В аду цветы расти не должны

***

По Земле, говорят, гуляет притча. По поверью на одном острове когда-то сосуществовало множество чувств: Счастье, Умение, Грусть, Любовь. В один из дней Предчувствие в спешке прибежало рассказать, что остров этот вскоре уйдёт под воду. Спешка и Торопливость сбежали первыми. А за ними и все остальные стали уплывать на лодках. Осталась лишь Любовь, желавшая пробыть там до последней секунды. Вода безжалостно начала поглощать остров. И тогда Любовь взвыла о помощи. Богатство не смогло забрать Любовь, потому что среди золота и денег ей не было места. Счастье проплыло мимо, не обратив на зов внимание. И все же Любовь была спасена. И решила она узнать у Знания, кто же ее спас. Знание, задумавшись, ответило: — Время. Потому что лишь Время способно понять, насколько необходима и сильна Любовь.

***

Бель дрожит от холода. Душевного, пожирающего холода. Перед ней выбор. Ужасающий. Противный. Отвратительный. Дождь смывает мгновенно ее слёзы, будто бы приказывая не плакать. Тэхен с пистолетом в руках уверенно целится в грудь Юнги. Сколько же ненависти он чувствует, боли, вины, сожаления. Он отдал сестру убийце, позволил ей принять это чудовище, позволил жить в его доме. Он позволил Бель полюбить Юнги больше, чем его, больше, чем их родителей. Больше, чем кого-либо в этом мире. Юнги молчит. Он принимает свою участь. Почему-то он всегда знал, что дети, внуки его жертв рано или поздно придут за ним. Но он никогда не знал, что в дитё одного из этих жертв он влюбится. Нет, это не просто любовь. Нет слова, чтобы описать то, что зарыто в его груди. Смерть его не пугает: он знаком с ней слишком долго, больше пугает одиночество, что он обязан «подарить» своей любимой. 1-2-3. Пуск. Когда в тебя летит будь то пуля, будь то стрела, ты думаешь не о боли, что вот-вот тебя поглотит. Ты думаешь о том, что утром стоило допить свой кофе, сидя рядом с женой; стоило вчера ночью обнимать ее дольше, жертвуя своим сном; нужно было сотню раз сказать «люблю»; нужно было Гука обнять, похлопав по спине; нужно было попросить в сотый раз прощения у Хосока; нужно было вспомнить улыбку былую Чимина; и поблагодарить Мисук за заботу. Но в этом «прелесть» смерти. Ты никогда не знаешь, каким будет твоё последнее слово: «прости», «молю», «люблю», «ненавижу». Бель стоит подарить Юнги прощальные объятия, в последний раз вдохнуть его запах, заглянуть в его глаза, в которых она всегда видела лишь себя, последний раз сказать ему «мой Дракон». И Бель спешит. И успевает.

«Мои глаза в тебя не влюблены Твои пороки они видят ясно Но сердце ни одной твоей вины Не видит. И с глазами не согласно».

Она улыбается, носом уткнувшись в его тёплую шею. Он такой родной, любимый «зверь». Теперь этот «зверь» каждую ночь выть будет от адской боли. Юнги сжимает ее в объятиях. Меж пальцев сочится «жидкий рубин». Он поднимает руку, позволяя глазам «уверовать»: не его тело кровоточит, это его душа. — Б-Бель… Он впервые назвал ее так. И он бы хотел ещё тысячи раз произнести ее имя и услышать в ответ заветное: «Мой Дракон». Но единственное, что она позволяет его ушам запомнить — ужасно-тихое «мой…». Последние вздохи растворяются в шуме дождя. Тэхен застывает. Картина, жестокая и ранящая, развернулась вдруг перед ним. И глаза с неверием впились в спину сестры, а затем в искаженное эмоциями лицо Юнги. Руки дрожат, а остывшее вмиг оружие падает на землю, оседает на колени и он сам. — Бель, — тихо зовёт сестру, но та молчит в объятиях Юнги. Тэхен на четвереньках ползёт по сырой земле, умоляя Дракона позволить ему прикоснуться к ней. Но Юнги игнорирует его, закрывая жену своим телом. Он гладит ее лицо кончиками пальцев, смахивая с них капельки воды, зовёт по имени, нежно прижимая к себе. — Юнги, прошу. Что с ней? Почему она не двигается?! — всматриваясь в ее лицо, пытается произнести Тэхен, но язык плохо слушается, выдавая лишь обрывки фраз. — Отойди! С ней все в порядке. Все хорошо, — качает головой Юнги, словно сумасшедший. Гладит растрепавшиеся волосы, целует лицо, руки, зовёт вновь и вновь. Но Бель все не двигается, лишь легкая улыбка трогает невинное лицо. — Нет! Нет! Только не это, только не так! Молю, молю, меня забери, смерть, меня бери. Всего меня. Прошу, — «раненный» воет, прижимая к себе такое податливое, слишком обмякшее тело, — Жизнь моя… Прошу тебя, нет. Пусть я ослепну, пусть умру здесь, рядом, но не ты. Только не ты, Бель! Сколько он так «выл», прижимая к себе безмолвное, безвольное и уже мертвое тело? Дождь пропитал каждую его клетку. Теперь он ненавидеть будет такие дни: дождливые, холодные и одинокие. Чонгук спешит к нему. Тянет за плечи, слезно, почти по-детски, умоляя его отпустить ее. — Х-хён… — Не трогайте! Мое! Не отдам! Ни смерти, ни Богу, ни Дьяволу, никому из вас не отдам. Вставай, жизнь моя. Давай же… Он плачет. Да, так просто, навзрыд, умоляя и умирая. Тэхен, распластавшийся на земле, воет тоже от боли, пытаясь коснуться хотя бы подола ее «солнечного» платья. Но глаза, чёрные угольки, застывают на нем. В них Ким видит отстранённость, сумасшедшую ярость и безмерную печаль. — Я убью тебя, если сейчас же не исчезнешь. Убью! Чонгук, скрывая серое от тяжести эмоций лицо, подходит к ним ближе. Тянет на себя Тэхена, но тот не поддаётся. — Уходи, Тэхен. — Не уйду! Она моя сестра! Мое сердце… Чонгук, пожалуйста… — навзрыд просит он, цепляясь за холодные руки парня. — Убирайся вон! — разносится снова голос Дракона, — Нет, черт подери, нет. Это ад. Это чертов кошмар, и я снова проснусь рядом с тобой, жизнь моя… Гук практически оттаскивает Кима от пары, приказывая увезти далеко от особняка. Тэхен долго противостоит, однако практически толпа все же увозит его прочь. Больше Тэхен сестру не увидит и на землю Дракона не ступит вновь. Его сердце останется в том доме, разбитое и раненное. Юнги даже смотреть на него не желает, так ему становится плохо и тошно. Красные от слез глаза впиваются в жену. Он пытается запомнить ее, все же отрицая возможный исход. — Наш сын, Бель, наш сын… Юнги оседает на землю вместе с ней, раскачивает в объятиях словно ребёнка. Но лицо Бель не выражает от этого радости, ощущения уюта, оно стало вдруг «никаким». Будто все эмоции, что есть на земле, вдруг исчезли. Словно чистый холст: бери и рисуй. Так, наверное, бывает, когда смерть внезапна. Человек не успевает осознать, почувствовать, поверить в свой конец. Смерть не всегда освобождение или наказание. Она может стать последним, тысячным способом выражения истинной, преданной любви.

***

Капля. Вторая. Молния разрывает пополам серое небо. Вороны на ветвях голых деревьев стайкой взмывают вверх, и только один из них останавливается в воздухе, а затем подлетает к сидящему на коленях мужчине. Ворон будто бы сопереживает ему, чувствует сильные волны отрицательной, разрушающей энергии. Ворону эта энергия близка. Приземляется на деревянную крышку гроба. Чёрные человеческие глаза проходятся по его крыльям, перьям, отливающим синевой. Птица, заметив другого подошедшего к ним мужчину, вскрикнув улетает прочь, бросая последний взгляд на Дракона. — Я не думал, что все закончится именно так. Соболезную твоей утрате. Юнги… — кладёт руку на плечо, но Мин скидывает ее, вставая на ноги. — Я отвечу на твой вопрос, заданный мне не так давно: что хуже терять, то, что не успел полюбить или то, что любишь больше всего? И мой ответ, похоже, очевиден. Потому что потеря существующей, настоящей любви не «пережитый опыт», это вырванное из груди сердце. Ты ведь знаешь сам. Сейчас в моей груди зияет огромная дыра, и я мог бы наполнить ее твоей кровью, друг. Меня бы никто не осудил, — пронзительный взгляд смеряет Чимина, — Много лет прошло, а ты даже не понял, что я тебя не предавал. Ты видел только одну сторону медали, питаясь ненавистью ко мне, не хотел даже думать о шансе на другой исход. У меня был выбор: сделать тебя рабом моего отца, который затем убьёт немедля; либо «предать», сохранив твою жизнь. Ты знаешь, что я сделал. Получилось так, что я отца убил. Своими руками. Ради кого? Ради тебя? Но тебе и этого было мало. Я и сейчас не намерен проливать твою кровь. Живи с этим, Чимин. Очевидно, что несправедлива эта жизнь, так пусть нам обоим будет больно. Он отворачивается от него. Вскоре капли бьют по лицу сильнее, превращаясь в непроглядную стену из воды. Плечи его дрожат от рыданий, а голос охрип от стонов боли. Сколько раз он звал ее, сколько раз просил Дьявола заключить сделку, сколько раз Бога молил пощадить? Но никто не сжалился над ним. Наклонившись над букетом лилий, что покоятся на темном дереве, Юнги качает головой, будто бы протестуя чему-то. — Ты жива, жизнь моя, и рано или поздно мы с тобой увидимся, — доносится его шёпот вновь. Вскоре лилии чернеют от дыр, «ран», что дождь оставляет на белых лепестках. Капли ледяной воды «гладят» высеченную на надгробном камне свежую надпись: «Nella guerra d’amor chi fugge vince».

***

Бродит, бродит Время по Земле, умножая грусть людей.

Чонгук аккуратно кладет букет на ровную, чистую землю. Грустно улыбается, заметив ещё множество цветов, подписанных именем «Тэтэ»; где-то неподалёку белые гортензии, кажется, от Чимина, но почему-то букета от «того самого» он не видит. Прошло слишком много лет, но ни один год не стёр из памяти удивительную женщину, единственную, что смогла приручить необузданного и гордого «Дракона». Теперь он одинок, скитается без цели и сложил навек свои крылья. — Гук-и пришёл к своему другу рассказать о том, как он скучает, — слегка запнувшись, произносит он, — Мне не хватает моего «собутыльника» бананового молока. Мне не хватает наших бесед. Бель… Он закрывает глаза. Отметины на месте пирсинга так и остались шрамами, густота бровей теперь уже скрывает его юношеские «потребности». Детские глаза уже не блестят от «любопытства, заинтересованности или восхищения». Они всегда серьёзны и сосредоточены. — Он не в порядке. Все ещё не в порядке, — тихо, почти неслышно добавляет он, стараясь не дать юноше, стоящему рядом, услышать эти фразы. Ему вспоминается встреча, что проходила почти час назад. Вспоминается хён, сидящий у балкона, с глазами, направленными на цветы в вазе. Они стали его спасением, позволяющем той, кого забрала земля, вновь и вновь оживать в памяти.

***

Чонгук медленно садится рядом с ним, будто рассматривая впервые: изучает его лицо, покрывшееся морщинами; волосы, что теперь уже тронуты сединой; дрожащие руки с не снимаемым никогда кольцом и глаза. Глаза, в вечном поиске лишь одного лица. Младший долго сидит в мучительной неловкости, не понимая, как начать разговор, что сказать и должен ли он вообще что-то говорить? Но Юнги нарушает это молчание первым: — Ты виделся с ней? — Ещё нет, хён. Решил прийти сначала к тебе. — Больше не приходи. Этого дома более не существует. — Хён… — хотел было возразить Чонгук, но отчего-то замолчал. — 20 лет, Гук. 20 лет я живу с полным ощущением того, что я мёртв. 7638 дней без неё и 11 миллионов минут, посвящённых ее запаху, волосам, улыбке, голосу. Я не могу и сосчитать, сколько ещё я готов потратить на свою скорбь. Кажется, целого века не хватит, потому что память нетленна. И я бы не стал молить Бога о грехах и о прощении, если бы не знал, что она меня ждёт. Ждёт, держа в руках букет сорванных в моем саду цветов. Ты не должен видеть меня таким. Я устал притворяться. Чьи-то быстрые, но громкие шаги раздаются вдруг совсем рядом. — Дядя? Ты пришёл? — юноша, появившийся в дверях отцовской комнаты, выглядит словно настоящая ожившая статуя Аполлона. Юнги слабо улыбается при виде сына. А Чонгук, поражённый течению времени, встаёт, рассматривая внимательно лицо парня. Такие знакомые ореховые глаза изучают его в ответ. — Соджун-а, я так скучал по тебе, — похлопав его по спине, крепко обняв, произносит он, — Ты так вырос. — Дядя, давно тебя не видел. Какими судьбами? — Решил навестить твоего непутевого отца. Но я не знал, что ты уже вернулся из Англии. — Я прилетел только вчера. Отец не знал о моем приезде. — Ах, Соджун, твой дядя так гордится тобой, — выдыхает Чонгук, не сводя с него глаз. Черты лица отца и матери так причудливо смешались, что Чонгуку кажется, будто он смотрит в два лица одновременно. Вспоминает тот день, когда умолял хёна отпустить Бель, позволить отвезти к врачам, ведь внутри неё все ещё билось маленькое сердце. И Чонгук смог спасти это сердце. С тех пор между ним и племянником неразрывная связь. Порой, когда Юнги становилось слишком тяжело смотреть в детские глаза, Гук забирал малыша, подолгу играя с ним в игры. Можно сказать, что тот стал для него вторым папой. И это было смыслом жизни для Чонгука. — Я бы хотел навестить маму, ведь сегодня ее день, — бросив осторожный взгляд на отца, произнёс тот. — Отправляйтесь вместе, — голос Юнги прозвучал больше как приказ, чем совет. Соджун уже направился к двери, однако голос отца, слова, такие необходимые, но слишком поздно произнесённые, заставили замереть на пару минут. — Прости меня, Соджун. Порой я совсем не справлялся с ролью отца. Юноша лишь кивнул, принимая извинения Дракона. — Зачем ты так? Ты расстраиваешь его, — нахмурился Чонгук, как только спина племянника скрылась из виду. — И ты прости меня, Гук. Я думал, что справлюсь. Но не смог. Уходи же, иди прочь. Я не хочу, чтобы кто-то ещё приходил сюда. И Чонгук ушёл, не желая более тревожить его. Это расстояние между ними уже непреодолимо. Они давно уже «порознь».

***

Чонгуку кажется, что одиночество стало неотъемлемой его частью. Несмотря на «разговоры» с Бель, он не ощущает облегчения. И за все эти годы ни разу не ощущал. Телефон вопрошающе пищит. Гук вновь и вновь нажимает на «сбросить». А на десятом звонке все же решает ответить. Голос с другого конца в спешке сообщает: «Дом Дракона охвачен огнём».

***

Юнги остаётся один. Слеза, сорвавшись с чёрных ресниц, падает крупной каплей на тёплую кожу рук, туда, где блестит кулон с серебряной звездой. Дым захватывает все вокруг. Сквозь этот туман он видит свет, который ждал десятилетиями. Закрывает глаза. Последняя улыбка трогает иссохшие, потрескавшиеся губы. — Я бы отдал, что угодно, лишь бы иметь возможность выплакать все свои слёзы на твоих коленях. Я устал. Устал жить без тебя. Устал не видеть тебя, не чувствовать, не обнимать. Я устал дышать не тобою. Разве меня можно осудить за это? Наша любовь не закончилась. И никогда не закончится. Клянусь. За все эти годы он, кажется, так и не смог убедить себя отпустить Ынбель. Потому что в той малоизвестной книге, что она так и не успела дочитать, в самом конце были написаны слова, которые он перечитывал каждый день на протяжении многих лет: «Любовь не время, не вода, не огонь и не смерть. Любовь — это вечность. Вечность, которая существует во всех других вселенных и временных параллелях». И Юнги всегда знал это. Всегда отрицал что-то, кроме полного и такого точного определения его теперешних чувств. Он обращается шепотом к призраку, что, стоя в огне, зовёт к себе. И Юнги с неимоверным чувством счастья и восторга подчиняется, сердцем следуя за ним. Вороны за окном улетают прочь от жара, исходящего от огня. Все живое вокруг гибнет; воспоминания, висящие на стенах, заключённые в рамках, вспыхивают; некогда зародившаяся в этом доме любовь звучит эхом, растворяющимся где-то в темных коридорах и теперь уже пустых комнатах особняка. — Жизнь моя, как я тебя позабуду, если течешь в моих венах ты? Дракон жалобно скулит, потеряв хозяина.