность в какой-то момент обошлась без него. С этим трудно было спорить. Квиринус отвёл взгляд к городу. На секунду ему пришло в голову, что на расстоянии Лондон выглядит как очень большая мысль, которую кто-то так и не сумел додумать до конца. Крыши, дым, серые фасады, колокольни, тёмные окна — всё это производило впечатление огромного и довольно угрюмого ума, привыкшего существовать рядом с собственными ошибками без особой склонности их признавать. — Дракон, — сказал он. Это было всё, что он хотел спросить. Дамблдор понял сразу. — Жив, — ответил он. — Пока. Его хотят либо перевести, либо изучать, либо усыпить, в зависимости от того, какой именно отдел Министерства вы спрашиваете и насколько поздно после обеда. Квиринус сжал рукоять трости сильнее. — Я постараюсь, — спокойно добавил Дамблдор, — чтобы в этой дискуссии победили не самые ярые идиоты. Это не прозвучало обещанием в привычном смысле. И всё же именно в такой форме слова старика были куда надёжнее любой клятвы. Клятвы любят произносить люди, недооценивающие сопротивление мира. Дамблдор, очевидно, к ним не относился. Некоторое время они стояли молча. Потом Квиринус всё же сказал: — Там, в зале... про сказку. Вы и правда так думаете? Дамблдор опустил взгляд на догоревшую сигарету, потом аккуратно смял её пальцами и убрал окурок в карман, словно даже мёртвый табак не хотел доверять улице. — Людям слишком охотно объясняют, — сказал он, — где кончается возможное. Особенно людям, которые и без того живут тяжело. Им постоянно рассказывают, чего в мире нет, чего ждать не следует, чего не бывает, на что не стоит рассчитывать. В известной степени это полезно. Разочарование дисциплинирует. Но если всю жизнь строить только на этом, мир очень быстро становится тесным. А это, знаете ли, одно из самых жестоких преступлений против человеческой души. Ведь разве за тем мы рождаемся? Квиринус слушал. Дамблдор не смотрел на него. Слова выходили размеренно, без ораторской нажимистости. От этого они звучали ещё страннее — будто не убеждали, а просто называли вещь, которая существовала и без их произнесения. — Магия, — продолжил старый маг, — не для того пришла в мир, чтобы сделать его чище, ровнее или лучше. Я не очень люблю, когда её сводят к полицейской функции, к школьной дисциплине или к полезному ремеслу. Всё это в ней, конечно, есть. Но я верю, что не ради этого она была дарована людям. Он чуть повернул голову. — И ещё я верю, что магия — благая весть. Фраза вошла в реальность очень тихо и потому с неожиданной силой. Квиринус на миг почувствовал, будто где-то совсем рядом, почти на грани мысли, лежит огромная глубина этого выражения — слишком большая, чтобы ухватить её сразу, и слишком точная, чтобы принять за красивую бессмыслицу. Ощущение было мимолётным, как вспышка далёкого света под водой. Потом оно ушло, оставив странный сладковатый привкус, почти телесный, как если бы слово успело раствориться не среди осознанных мыслей, но глубже. Много лет позже он услышит ее вновь, в совершенно иной ситуации. И никогда не догадается связать эти два момента между собой. Квиринус нахмурился. — Благая весть, — повторил он. — Это звучит... непривычно. — Всё действительно важное обычно звучит непривычно, — сказал Дамблдор. — Иначе люди слишком быстро начинают им злоупотреблять. Это было похоже на шутку. Но только похоже. Квиринус некоторое время молчал. Потом спросил: — Почему вы вообще пришли? Дамблдор слегка приподнял бровь. — В смысле — на заседание? Или в вашу жизнь? — На заседание, — сказал Квиринус после короткой паузы. — Второе звучит несколько угрожающе. На этот раз Дамблдор всё же улыбнулся. Почти незаметно. — И правильно звучит. Но отвечу на первый вопрос. Я пришёл потому, что заметил в документах одну особенно мерзкую вещь: вас хотели стереть, за неудобство вашей истории. — Вы не обязаны были вмешиваться. — Не обязан. — Дамблдор пожал плечами. — Я вообще много чего не обязан… Впрочем, я не смог помешать миру достичь нынешнего состояния. Тут Квиринус впервые за весь разговор поймал под усталостью старика ещё одно чувство. Не вину даже — вина слишком часто бывает самовлюблённой. Нет. Нечто хуже. Осознание собственной доли в общем устройстве вещей. Как у человека, давно понявшего, что между его великими решениями и чужими могилами существует больше прямых линий, чем ему хотелось бы. Это делало Дамблдора опаснее. И, как ни неприятно признавать, честнее. — Вам больно, — сказал Дамблдор. Не вопрос. Констатация. — Да. — Сильно? Квиринус задумался. — Достаточно. Старик кивнул, будто именно такого ответа и ждал. — Хорошо, — сказал он. — Значит, вы ещё живы. Квиринус посмотрел на него с коротким раздражением. — Вы всегда разговариваете загадками? — Нет. Только когда не хочу говорить прямо. Это было уже почти вызывающе. И почему-то успокаивающе. Дамблдор сунул руки в рукава мантии и спросил: — Что вы собираетесь делать дальше? — Дышать, — ответил Квиринус. — Видимо. — Разумное начало. — Потом, возможно, продолжать дышать. — Это уже стратегия. Квиринус отвернулся, скрывая тусклую усмешку. Вопрос был неудобный, потому что у Квирелла не было на него внятного ответа. Он мог бы сказать: лечиться. Спать, если получится. Не сойти с ума. Не дать памяти развалиться на отдельные сцены. Не думать о его маленьком восстании. Не думать об Эппл. Не спрашивать себя, с какого именно момента война перестала быть приключением и стала трагедией. Стараться не прислушиваться к своему телу. Не думать о детях, которых у него теперь не будет. Не думать о гоблинах. Найти работу. Найти повод не сдохнуть слишком быстро и слишком бессмысленно. Ничто из этого не годилось для разговора на балконе. — Не знаю, — сказал он наконец. Дамблдор кивнул, будто услышал вполне удовлетворительную мысль. — Тогда позвольте мне дать вам один совет. Когда человек не знает, что делать дальше, он готов к новым ответам. Для начала осмотритесь. Понаблюдайте немного. — За чем? — За собой. За миром. За тем, как люди рассказывают истории. За тем, какие слова они не произносят вслух. Квиринус посмотрел на него резко. Дамблдор ответил тем же спокойным взглядом. — Вы слушали в зале не то, что говорил обвинитель, — сказал он. — Вы слушали, чего он не говорил. Это редкая и очень полезная привычка, Квиринус. Не утратьте её только потому, что вам сделали больно. Это было сказано так точно, что на долю секунды Квиринусу захотелось отступить — телом, мыслью, как угодно. Он не любил, когда его читали. Тем более не любил, когда делали это без всякого давления, простым мимолетным взглядом. — А если все-таки утратил? — спросил он. — Тогда вы бы сегодня не выглядели таким раздражённым. Ответ вышел слишком быстрым и потому, увы, убедительным. Внизу, на улице, прогрохотала повозка. Где-то далеко ударили часы. Лондон жил своей сырой, коптящей, равнодушной жизнью, и это было почти утешительно. Города хороши хотя бы тем, что никогда не приостанавливают собственного существования ради одной чужой катастрофы. В известной степени это мерзко. В известной — спасительно. Дамблдор сделал полшага к двери и вдруг сказал, не оборачиваясь: — Если Министерство начнёт проявлять к вам чрезмерную заботу, дайте знать мне, а не им. Квиринус моргнул. — Это приглашение? — Это мера предосторожности. — Для меня? Старик всё же повернулся. — Для всех нас, — сказал он. И вот тут Квиринус понял, что долг уже возник. Не как дружба. И не как благодарность в чистом виде. Гораздо грубее и крепче. Дамблдор не спасал его из милости. Он заступился за него потому, что увидел в нём не только пострадавшего, но и человека, слишком внимательного к деталям, чтобы позволить его просто утилизировать. Такой долг особенно неудобен: его нельзя вернуть красивым поступком. Его придется нести с собой. — Я запомню, — сказал Квиринус. — Вот и хорошо. Они вышли с балкона вместе, но уже на лестнице разошлись: Дамблдор — вверх, обратно к своим невозможным обязанностям; Квиринус — вниз, в город, который пока ещё не решил, что делать с человеком, вернувшимся к нему из нижнего мира. У выхода из Министерства дежурил мелкий дождь. Не ливень, не буря — просто настойчивая лондонская сырость, умеющая проникать повсюду, неся неприятную зяблость. Квиринус поднял воротник, перехватил трость и шагнул на улицу. Нога отозвалась болью. Где-то под сердцем— тоже. Сотни других точек тела включились в симфонию. Мир ни на секунду не сделался лучше. Гоблины никуда не делись. Эппл была мертва. Его тело оставалось неудобным, а будущее — продолжало походить на плохо освещённый коридор, ведущий к очередному разбирательству. И всё же одна фраза не желала растворяться в дожде. Магия — благая весть. Он мысленно повторил её ещё раз и ощутил то же самое странное, волнующее и беспокоящее чувство, будто это очень важные слова, которые он никогда так и не сможет понять до конца. Пока же Лондон шёл мимо него своей серой дорогой. Люди торопились. Колёса скользили по мокрому камню. На углу два школьника в пальто оживленно спорили о чём-то важном. Квиринус посмотрел на них всего секунду. Потом отвернулся и пошёл дальше. Он уже знал о мире одну важную вещь: если не ты – рассказчик своей истории, другие с удовольствием расскажут её за тебя — короче, ярче и так, что тебя в ней не останется. Дождь стал сильнее. Квиринус медленно шёл вниз по улице, не представляя как жить дальше. Впервые за очень долгое время это даже не раздражало.