В аду цветы расти не должны

***

— Юнги! Не смей упрямиться! Ты мой сын, сын Великого Дракона, сын Мин Тэуна. Пойми уже, что ты не можешь противиться своей судьбе. Твоя мать была бы огорчена твоим поведением, — мужская фигура, стоящая напротив юноши, выглядит напряженной. Седые волосы блестят в свете луны, ткань дорого костюма идеально прилегает к телу, морщинки в уголках губ выдают его возраст, а глаза, что чернее ночи, полны решимости и твёрдости характера. — Я не могу пойти на такое предательство! — такие же глаза, как у старшего, метают молнии. В сердце юноши с давних пор теплится ненависть к «родному» человеку. Являясь умелым манипулятором, он не раз ломал характер сына, пытаясь вылепить из него то, что он желал видеть. И сейчас продолжает давить, используя свой авторитет. — Пойдёшь! И не на такое пойдёшь, когда на кону стоят твои честь и достоинство в глазах каждого члена твоего клана. Жизнь не «полотно» писателя. Ты не можешь творить то, что хочется. Жизнь — жесткая система, налаженная задолго до твоего рождения. Если что-то пойдёт не так, этой системе придёт конец. Это разрушение потянет тебя за собой, — грозно произносит он, наблюдает, как лицо сына меняется на глазах. — Ты заставляешь меня подстраиваться под собственную систему, только вот я хочу создать свою. И знай, Мин Тэун, Великий Дракон, тебя в ней не будет, — чеканит он каждое слово. Спустя три дня клан «Белых Драконов» в тайне наречёт Юнги отцеубийцей. Шёпот, раздающийся за спиной юноши, не будет утихать долгие годы, преследуя его в кошмарах. И он бы ответил, всему миру ответил, крича и протестуя, что это ложь, если бы не знал, какого было отмывать кровь с холодных дрожащих пальцев. За такое короткое время он потерял часть себя, не имея возможности надеяться на лучший исход. Предатель, убивший отца, понял, что самая большая глупость, которую человек может совершить — это жить так, словно ты труп, мертвец. Поэтому утром, стоя под дождем, глотая капли, стекающие к губам, провожая взглядом гроб отца, он «нацепил маску», которая настолько «въелась» в его лицо, что тот не в силах ее отодрать. Праведный гнев на самого себя, ненависть, боль, «орущая» слишком громко совесть были похоронены под толщей земли вместе с человеком, чьё имя навеки высечено на холодном камне — Мин Тэун, всегда являвшийся родителем, но никогда отцом.

***

— Бель! Постой же! — Чонгук пытается схватить девушку за локоть. — Чертов псих! Этот особняк не дом, это ад! — кричит она, ещё сильнее ускоряя шаг, игнорируя парня за спиной. — Послушай! — наконец, догнав, он притянул ее к себе, заставляя на него посмотреть. — Слушаю, — выдыхает она, немного успокоившись. — Я хочу для тебя только добра, Бель. Ты мне нравишься. Я был в восторге от тебя, когда мы ехали в машине. Это был восторг вперемешку с удивлением. Давно не знакомился с таким человеком. Я хочу быть тебе другом, настоящим другом, поэтому позволь дать тебе пару советов, — Чонгук оглядывается, убеждаясь, что они в саду одни, отпустив девушку, продолжает, — Хосок побесится и успокоится. Ты просто смогла задеть его эго. В то время, как другие девушки вешаются на него, стоит ему только взглянуть на них, ты чуть мозги из него не выбила. Он сейчас ведёт себя как ребёнок, просто потому что не получил желаемого. Бель опускает взгляд, кусая нижнюю губу. — Мне было страшно, Гук. Чувствовать себя товаром, вещью — отвратительное ощущение. — Я понимаю твои чувства. Все могло закончиться плохо, но, к счастью, ты оказалась сильной. Пользуйся этим качеством. Попробуй на все посмотреть иначе. Я не понимаю только одного: почему Юнги молчит? — Так спроси меня об этом прямо, — «пресный» голос раздаётся позади, а пара чувствует пристальный взгляд. — Спрашиваю, — разворачивается он, открывая вид на девушку, ранее скрытую его телом. — Потому что она мне безразлична, — бросает он, сверля взглядом лицо младшего. — Ложь, — скалится в ответ, — А как же «самые лучшие лилии, Гук. Достань их немедленно»? Что это было? — Минутное проявление чувства вины. — Ты должен был весь особняк усеять этими лилиями, учитывая, кто и почему в неё стрелял, но ты даже не удосужился перед ней объясниться. Она заслужила это. Бель раскрыла рот от удивления. Она не задавала лишних вопросов, но сейчас интерес моментально приобрёл масштаб. Чонгук прав, она ведь должна знать. — Ты меня попрекаешь, щенок? — хмурится Мин, зажигая сигарету, зажатую меж зубов. — Хён, она заслуживает твоего, как минимум, уважения. — Я хочу знать, кто стрелял. Я имею право знать, — подаёт она голос, смотрит на мужа, но тот даже не реагирует на неё, продолжая зрительный контакт с парнем. — Скажи ей, — кивает он. Юнги делает глубокую затяжку и, выпустив дым через нос, морщится, но не от сигареты, а от сцены, разыгранной перед его глазами. Медленно приближается, но вскоре снова останавливается, чувствуя нежный, засевший где-то в голове, запах Ынбель. Пытается не смотреть на неё, но глаза сами ее находят. — Мой давний бывший приятель решил использовать тебя в качестве вызова, брошенного мне и моему клану. — Но я не имею отношения к твоему клану. — Имеешь, жена, — смотрит в упор, подавляя желание врезать наблюдающему со стороны младшему. «Отчего это?» — пытается выяснить у себя самого. — Хорошо, — кивает она. — «Хорошо»? — недоверчиво переспрашивает Чонгук, — А где же истерика, слёзы, вопросы о том, почему именно ты и так далее? Хотя бы одна претензия судьбе? — Я просто знаю, что Юнги не мог и подумать, что такое случится. Никто не был в силах предугадать. Хотя это было ожидаемо, что теперь меня будут использовать враги. Я больше не буду и не хочу поднимать эту тему, — с полным спокойствием произносит она, вспоминая глаза напротив в тот самый день, в тот самый момент выстрела. Сейчас же ей, возможно, показалось, но она будто увидела на лице Юнги удивление и… Восхищение? Бель уходит, оставляя за собой шлейф нежного запаха. Юнги глубоко вдыхает, выдыхает, а потом снова делает затяжку. — Гук, хватит мне нервы портить. Я серьезно, — железным тоном произносит он, оставшись с парнем наедине. — Я всего лишь защищаю ее. И хочу, чтобы хоть кто-то в этом доме о ней заботился. — Я ее муж. И это мои обязанности. — Но ты их не выполняешь. Почему-то ночью я не заметил, чтобы ты искал ее. А она намеревалась спать в беседке. Твоя жена, Юнги, не нежный цветочек, это факт, поэтому не жди, что она сама будет ластиться к тебе. Предпринимай уже какие-то шаги. — Ты меня жизни учишь? — рычит он, сжимая в кулаках футболку Чонгука. Ткань трещит, но мужчина не отпускает. — Хён, я всего лишь хочу счастья для всех, кто живет здесь, потому что считаю вас семьей, — вырвавшись бросает Чонгук. В голосе сквозят разочарование и раздражение — эмоции, которые младший даже скрывать не намерен. С каждым разом он разочаровывается, а Юнги чувствует, как его авторитет в глазах Чонгука стремительно падает. Это не может не расстраивать. — И ты моя семья, Гук. Но пойми, сейчас в наших отношениях с Ынбель все сложно. Мы не можем вот так просто стать друзьями или семьей, — выбрасывает окурок, придавливая носком туфли. — Поговори с ней. Будь собой. Не главой Мин Юнги, а тем человеком, которого я знаю, хён. Расскажи ей про себя, спроси что-нибудь у неё. Вы узнаете друг друга получше, хотя бы спать в одной комнате сможете. — Меня раздражает твоё желание стать семейным психологом, но ладно. Я не знаю, что из этого выйдет, но обещаю с ней поговорить. — Я уверен, что эта история так просто не закончится, — ехидно ухмыляется Чонгук, поправляя футболку. Не обращает внимание на строгий, но без гнева, взгляд Юнги. Привык, зная, каким его хён может быть на самом деле: с особым чувством юмора, веселым, общительным и интересным. Похоже, кроме него никто и не видел его таковым. — Этой истории не следовало вообще начинаться, — шёпот Юнги вслед уходящего растворяется в утреннем пении птиц.

***

Юнги стряхивает капли крови с чёрного пиджака. Облизывается, пытаясь равномерно дышать. Грудь активно вздымается, отчего пуговицы на рубашке так и норовят оторваться. Расположив руки на поясе брюк с кожаным ремнём, отходит в сторону к единственному окну в помещении. Хосок, стоящий рядом, так и застыл с ухмылкой на лице. Пистолет в руке придаёт ему более зловещий вид. — Как же меня раздражают такие мелкие сошки, как ты, Дживон. Вечно где-то под ногами путаетесь, пытаясь иметь «собственное мнение». Я устал лично вас уничтожать, — вздыхает Мин. Мужчина на стуле жалобно скулит. Лицо, превращенное в месиво, выглядит так, словно свора собак разом вгрызлась в него. Руки связаны, ноги тоже. — Дракон, клянусь тебе, я не причём. Я сам недавно узнал, что на одну из твоих точек напали. Это не я. — А мне вот так не кажется. Ты мне мстить решил, сукин ты сын? Ума лишился?! — раскатистый низкий голос заставил Дживона вздрогнуть. — Нет, поверь мне. Это не я. — Сука, ты должен был понимать, что все, что у тебя есть, это все благодаря мне. Ты меня дуришь? Хренов придурок, — делает знак рукой. Хосок включает запись диктофона на телефоне. Разговор Дживона с его людьми явно указывает на его намерения. И если бы не крыса, продавшаяся Юнги, Дживон не дрожал бы от страха сейчас. — Ты влип, Дживон, — с улыбкой произносит Хосок. — Юнги… Я… Прошу, умоляю, я готов работать на тебя всю жизнь. Пощади! — Я отправлю твою голову в твой же мелкий, никчемный клан, чтобы каждый знал: я не прощаю тех, кто трогает мое. — Я займусь им, — кивает Чон. Юнги покидает душное место, на ходу снимая пиджак. Вечерняя духота окутывает с ног до головы, отчего Юнги чувствует, как рубашка прилипла к спине, а по вискам течёт пот. Жмёт на газ, спускает окно, позволяя ветру трепать тёмные волосы. Разговор с кем-то вне его клана, тем более сопровождающийся избиением, всегда отнимает у него много энергии. Хочется просто принять душ и крепко уснуть. Снова игнорирует почти пятый звонок, разрывающий телефон. Снова игнорирует Лиен. Не хочет слышать ее писклявый голос с нотками каприза и требований, которые он исполнять не собирается. Приехав домой, он замечает, насколько «пустынно». Похоже, все спят. Уже собираясь пройти мимо кухни, останавливается, чувствуя, как в животе громко урчит. Прикрыв глаза вдыхает запах сладости и ванили, и ноги сами его несут. Лишь свет, лунный и уличный, врываются через окна, все же позволяя видеть каждую вещь отчётливо. Замечает на кухонном столе большую тарелку с «горой» панкейков. Закинув несколько в рот, блаженно мычит. Тянется к ещё одной, как вдруг застывает, пойманный на «месте преступления». — Что ты делаешь? — удивленно шепчет девушка, застывшая в арочном проеме со стеклянной бутылочкой кленового сиропа. — Я… Сладкоежка, — проглотив ещё один, бормочет он, — Не смог удержаться. — Я надеюсь, тебе понравилось? — с неуверенной улыбкой спрашивает она, ставя рядом сироп. — Это ты приготовила? — с толикой недоверия спрашивает, занимая место на стуле. — Да. Угощайся, — пододвигает к нему тарелку и садится рядом. Достаточно близко, чтобы чувствовать его терпкий запах. Сглатывает ком в горле. — Очень вкусно, — ухмыляется он, обхватывая длинными пальцами край мягкого блинчика и закидывая его в рот. — Кажется, сегодня ты сильно устал, — Бель с интересом разглядывает его лицо. Она не скрывает удивления: он выглядит таким… Другим? Не такой грубый, не такой резкий, не такой, как обычно. И она старается не разрушить такую тёплую, домашнюю обстановку. Ей впервые рядом с ним уютно. Ей впервые в этом доме хорошо. Это пугает ее настолько, что та забывает и о сиропе, и о еде. Ладони потеют, а на сердце неспокойно отчего-то. — Да, я слишком много потратил энергии и времени на никчемного человека. А ты, я вижу, времени зря не теряла, — лёгкая улыбка скользит по губам. — Я кое-что сделала. Надеюсь, ты не будешь злиться? — Постараюсь, — серьезно произносит он, разглядывая виноватое лицо девушки. — Я посадила в твоём саду лилии.