Квирелл. Отвратительная привычка выживать

«…Мне неделю не открывали ворот, уверяя, что в монастыре идёт годовая служба и принимать гостей не велено. Однако местные жители говорили, что аккадские монахи считают ложь допустимой, если та приближает к истине, а некоторые старцы и вовсе называют её одним из божественных атрибутов». — из путевых заметок Эврема Тосканца о монастырях Аккадии Наши дни. Дневной свет в «Дырявом котле» ощущался пожухшим. Просачиваясь через мутные окна, он словно мед тек сквозь слой табачного дыма, вяз в копоти под потолком и оседал на столах неровными прямоугольниками. Такой род света, в котором все становится пронзительным. Пылинки в воздухе, следы жирных пальцев на столешнице, даже привычная серость лиц казалась серее обычного. И еще пахло. Пахло кислым пивом, мокрой шерстью, жареным луком и золой. Квиринус Квирелл, вопреки клише про параноиков, не сидел в углу. Углы — для дешёвых романов, там злодей входит только через дверь, а окна — все всегда забывают про окна. Про запасной выход, лестницы для прислуги, и просто про тех, кто уже в зале, — даже говорить не приходится. Квиринус выбирал стол, откуда видно сразу вход, лестницу, барную стойку, коридор к уборным и отражение дальнего окна в почерневшем стекле шкафа для бутылок. Контроль геометрии — привычно так же, как дышать. И еще пустота вокруг. Критическая часть безопасности. Перед Квиринусом стояла чашка чая. Он давно остыл. Пускай. Его цель: быть поводом продолжать здесь находиться. Правая ладонь лежала на трости. Левая держала чашку через салфетку. Голой кожей Квирелл уже много лет не касался ничего незнакомого без крайней нужды — ни дверных ручек, ни чужих рукопожатий, ни монет, только что побывавших в десятке чужих карманов. Яды, проклятые масла, ритуальная грязь, грибок, банальная чесотка, чужой пот, демонстративное неуважение к границам — и самое главное: это было просто неприятно. Иногда подобную щепетильность называют мнительностью. Обычно это делают люди, которых ещё недостаточно часто пытались убить. Дверь распахнулась, и в паб вошёл Хагрид. Комната сразу стала меньше. Так бывает с очень большими людьми: они не столько занимают пространство, сколько заставляют всё остальное уменьшиться. За Хагридом, чуть не задев плечом косяк, вошёл мальчик — худой, тёмноволосый, в явно чужой слегка не по размеру для него одежде. В одежде кого-то, к кому жизнь была щедрее, хотя бы в плане пропитания. Мальчик выглядел растерянным, настороженным и одновременно жадным до всего вокруг. Так смотрят дети, которым рассказали, что сказки основаны на утечках из засекреченных документов. Но не пояснили, почему это плохая новость. Хагрид заметил Квирелла почти сразу. И, конечно же, не промолчал. — Профессор Квирелл! — грохнул он через весь зал с той дружелюбной беспощадностью, которой особенно славятся хорошие люди. Хорошие люди вообще редко замечают, насколько они бывают шумными. Подобный окрик они считают способом поделиться широтой души. В девяти случаях из десяти это даже срабатывает. Десятый может стать фатальным. Несколько голов повернулись. Бармен Том перестал протирать кружку. Кто-то за соседним столом недовольно хмыкнул. Хагрид уже тащил мальчика вперёд, а вместе с ним — весь избыточный интерес зевак. — Гарри, — сказал он, подталкивая мальчика к столу, — это профессор Квирелл. Будет тебя в Хогвартсе учить. Ну, если сам ещё не передумает. Последняя фраза явно планировалась как шутка. Квирелл медленно встал. Не из вежливости — просто сидящим он оказывался ниже чужих глаз, это некомфортно. Вблизи мальчик оказался ещё меньше, чем казался издалека. Круглые очки. Слишком тонкая шея. Пальцы, с слегка сморщившейся кожей – видимо, от частой мойки посуды. И шрам, мелькнувший под чёлкой, когда Поттер поднял голову. В затылке что-то резко и колко сжалось. Это не его чувство. Это было приятно. За те недели, что Том прожил в нём, Квирелл уже почти безошибочно различал, что принадлежит ему самому, а что — подселенцу. Его собственная боль была старой, многослойной и потому ленивой: она расползалась, ныла, выжидала. Чужая приходила короче. Резче. Почти по-детски. Так ненавидят не мир вообще, а одно-единственное лицо, посмевшее выжить наперекор логике. Интересным образом, сам ненавидящий попадал в ту же категорию. — Мальчишка, — сухо прошелестело внутри. Вижу, подумал Квирелл. — Он жив. И, кажется, тебе это не по душе. Гарри, как учили, протянул руку. Жест был правильный. Вежливый. Почти трогательно старательный. Оттого особенно неуместный. Квирелл посмотрел сперва на маленькую ладонь, потом на лицо мальчика. Какая-то часть затылка, занятая Томом, потянулась к этому прикосновению с нехорошим интересом. Странное желание проверить. Почувствовать. Возможно, причинить вред. Мир жесток к вежливым людям, не понимающим зачем и перед кем они вежливы. Чем опаснее общество, тем сложнее в нем правила приличия. Чем смертоноснее люди, тем больше вежливости в общении. Самые грубые общества, напротив, полны безвольных людей. Впрочем, Квирелл одернул себя, сейчас не время уходить в свои мысли. Есть вещи, которых нельзя касаться, пока не поймёшь правила их работы. Есть люди, к которым это относится ещё сильнее. Квирелл сильнее сжал чашку. — П-простите, — сказал он и вместо рукопожатия чуть наклонил голову. — Плохая привычка. Я не люблю случайных прикосновений. Хагрид хохотнул с облегчением, решив что столкнулся всего лишь с безобидной странностью. Гарри неловко убрал руку. На лице у него мелькнуло короткое смущение, быстро сменившееся вниманием. Он не обиделся. Только запомнил. Не так плохо. Хагрид между тем уже говорил дальше — громко, основательно и с той уютной уверенностью, на которую так падки потерянные дети. — Гарри нынче по магазинам. Сначала в Гринготтс, потом за книгами, котлом, формой — ну, всем, что положено. И поручение у меня ещё от профессора Дамблдора. Чертов болтун. Квирелл мысленно проклял Хагрида, решившего распорядок дня охотника на нечисть одной неосторожной фразой. — П-понимаю, — сказал Квирелл. Хагрид расплылся в улыбке ещё шире. — Хороший год будет, а, профессор? Новый набор, Гарри вот… — Он по-доброму хлопнул мальчика по плечу так, что тот пошатнулся. — Школа оживёт. Школы оживают за счёт детей и чахнут от решений взрослых, подумал Квирелл, но вслух ничего не сказал. Гарри всё это время оглядывал паб так жадно и быстро, будто боялся, что видение волшебной жизни рассеется раньше, чем он успеет его рассмотреть. Взгляд задержался на трости, на тюрбане, на дрожащих пальцах, на бледном лице. Легенда, в которую мальчика только начали заворачивать, ещё не научила его делать вид, ему все равно. Или будто все в порядке. Это даже хорошо. Ничего не в порядке. — Ну, нам пора, — подвёл итог Хагрид. — Банк ждать не любит. Иногда любит, отметил про себя Квирелл. Если знает, что тебе некуда деваться. У большинства людей слабости пахли виски, жалостью к себе и долгами, слабостью Хагрида же, как и у всякого большого и доброго человека, было то, как он определял кто свой, а кто — чужой. Не стоит доверять этот выбор кому-то другому, даже если этот кто-то — с бородой. Они направились к выходу на задний двор. Поттер уже шагнул вслед за Хагридом, но у самой двери обернулся. Ненадолго. Словно его мир только что стал больше, чем был утром, и мальчик не боялся что-то упустить. Чёлка качнулась, шрам мелькнул снова, и затылок Квирелла отозвался чужой болью — почти чистой, почти без примеси рассудка. Это было уже совсем хорошо. Он допил остывший чай одним глотком и поставил чашку на стол. — Поручение Дамблдора, — прошептал Том внутри него. — В банке. Да. — И мальчишка. Да. — Это не совпадение. Квирелл взял трость. Конечно, это не совпадение. Это настолько не совпадение, что в пору рассмеяться. Конечно же Квирелл знал про Философский камень. Волдеморт заставил его следить за всеми слухами вокруг Фламеля, легендарного создателя философского камня, и новость о том, что тот решил закрыться от всего мира и записать завещание, как раз после визита одного бородатого незнакомца, мгновенно расставила все точки над i. Вот только кто бы мог подумать, что именно здесь так некстати он натолкнется на след к этому злополучному артефакту. Квирелл выждал паузу. Поспешность — привилегия тех, кому есть что терять. Сначала он расплатился, не касаясь монет голой кожей. Потом досчитал до двадцати, чтобы Хагрид успел скрыться за аркой. Потом еще до двух ста. И только после этого вышел. Косая аллея пестрила чудесами, смешивая их с лондонской грязью повседневности. Под вывесками летали совы, из кондитерской тянуло горячей патокой, кто-то у аптекаря ссорился из-за цены на настойку от икоты, а солнечный свет игриво прыгал по стеклянным шарам и латунным телескопам, удачно скрывая тот факт, что всё здесь устроено ради денег. Квирелл не тратил времени на лавки, в которые собирался вести мальчика Хагрид. Гринготтс стоял дальше по улице, озирая пестроту вокруг с двуличной строгостью. Пока Хагрид с Поттером медленно пробирались через толпу, Квирелл успел войти в банк раньше них. Гринготтс после шумного «Дырявого котла» всегда казался логовом людоедов. Даже хуже: бюрократов. Слишком прямой, слишком белый и слишком мраморный. Бронза, тускло блестящая на уровне человеческого горла. Высокие стойки. Узкие проходы. Клерки на своих местах, словно их не рассадили, а врезали в интерьер. Пол был настолько чистым, что грязь на ботинках ощущалась не бытовой неприятностью, но преступлением. В Гринготтсе холод не в температуре воздуха. Он был в манере. Он сообщал любому вошедшему, что здесь не уместны чувства. Некоторые учреждения умеют лгать через архитектуру. Церкви продают человеку надежду на лучшее через свечи и гул нефов. Министерства — порядок через печати и коридоры. Банки — надёжность через прямые линии. Старые семьи потом годами вспоминают торжественность мраморных узоров как доказательство правильности мира, не понимая, что надежность и эта постановка — это разные вещи. Хагрид и Гарри подошли к дальней стойке. Полувеликан тут же принялся рыться по карманам с сосредоточенной беспомощностью, свойственной очень большим людям, увешанным карманами. Монеты звякали. Что-то мятое шуршало. Из кармана высовывались то обёртка, то сломанная свистулька, то скомканный платок. Поттер стоял рядом и смотрел по сторонам, стараясь не смотреть слишком пристально на гоблинов. Квирелл не подходил ближе. Толпа — хорошее укрытие, если помнить, что из неё не следует выделяться. Он встал ровно в той точке, откуда видел руки клерка, губы Хагрида и отражение их лиц в отполированной бронзовой пластине сбоку. — …а потом по обычному делу, — громыхал Хагрид. — И ещё вот. Поручение от профессора Дамблдора. На стойку лёг сложенный вчетверо клочок пергамента. Клерк развернул его. Ноготь скользнул по печати. — Хогвартс… директор… да… высокозащищённое хранилище… семьсот тринадцать. В затылке у Квирелла что-то резко рвануло мысль. Не слово. Память. Перед глазами на одно мгновение всплыла мокрая страница полевого блокнота. Чернила на ней когда-то расплылись от дождя и пота; писалась она в такую ночь, когда шрамы горели даже под морфием, а собственное тело казалось особенно дурно устроенным механизмом. Вверху было выведено: «Средства выживания». Ниже — короткий список. Фениксовы слёзы. Глубинная вода. Костлявая ведьма. Кровь единорога. Фламель? Камень? Над последними двумя словами стояли вопросительные знаки, за которыми стыдливо таилась надежда. Когда человек умирает долго, он становится удивительно нечистоплотен в мечтах. Начинает мысленно составлять каталоги чудес. Перебирать всё, что ещё не до конца отвергнуто разумом. Прикидывать, какое унижение всё ещё можно будет назвать медициной. Снаружи это выглядит как воля к жизни. Изнутри — просто страх. — Фламель, — мягко, почти с нежностью сказал Том внутри него. — Старый алхимик. Очень старый. — И его Камень. Предположительно. — Не беси меня, Квиринус. Старик послал полувеликана в высокозащищённое хранилище Гринготтса в присутствии ребёнка, вокруг которого уже возводит религиозную драму. Там либо Камень, либо что-то, равное ему по весу. Это была хорошая мысль. Увы, слишком хорошая, чтобы спорить. Очередь сдвинулась. Хагрида и Поттера увели вниз. Гарри, уже ступая за сопровождающим гоблином, обернулся и ещё раз окинул взглядом зал. Дети всегда оглядываются, когда знают, что входят в место, о котором потом будут рассказывать. У них ещё не выработалась взрослая привычка притворяться, будто чудо не произвело на них впечатления. Квирелл подошёл к стойке не затем, чтобы что-то выяснить. Выяснено уже было достаточно. Он назвал номер своей ячейки, позволил заиканию сделать за него половину работы, снял часть денег и вышел обратно на улицу, оставив в памяти клерка безвредный, но раздражающий след: очередной больной англичанин, которому понадобилась какая-то безделица средь бела дня. На ярком свету Том заговорил снова: — Сейчас. Нет. — Пока полувеликан внизу. Пока след свежий. С полувеликаном, мальчишкой и банком посреди бела дня? — Ты боишься. Квирелл остановился у витрины магазина с астролябиями и посмотрел на собственное отражение в стекле. Бледное лицо. Тюрбан. Тонкая рука на трости. Глаза, в которых и вправду осталось слишком мало цвета. Нет, подумал он. Я просто давно перестал путать отвагу и слабоумие. Том замолчал. Это было ненадолго. — Ты хочешь жить, Квиринус, — сказал он наконец с неожиданной мягкостью. — Не лги хотя бы мне. Камень нужен и тебе. На это Квирелл даже улыбнулся. Почти по-настоящему. Том вообще редко понимал людей, устроенных не так как он. Именно это и делало его великолепным хищником и плохим собеседником. Да, когда-то — в особенно дурные ночи — Квирелл и правда позволял себе думать о Камне как о гадкой, постыдной возможности ещё немного отложить свой распад. Это в прошлом. Слабость перед боем — это нормально. Если бы ему действительно был нужен Камень, он не вернулся бы в Британию по письму школьного директора. Он умер бы где-нибудь по дороге назад. — До вечера, — сказал он вместо ответа. Иногда молчание удобнее согласия. Остаток дня Квирелл потратил на наблюдение. Хорошая подготовка почти всегда выглядит для окружающих как разновидность безделья. Человек сидит, курит, пьёт чай, смотрит в одну точку, перекладывает деньги, разглядывает вывески, будто не может решить, чего хочет. Между тем именно в такие часы и происходит главное: мир постепенно показывает, как он устроен. Из маленькой чайной напротив был виден вход в банк и часть боковой стены. Из лавки с астролябиями — отражение охранников в латунной сфере на витрине. Из тени между аптекой и магазином письменных принадлежностей был слышен скрежет, с которым в глубине банка раз в несколько часов переставляли что-то тяжёлое. К полудню из бокового служебного прохода вышли два гоблина в рабочих фартуках, запачканных белой пылью и чёрным машинным маслом. От одного пахло каменной крошкой. От другого — жаром, плавленным железом и чем-то ещё, что нельзя было спутать ни с чем, если однажды уже с этим сталкивался. Дракон. Сперва память спасовала. Но пришла тошнота. И очень тихое желание вцепиться кому-нибудь в горло. Потом пришёл звук цепи, скользящей по камню. Зелёный дым. Потом сухой, истерический смех гоблинов. Огромное тёмное тело, слишком усталое для ярости и слишком живое для покорности. Некоторые воспоминания приходят сквозь запах. Квирелл медленно выдохнул, прогоняя желающие пробудится образы прошлого из головы. Между двумя гоблинами на низкой тележке ехал окованный медью короб, густо пересыпанный солью, золой и белёсой консервирующей крошкой. На крышке тонкая вязь рун стазиса — особых, для живых: жизнь внутри не гасили, её ставили на паузу. Жар от короба был неясным, но безошибочным. Не дракон. Яйцо. Том внутри него шевельнулся с жадностью. — Туда. Вижу. Квирелл задержал на коробе взгляд на долю секунды дольше, чем следовало, и отвернулся. Гоблины таскали будущего зверя с той же деловой небрежностью, с какой возят железо, уголь и старые вещи. Некоторым расам особенно легко удаётся превращать насилие в быт и логистику. Чуть позже Квирелл увидел, как к вечеру меняются не только клерки, но и сама манера входа в банк. Один охранник раздражённо чесал шею между воротником и ухом. Другой медленно отвёл глаза от очередного клиента. Третий поймал собственное отражение в бронзе и на мгновение задумался о чём-то, чего не должно было существовать в рабочее время. Внутри больших систем именно такие мелочи и концом смены: форма ещё держится, а внимание уже нет. Хуже всего охраняются не стены. Хуже всего охраняются границы между регламентами. К вечеру план был не готов до конца — такие планы вообще редко бывают готовы полностью, — но геометрия уже сложилась. Клиентская часть, служебный проход, осоловелость на верхних уровнях, дракон внизу, тележки. Этого было достаточно. Остального у него всё равно не было бы. Во второй раз он вошёл в Гринготтс как клиент. Это было самое простое и потому самое надёжное решение. Никаких капюшонов, никаких чёрных ходов, никаких драматических вторжений через канализацию. Он просто ещё раз пришёл к своим деньгам за полчаса до закрытия — в тот самый короткий момент, когда одна часть системы уже считает день законченным, а другая ещё не успела закрыть входную дверь. Те же стойки. То же презрение. Те же клерки, только слегка осоловевшие. Квирелл говорил мало. Позволил заиканию снова помучить гоблина на стойке. Назвал номер своей ячейки. Дал себя усадить в тележку. Позволил рельсам унести себя вниз, сквозь камень, металл и глубину, туда, где деньги становились пространством. Когда дверь его хранилища закрылась изнутри, маг замер. Потом достал палочку из кобуры. Тонкий пасс — на звук. Ещё один — на подошвы и трость. Ладонь на шов между плитами. Давление. Не грубое, а настойчивое. Он не ломал банковскую стену; он убеждал её на секунду перестать считать себя стеной. Некоторым предметам достаточно слегка помочь забыть собственную функцию. Очень полезная магия. Он подглядел ее у самих гоблинов. И понял много лет спустя уже у бедуинов. Квирелл не хотел вспоминать, как именно ей его учили. Однако, навык прославленного Али Бабы был тут полезен. И камень уступил. Квирелл проскользнул в щель. И увидел закулисье Гринготтса. По ту сторону стен не было подземелья, полного благородных древних тайн. Там был огромный служебный зал. Освещённый узко и скупо, как мастерская. Целые фасады хранилищ — мраморные «рты» с дверями, номерными табличками, бронзовыми ручками и декоративными прожилками — стояли на рельсах и салазках, как театральные декорации. Гоблины в рабочих фартуках передвигали их при помощи лебёдок, крюков и коротких чар, заготовленных в оберегах. Номера перевешивались. Коридоры переставлялись. Целые куски «неизменной» глубины кочевали с места на место с деловитой будничностью. Это объясняло слишком многое. И не отменяло того, что сама глубина всё еще оставалась настоящей. Старые семьи платили не за вечность. За правильно организованный спектакль вечности. Гринготтс продавал им неподвижность, постоянно двигая всё, чего они «владельцы» денег видели. Потрясающая в своем масштабе и наглости ложь всего гоблинского народа. «Сервис», как вероятно сказали бы сами гоблины. У дальней стены, между лебёдкой и штабелем пустых тележек, стоял тот самый медный короб. Вблизи он выглядел ещё хуже: аккуратно закупоренная будущая ярость, в удобной упаковке. Руны на крышке тлели ровно и холодно; яйцо внутри не развивалось, застыв во времени. Камень важнее. Внизу, под служебным залом, что-то тяжело звякнуло. Потом ещё раз. По полу прошла еле заметная дрожь. Взрослый дракон. Настоящий. Его присутствие шло снизу, густое, как выдох печи. Звон цепей. Разогретая чешуя. Скопившаяся ярость живого существа, которого долго заставляли охранять то, что ему не принадлежит. Где-то под мрамором ворочалась память о древнем небе, сведённая к сторожевой собаке. Том внутри него потянулся вперёд с такой жадностью, что Квирелл почти физически ощутил, как тот тянет его изнутри, словно за поводок. — Туда. Я вижу. Квирелл двинулся зигзагом, используя тени от переставленных фасадов, пролёты, штабеля пустых тележек, кучи инструментов и те короткие мгновения, когда рабочие отворачивались друг к другу. Табличка «713» уже не висела на крюке. Лежала, прислоненная к какому-то булыжнику рядом с простой входной дверью. В хранилище никого нет, раз оно на скамейке запасных актеров. Квирелл подошёл к двери. Положил ладонь. Пусто. Не метафорически. Не философски. Физически. Защита была мощной, тяжёлой, многослойной, но никакого присутствия. Пространство за дверью было пустым. Камень вынесли. Совсем недавно. Настолько недавно, что странное эхо магии все еще было заметно. Тут была мысль, которую Квирелл не позволил себе подумать. Не просочилось даже намека на облегчение. — Нет, — сказал Том. Это прозвучало почти по-человечески. На один короткий миг. Потом чужая воля рванула его руку с палочкой вверх. Квирелл перехватил свою руку слишком поздно. Красный луч ударил не в замок, а в плетение защит над дверью. Белый свет вспыхнул так ярко, что служебный зал на секунду стал плоским, как выжженный негатив. Камень взвыл. По рельсам прошла дрожь. Где-то снизу дракон раскатисто зарычал, с ближайшей балки посыпалась белая пыль. Гоблины обернулись одновременно. Упс. Квирелл ударил вторым заклинанием уже сам — не в дверь, а в механизм лебёдки слева. Цепь сорвало. Один из фасадов с тяжёлым грохотом поехал поперёк зала, сметая стойки с инструментами, перекрывая обзор и превращая аккуратную систему в хаос. Когда порядок слишком дотошный, иногда достаточно сдвинуть одну линию, чтобы начался бардак. Сорванная лебёдка ударила не только по фасаду. Медный короб у стены перевернулся, крышка слетела, и из золы с солью на камень выкатился тёмный, почти чёрный овал величиной с хорошую дыню. Не красивый. Просто тяжёлый, живой и ещё тёплый на вид. Яйцо. Камня в 713 уже не было. Но уходить совсем с пустыми руками не хотелось. Еще больше не хотелось оставлять яйцо гоблинам. Почти одним движением Квирелл рванулся к яйцу с сорванным с ближайшего крюка брезентом, завернул его одним движением и швырнул в расширенный внутренний карман плаща. Стазис на скорлупе ещё держался. Значит, с последствиями поспешного решения справляться придется, но не сегодня. Третий пасс создал густой дым с медным привкусом. Четвёртый — в рельсы, чтобы те подпрыгнули и ударили преследователей по ногам. Пятый он даже не успел осознать как следует: это уже Том попытался изменить ситуацию силой, а Квирелл перехватил заклинание на половине жеста, изуродовав его в простую вспышку света. Вспышка окатила весь зал, лица, бронзу и ударила по глазам — секунду сделав всех одинаково безобразными. Высшие тёмные заклинания меняют мир в худшую сторону. Светлые — ее обличают. Арбалетный болт, пущенный наугад, срезал кусок камня у его виска. Осколки впились в щёку. Чья-то команда пронеслась по залу резким гоблинским лаем. Другой голос уже считал номера, перекрывал сектора, ругался. Цепи наверху пошли ходуном. Дракон рванулся ещё раз, и Квирелл — даже не видя его — узнал это движение воздуха: так меняется пространство перед залпом огня. Он проскользнул между двумя сдвинутыми фасадами, ударил тростью в колено выскочившему навстречу охраннику, перепрыгнул через упавшую тележку и влетел обратно в свою ячейку как в заранее подготовленный путь к отступлению. Ещё секунда — и шов закрылся. За стеной уже грохотало, вопило, вело подсчет убытков и требовало крови. Когда дверь его хранилища открыли снаружи, Квирелл выглядел именно так, как и должен выглядеть человек, случайно оказавшийся не в том месте в чрезвычайно неудачный момент: бледный, раздражённый, с пылью на рукаве, тонкой царапиной на щеке и слишком явным желанием оказаться где угодно ещё. Ему почти не пришлось притворяться. На поверхность его вывели не беглецом из тайных коридоров, а одним из клиентов, спешно поднимаемых наверх «в целях безопасности». Это было почти элегантно. Гринготтс сам вынес его наружу, подытожив будущую историю на первой полосе Пророка. Квирелл понял ещё на подъёме, какую именно ложь выберет банк. Не тихое признание, что кто-то сумел забраться достаточно глубоко, чтобы увидеть закулисье. Нет. К утру Британия получит красивую историю, пригодную для пережёвывания за завтраком: наглая попытка кражи из высокозащищённого хранилища Гринготтса была успешно отражена. Системы сработали безупречно. Преступник скрылся с пустыми руками. Это была удобная версия. Именно поэтому в неё все охотно поверят. На узкой улице позади банка пахло мокрой паклей, пивом, старым камнем и мочой. Магический Лондон вообще лучше всего ощущается не в витринах, а в подворотнях. Квирелл упёрся ладонью в кирпичную стену и на секунду закрыл глаза. Во рту стоял вкус железа. Том внутри него кипел так яростно, что это почти отрезвляло. — Старик увёз его, — сказал он. Да. — В школу. Да. — Ты отвезёшь меня туда. Квиринус коротко рассмеялся — тихо, почти беззвучно. — Меня туда и так п-пригласили. Ярость почти мгновенно погасла. Потом Том сказал уже мягче: — Ты всё ещё хочешь жить. Да, подумал Квирелл. Но хотеть жить и продать за это душу — не одно и то же. — Камень нужен и тебе. Как скажешь. — До встречи, Том, — сказал он вслух в пустую подворотню. — В замке. Очень редко у людей и чудовищ так удобно совпадают маршруты. У бедра под плащом сохранялось сухое, приглушённое тепло. Яйцо всё ещё дремало под заклинанием стазиса. До Шотландии он добирался серией аппараций уже затемно. Лето на севере обманчивее зимы. Зима сразу показывает, чем готова встретить. Летний же дождь проглядывает внезапно и сохраняет ощущение, что сейчас закончится, пока не доберётся до рубахи, не найдёт швы на плаще и не начнёт методично вытаскивать последние крохи тепла из костей. Последний участок Квирелл прошёл пешком. С антиаппарацией лучше не спорить: это была одна из немногих школьных мер безопасности, к которым у него почти не имелось профессиональных претензий. Хорошая защита вообще редко бывает комфортна. Просто однажды она позволяет кому-то выжить. У самых границ хогвартских чар Квирелл свернул с дороги. Между двумя замшелыми валунами, у старого водоотводного желоба ещё со времён второй мировой войны имелась узкая сухая ниша, сделанная кем-то из маггловских студентов того времени. Квирелл присел, достал из-под плаща свёрток, обернул его второй печатью стазиса, поверх — бедуинским узором сухости, потом положил глубже, в тень камня, и на секунду задержал пальцы на ткани. Тёплая тяжесть драконьего яйца неохотно отпустила ладонь. Вносить в школу яйцо из банка в ту же ночь, когда собираешься сообщить директору, что привёз к нему в собственном затылке Волдеморта, было бы уже не дерзостью. Просто дурным вкусом. Он выпрямился, поправил плащ и пошёл дальше. Замок сперва ощущался просто более плотной тьмой на фоне мокрого неба. Потом в темноте начали обозначаться башни, чёрные скаты крыш, зубцы, редкие окна, и вся эта тяжёлая геометрия разом напомнила простую истину: без детей Хогвартс был не школой. Крепостью. Школой его делают только дети — их топот, их чернила, их бесконечные обиды на отметки, забытые шарфы, всклокоченные головы над книгами, привычка считать опасность чем-то, что живёт в приключенческих романах и глупых газетах. Без всего этого старый замок сразу переставал казаться уютным. Квирелл коснулся кармана. Внутри, в отдельном мешочке, лежал солнечный камень — тёплый, как ладонь человека, у которого никогда не мёрзнут пальцы. Костлявая ведьма солгала ему о множестве вещей; она вообще относилась к правде как к товару, который нужно отмерять так, чтобы клиент вернулся снова. Но здесь — нет. Солнечный камень действительно помогал, давая той странной невидимой субстанции под названием душа если не восстанавливаться, нет, таких средств просто не существует, то хотя бы не агонизировать, пока еще оставались хоть какие-то силы бежать. По крайней мере, пока. К горгулье он подошёл, оставляя неаккуратные лужи воды, стекавшей с его плаща. Пароль из письма, разумеется, оказался сладостью. Дамблдор любил такие мелкие жесты: чуть смешные, чуть бессмысленные, не дающие собеседнику забыть, что даже в вопросах безопасности старик оставляет себе право на личный вкус. — Лимонные дольки, — произнёс Квирелл. Горгулья отъехала в сторону. На мгновение охотнику показалось, что горгулья делала это с каким-то молчаливым недовольством. Спиральная лестница понесла его вверх. Квирелл терпеть не мог такие лестницы. Его раздражала идея, что пол под ногами имеет собственное мнение о твоём перемещении. Впрочем, школа Дамблдора была полна вещей со своим мнением. Видимо, это считалось воспитательной средой. Кабинет директора встретил его теплом. Не уютом. Уют не требует к себе внимания. Здесь же каждая вещь давно была частью чужой биографии: приборы на тонких ножках, пергаменты, стопки книг, шкафы, полки, портреты директоров, насест с фениксом, серебряный чайник, от которого шёл пар. Люди на портретах делали вид, что спят. Впрочем, они не особенно старались в создании такого впечатления. Фоукс сидел на насесте и смотрел прямо на гостя. Неприятный взгляд. Фениксы не смотрят как птицы. У птиц взгляд прямой, пустоватый, в нем есть немного от голода, страха и неба. Взгляд же феникса пронзающий и осмысленный. Дамблдор стоял у стола. Он не спросил, как прошла дорога. Атмосфера не настраивала на бесполезную вежливость. — Вы почти пришли в назначенный день, Квиринус, — сказал он. — Ночь формально тоже часть дня. — Формально, — согласился Дамблдор. — Поэтому я не стану считать вас опоздавшим. Квирелл снял мокрый плащ и повесил его на спинку ближайшего стула. На полу тут же собралась тёмная неровная лужа. Портрет какого-то сухого волшебника с длинным носом неодобрительно поджал губы. Квирелл отметил это с той долей удовольствия, которую можно позволить себе, не меняя выражения лица. Дамблдор посмотрел на мокрую ткань, потом на трость, потом на тюрбан. Не дольше, чем требовала вежливость. Именно поэтому Квирелл понял, что старик заметил всё. — Чай? — спросил Дамблдор. — Если он не является частью собеседования. — Боюсь, в Хогвартсе все может оказаться частью собеседования. — Тогда нет. Дамблдор улыбнулся краем губ и поставил вторую чашку перед Квиреллом. — Как пожелаете. Чашка осталась дымиться между ними. Иногда отказ встречают именно так: провокацией. Квирелл сел. Не напротив Дамблдора, а чуть под углом. Так было видно дверь, два окна, насест Фоукса и отражение левого портрета в стекле шкафа. Дамблдор заметил выбор места. Не прокомментировал. Это было почти деликатно. — Прежде чем мы перейдём к официальной части, — сказал старик, — я хотел бы знать, зачем вы действительно пришли. Квирелл положил ладонь на трость. — Чтобы посмотреть, насколько вы разочаруетесь, когда поймёте, что ваш план сработал лучше, чем следовало. В кабинете стало тише. Не потому, что приборы перестали звенеть. Они и раньше звенели едва слышно. Просто Дамблдор казалось задержал дыхание. Затем шумно выдохнул. — Это неприятное начало разговора, — сказал он. — Хорошее собеседование должно быстро переходить к сути. — И в чём, по-вашему, была суть моего плана? Квирелл посмотрел на Фоукса. Феникс не шевельнулся. — Вы пригласили меня не потому, что Хогвартсу отчаянно не хватало очередного преподавателя, который продержится меньше года. Вы знали, что я ищу след. Или, по крайней мере, что я достаточно глуп, чтобы продолжать идти туда, где он может оказаться. Вы поставили Камень сюда и написали мне письмо. — Это сильное упрощение. — Все рабочие формулировки страдают от этого недостатка. Дамблдор взял чайник, но не налил себе. Просто коснулся пальцем крышки. Тихий звон прошёл по фарфору, по стеклу, по серебряным приборам и вдруг как будто ушёл в стены. Портреты разом стали глубже. Не уснули — нет. Скорее оказались дальше от поверхности своих рам. Фоукс поднял крыло и медленно провёл клювом по перу. В затылке Квирелла резко кольнуло. Не его боль. Чужая. Злобная, инстинктивная, с нотками... унижения? Квирелл коснулся солнечного камня в кармане. Тёплая пульсация отозвалась в пальцах, и чужое присутствие отступило на шаг — не исчезло, но потеряло ясность. Дамблдор смотрел на него без улыбки. — Сколько у нас времени? — Мало, — ответил Квирелл. — Если вы сделали это хорошо — несколько минут. Если великолепно — он потом будет подозревать, что пропустил важное, и станет злиться. Это почти так же плохо. — Значит, великолепно делать не стоило. — Почти никогда не стоит. Только теперь Дамблдор сел напротив Квирелла. Он выглядел старше, когда переставал улыбаться. — Вы нашли его, — сказал он. — Нет. Он нашёл меня. — Разница существенна? — Для некролога — да. Дамблдор не отвёл взгляда. — Где он? Квирелл чуть наклонил голову. Невольно. В этом жесте было больше усталости, чем драматизма. — Достаточно близко, чтобы я не советовал вам сейчас читать мне лекцию о доверии. Фоукс тихо щёлкнул клювом. У Дамблдора не дрогнуло лицо. Вот это было важно. Человек, которому впервые сообщают, что Волдеморт сидит в голове бывшего ученика, должен отреагировать иначе. Не ломая стулья, конечно. Но иначе. Дамблдор же, он был встревожен, да. Опечален, вероятно. Но не удивлён. Квирелл почувствовал почти физическое удовольствие от того, что оказался прав. — Вот как, — сказал он. Дамблдор чуть поднял бровь. — Вы ожидали другой реакции? — Я ожидал именно эту. И она мне не нравится. — Понимаю. — Да. Всегда понимали. Кто-то другой мог бы вас возненавидеть за это. Старик положил ладони на стол. — Я не знал. — Нет. Но вы допустили возможность. И сочли её достаточно полезной, чтобы дать ей дорогу. Дамблдор молчал. Иногда признание звучит именно так. Квирелл усмехнулся одними губами. — Буддисты назвали бы это ложью, направляющей паству к истине. — А вы? — Плохой манерой. — Справедливо. Это было неожиданно. Не само согласие, а отсутствие попытки смягчить его. Квирелл испытывал смешанные чувства про Дамблдора. Слишком умные люди не бывают добрыми. Не могут и не способны быть ими. — Камень у вас, — сказал Квирелл. — Да. — И он это знает. — Вы уверены? — Он видел Хагрида. Видел Поттера. Видел поручение. Вы щедро оставляли следы. Дамблдор не стал ничего уточнять. Это тоже было важно. — Гринготтс к утру расскажет красивую историю, — продолжил Квирелл. — У них хорошо получается превращать унижение в отчёт о безупречной работе. Возможно, даже лучше, чем у Министерства. — Вы были неосторожны. — Нет. — Квиринус. — Я был намеренно неосторожен, — сказал Квирелл. — Это другое. Пауза после этих слов вышла долгой. В ней было достаточно места для всего: для банка, для пустого хранилища, для драконьего яйца под валунами, для чужой ярости в затылке, для письма, которое когда-то принес Флетчер, для старого долга на балконе Министерства, где Дамблдор сказал о порядке причин так, будто это не риторика, а способ остаться человеком. Наконец Дамблдор спросил: — Вы ускорили мой план. — Я сделал его работоспособным. — Вы могли погибнуть. — Да. — В Гринготтсе. — Да. — До того, как я хотя бы узнал, что вы вошли в игру. Квирелл посмотрел на него спокойно. — Вы написали человеку, который слишком хорошо слушает то, что ему не говорят. Не притворяйтесь теперь, будто надеялись на что-то другое. Впервые за разговор на лице Дамблдора мелькнуло что-то почти болезненное. — Я надеялся, что вы придёте. — Я пришёл. — Не так. — У настоящей удачи редко хороший вкус. Старик тихо выдохнул. — Вы считаете, я хотел привести его в Хогвартс. — Нет. Вы хотели, чтобы, если он придёт, это случилось здесь. Среди стен, где у вас есть власть. Среди лестниц, которые вы знаете. Среди людей, которых вы сможете расставить так, чтобы загнать его наверняка. Камень всегда был приманкой. Направлением. — А вы? — А я устремился. Слова прозвучали слишком ровно. Почти без заикания. Дамблдор это заметил. Старик вообще замечал неприлично многое. — Я не хотел этого, — наконец, произнес Дамблдор. — Хотеть необязательно. Достаточно правильно расставить причины, и затем дождаться следствий. Дамблдор опустил взгляд на свои руки. Они были старые. Сильные, но старые. Руки человека, который много лет брал в них вещи, слишком большие для них, и всякий раз надеялся, что на этот раз справится чуть лучше. — Вы правы, — сказал он наконец. — Не полностью. Но достаточно, чтобы мне не понравилось то, что я скажу дальше. — Это уже почти роскошь. — Что именно? — Не нравиться себе после сделанного. Дамблдор посмотрел на него с раздражением. — Вы говорите так, будто это не имеет к вам отношения. — Нет. Но мне проще. Нечего терять. На границе наложенной тишины что-то дрогнуло. Квирелл почувствовал, как чужое внимание вновь тянется к словам, как слепая рыба к слабому движению воды. — Окно заканчивается, — сказал он. Дамблдор кивнул. — Тогда главное. — Главное простое. Не рассказывайте мне защиту Камня. — Вы просите не посвящать вас в устройство той самой ловушки, внутри которой собираетесь быть? — Да. — Это осложнит вам работу. — Это сохранит ей смысл. Всё, что я знаю, рано или поздно станет известным ему. Я должен быть полезен как преподаватель, как наблюдатель, как тело с доступом к коридорам. Не как соавтор вашей постановки. — Постановки? — Не обижайтесь. У вас склонность к сценографии. Дамблдор почти улыбнулся. — Оскорбление принято. — Это не оскорбление. Оскорбление будет дальше. — Тогда продолжайте. — Не устраивайте из моей жертва поучительную притчу. Улыбка исчезла. — Вот оно. — Ловушки, которые хотят чему-то научить, дают чувство, будто все понарошку. А оно дает ощущение, что можно обойтись без жертв, что можно пощадить. Щадить можно ученика. Чудовище — нет. — А если чудовище когда-то было учеником? — Тем более. Это было грубо. Почти непозволительно. Но окно тишины истончалось, и грубость иногда спасает время. Дамблдор принял удар без выражения лица. — Вы всегда были строги в таких делах. — Я видел, что случается, когда люди забывают о том, что монстры — это просто монстры. И еще, директор. — Да? — Пообещайте одну вещь… Если я, если мы… Потеряем контроль, убивайте, не раздумывая, без жалости. Фоукс вдруг взмахнул крылом. Звук был мягким, но кабинет отозвался на него сразу: приборы снова начали тихо двигаться, один портрет недовольно всхрапнул, где-то под столом щёлкнул замок. Пелена тайны исчезла, и теперь их разговор могли услышать. Боль в затылке тут же стала яснее. Том не говорил. Он слушал обрывки, рваные края беседы, интонации. Этого было достаточно. Дамблдор мгновенно сменил тон. — Что ж, — сказал он почти буднично. — Тогда вернёмся к собеседованию. Квирелл моргнул. — Вы серьёзно? — К несчастью, Хогвартс остаётся школой даже в тех случаях, когда кто-то очень старается превратить его в поле боя. Документы придётся заполнить. — Я всё ещё могу уйти. — Уже нет. Вы вошли, использовав кодовое слово. — Юридически это даже не аргумент! — Зато это педагогически выразительно. Квирелл посмотрел на него с тоской. — Я не хочу преподавать. — Прекрасно, — сказал Дамблдор. — Люди, которые очень хотят учить детей защите от тёмных искусств, часто вызывают у меня куда больше тревоги. — Я буду плохим профессором. — Вероятно. — Вы могли бы попытаться возразить. — Мог бы. Но мы договорились экономить время. Это было нечестно. Ожидаемо, но нечестно. Квирелл всё-таки взял остывающую чашку и отпил из нее. Чай оказался крепким, почти горьким, с лимонной коркой. — Ваш предмет, — вкрадчиво произнес Дамблдор, — требует не только выживания. — Предмет прежде всего требует выживания. — Школа — не казарма. — Тогда не приглашайте солдат. Старик тихо хмыкнул и промалчал. Квирелл почти пожалел о том, как он повел эту беседу. Ему было почти неловко перед стариком. Почти. — Я хочу, чтобы дети после ваших занятий оставались детьми, — ответил Дамблдор спустя несколько секунд. — Тогда вам нужен другой человек. — Мне нужен человек, который будет этого бояться. Квирелл поставил чашку. Эта фраза была неприятнее предыдущих. Потому что была точной. — Вы всё ещё отличный вербовщик, директор. — Я ужасный вербовщик. Хороший вербовщик заставляет человека думать, тот выбрал все сам. — А вы? — А я слишком часто работаю с теми, кто и без того всё понимает. Снова пауза. На этот раз её нарушил сам Квирелл. — Вы написали мне из-за долга? — Нет. — Врёте. — Не совсем. — Это хуже. Дамблдор медленно сцепил пальцы. — Я не собирался взыскивать с вас долг. — Именно поэтому это сработало. Старик посмотрел на него с почти беспомощностью. — На балконе Министерства, — сказал Дамблдор, — я сказал вам смотреть на порядок причин. Вы научились этому лучше, чем мне хотелось бы. — Я просто применил совет к вам. — Невежливо. — Полезно. — Да, — вздохнул Дамблдор. — К сожалению. Он открыл ящик стола, достал тонкую папку и положил перед Квиреллом. Пергамент был официальный, чистый, почти издевательски безмятежный. Вверху стояло: назначение на должность преподавателя. Ниже — имя, предмет, срок, подписи. Квирелл посмотрел на документ. — Удивительно, — усмехнулся он. — На бумаге даже такой хаос выглядит как часть обычной жизни. — В этом — достоинство бумаги. — Я думал, достоинство бумаги в том, что она хорошо горит. — Вы определённо не должны преподавать маггловедение. — Вам не хватило моих попыток? — Ваши школьные доклады по маггловским учреждениям были настолько подробны, что профессор Бербидж потом месяц смотрела на анатомические атласы с подозрением. — Это было учебное любопытство. — Разумеется. — Вы бы разрешили вскрытие? — Нет. Дамблдор выдержал крошечную паузу. — Почти наверняка нет. Квирелл не удержался и тихо фыркнул. Это было очень близко к смеху, но всё-таки не смех. Он взял перо. Рука дрожала. Не сильно, но достаточно. Он подождал, пока дрожь станет предсказуемой, и только потом поставил подпись. Квиринус Квирелл. Имя вышло резким и угловатым. Дамблдор подписал следом. Сделал это быстро. Без церемонии. Возможно, из милосердия к обоим. — Вот и всё, — сказал он. — Нет, — ответил Квирелл. — Теперь все проблемы только начинаются. — Хогвартс умеет обращаться с проблемамы. — Хогвартс часто путает проблемы с традициями! — Иногда это одно и то же. Квирелл поднялся. Левая нога отозвалась сразу, — а за ней и все тело. Он не позволил себе сбиться. Просто взял трость чуть быстрее. У двери он остановился. — Всегда хотел знать, — сказал он, не оборачиваясь, — вы всех ценных кадров так вербуете? Дамблдор ответил не сразу. — Только тех, кто сам приходит ночью под дождём, уже догадавшись о самом неприятном. — Опасная кадровая политика. — Да. В этом коротком «да» не было ни шутки, ни оправдания. Только признание факта, а факты Квирелл уважал. Он открыл дверь. И тут изнутри, уже достаточно отчётливо, чтобы слова не пришлось угадывать, раздался голос Тома: — Камень здесь. Квирелл не изменился в лице. — Похоже на то, — сказал он вполголоса. — Старик лжёт. — Все старики лгут. Это, кажется, часть их обмена веществ. — Ты останешься. — Меня только что приняли на работу. Том замолчал. Его довольное молчание оказалось даже неприятнее. Квирелл вышел. После его ухода все движение в кабинете на некоторое время прекратилось. Что, конечно, было невозможно: пламя в камине шевелилось, приборы тикали, портреты возвращались из своей нарочитой сонливости, Фоукс чистил перья. И всё же Дамблдору казалось, контраст между наличием шумного и проблемного гостя и его отсутствием создал любопытный эффект затишья после шторма. Он взял назначение со стола. Короткая строка выглядела почти невинно: Квиринус Квирелл — профессор Защиты от тёмных искусств. Бумага не краснеет. Есть в этом преступная простота. Дамблдор долго смотрел на подпись. Он хотел, чтобы Том Реддл перестал быть ночным слухом, минутным сомнением, следом в лесах и шёпотом на границе обитаемого мира. Хотел, чтобы тот вышел на свет. Хотел поставить Камень так, чтобы жажда бессмертия однажды сделала это неизбежным. Всё это было правдой. Правдой было и то, что он не желал видеть Квирелла в таком виде: мокрого, больного, уже захваченного чужой волей, всё ещё достаточно в своем уме, чтобы понять замысел и добровольно сделать его надежнее, более практичным и контролируемым. Планы иногда подводят, даже сработав. Иногда особенно тем, насколько хорошо сработав. Где-то внизу Квирелл прошёл мимо горгульи и снова вышел под дождь, направившись к границе чар. Ночь не кончилась. До утра оставалось достаточно времени, чтобы забрать драконье яйцо из ниши и решить, что делать дальше. Квирелл поднял воротник и пошёл быстрее. В это время Фоукс тихо вскрикнул — почти вопросительно. Дамблдор поднял глаза. — Да, — шепнул он птице. — Я знаю. Он не уточнил, что именно. Не требовалось уточнять. У всякой войны есть авторы. Это же относится к ее жертвам. И если теперь всё снова упирается в стариков вроде него и в молодых мертвецов вроде Квиринуса Квирелла, это не повод для гордости. Это приговор поколению, которое так и не сумело оставить детям ничего лучше собственных нерешенных проблем. В каком-то мучительном, несправедливом смысле это был лучший вариант. Квирелл, возможно, действительно был тем, кто мог всё закончить. Дождь за окном продолжал хлестать по стеклу, разбиваясь на тонкие кривые ручейки. Старый маг положил подписанный лист в папку. На корешке аккуратным почерком было выведено: кадровые назначения. Дамблдор закрыл ящик стола и задержал на нём ладонь. Потом погасил часть свечей. Почти без шансов. Но слово «почти» было ключевым. Почти — это всё ещё не невозможно. Почти — иногда последняя форма надежды.