Жестокий лик смерти

Could you turn a thought and burn your lead on your pursuers, an angle change a charge now perpendicular to your intended line of best retreat, and stake it all on one last hope, your bruised feet pounding to the edge? The Carousel Poem from The Magnus Archives (ep. 165 - Revolutions) by Jonathan Sims

Просто смотреть на Рубена у Кидман не получалось. Он выстроил их как партнеров, не дав связать петлю ну хоть какой-нибудь обратной связи: внимал поступающей информации, но не давал определенности. Поэтому всматриваться в его макушку – точно вести прямую беседу: безрезультативно. Едва заметно улыбнувшись, Кидман перевела взгляд в окно. Старенький полицейский «Форд» ловко огибал рытвины и ухабы, слегка подрагивая на грунтовой дороге. Та резко скатывалась в поля, обросшие мятликом и зубровкой. На редких проплешинах земля казалась почти черной. Разметочные столбы на обочинах вбиты криво, цифры часто повторялись. Едва топорщащиеся вдалеке смоляные палки лишь смутно напоминали раскидистые леса. Кидман откинулась на кресло, надеясь, что большую часть домов не восстановили. Элк-Ривер шел на поправку крайне неторопливо. Заматеревший анахронизм, замкнувшийся на самом себе, давно утратил право зваться городом. Статус за ним удерживали только остатки влияния церкви и деньги семьи Викториано. Кидман снова вперилась в макушку Рубена. С какими мыслями тот возвращался к семье, в пику которой выстроил жизнь с нуля? – Пир для чудовищ всегда начинается с человеческих распрей. Отстраненная, будто бы вырванная цитата, реплика опередила ход мыслей Кидман. Она не сразу поняла, что Рубен вышел на результат сразу. Сама Кидман едва-едва вынырнула из прошлого, сбежав от которого, она вернулась обратно. Ей вроде хватило тринадцати лет, чтобы оправиться, но разбираться с пережитым по-прежнему сложно. Успешно натренированная улыбка – специально для глаз, мелькнувших в зеркале заднего вида, – не выдала волнений Кидман. Однако пальцы вцепились в подпрыгивающую на коленях папку, сминая картонные уголки. Не лучшее хранилище старых секретов, пусть те другого и не заслуживали. Мятые вырезки из «Гласа Элк-Ривера» с наспех подписанными датами, исписанные красно-черным блокноты – цитаты из местных молитвенников и старых проповедей, – и стопка выцветших фотографий. На них маленькая Джули Кидман счастливо дурачилась в объятьях матери. Когда та перестала возвращаться домой, Кидман схватила рюкзак и прыгнула в первый автобус до Кримсона. Даже в пятнадцать хватало ума сложить сплетни и вырезки с внезапно редеющими семьями. В полицию Кидман не обратилась и в Кримсоне: с ее-то бесконечными приводами светили одни общественные работы. – Да какие чудовища, детектив, в таком-то живописном месте, – запоздало отметил Коннелли, сворачивая направо. Кидман вздрогнула. Она не помнила этот поворот и, обернувшись, заметила полустершуюся табличку: «Элк-Ривер – 3 км». – За двадцать лет вряд ли многое изменилось, если к расследованию убийства привлекают полицию Кримсона. В хриплом, царапающем слух голосе Рубена слышалось презрение. В привычной беспечности Коннелли его пропустил и, прибавив скорости, защелкал по рулю пальцами. Фантазировал он вслух и бурно, ни разу не пытаясь быть серьезным. – А что, если нам повезет и мы раскроем целую серию подобных убийств? – к пятой догадке Коннелли перестал ерзать и оборачиваться. – Только подумайте, нас могут представить к награде за поимку опасного каннибала! – Каннибала? – скептически хмыкнула Кидман. Зеркальце заднего вида соединило ее и Рубена взглядами. В точно выгоревших глазах зрачки походили на едва остывшие угольки. Кидман невольно подалась навстречу, напрягшиеся плечи пустили к локтям легкие судороги, и не сверни «Форд» повторно, она бы подтянулась недопустимо близко. Откинуться на сидение Кидман постаралась как можно невозмутимее, пусть Рубен и усмехнулся. Его по-прежнему забавляло, насколько невыносимо сильно она его хотела. Бороться у Кидман не получалось, рассудок ломался мгновенно. Нервы трещали по швам и заходились истерикой, бросая ее в жар, стыд и ступор. В такие моменты она теряла все органы чувств до единого, и те спутывались в какой-то адовый пульсирующий ком, молящий взорваться в объятьях Рубена. Мгновенная неконтролируемая реакция, которой Рубен отвечал очередным презрением. Он хранил для каждого отдельный сорт, и Кидман устала клясться, что больше не попадется. Она как будто выработала иммунитет против себя же. Сейчас ее накрыло и досадой – за то, что выдала себя перед Коннелли. Тактичностью он не отличался и заработал немало выговоров за неуместные шутки и сальные сплетни. Обычно Кидман он не тревожил, сейчас она страстно желала повода его ударить. Пальцы невольно отпустили папку, плотно сжались пересохшие губы, сердце бухнуло аж в глотке… Рубен вовремя вмешался, забрав у нее папку, не оборачиваясь. Кидман шумно сглотнула, вслепую нажала на кнопку – из приоткрывшегося окна пахнуло душистой прохладой. – Это, – она помедлила, пытаясь вспомнить слова, – то, что я хочу изучить на досуге. Рубен молча покрутил в руках папку, коснулся шнурков, но все-таки удержался. Разочарованный вздох Коннелли перекрыла вибрация мобильника. Кидман машинально нашарила свой, но вызов поступил Рубену. Он отвечал без интереса, односложно, и Кидман, чуть расслабившись, уставилась вверх. Дешевый кожзам местами был порван, у самого центра торчали швейные булавки. Просто прекрасно. Кидман раскололо на части еще до прибытия в Элк-Ривер – место, вырезавшее из них с Рубеном то, что психологи называют конгруэнтностью [1]. Однако к своему Кидман не обратится и на пороге смерти. Уж эту клятву сдержать ей по силам.

***

Густой туман топил Элк-Ривер еще до рассвета. К началу смены ветер разгонял хмарь к полям, а мелкий мусор – прижать к бордюру, и Себастьяну становилось легче. Он ритуально подкармливал кофейный автомат монетами, чтобы под мерное жужжание всмотреться в первую тройку прохожих. Обряд здесь уже сменяла привычка, освоить которую подсказал Джозеф. Себастьян не сразу понял, зачем он должен разгадывать незнакомцев, но один только кофе прежней бодрости уже не давал. С неделю Себастьян развлекался, навешивая на коллег и продавцов из ближайших лавок скопившиеся глухари. Выстраивать схемы убийств от личных отношений до логики ему понравилось, и он переключился на мотивы. Психологическая эквилибристика, столь раздражающая на допросах, оказалась занятным экспериментом. Он понял, что легче выбить признание, если вскочить на тот же поезд, что и убийца. Своего рода налог парадокса стрелки, но с большим числом опций. Количество последних резко скакнуло вверх, как только до Себастьяна дошло, что стоит анализировать и закрытые дела. Ему хватало смелости признать, что некоторых он дожимал случайно – и дело сдавал в архив без радости. Бессмысленная победа – не повод для гордости. Впрочем, Себастьян сейчас был готов даже к такой. Последние три года запомнились убийственной тишиной: им поручали мелкие кражи, поиск загулявших мужей и пару ножевых. В отличие от Джозефа Себастьян не мог просто порадоваться, он мучился от собственного эгоизма. Он жаждал особо громкого дела, способного избавить его от загнивающего в тумане участка, поэтому вгрызался в людей глазами по утрам с особым остервенением. Незамысловатая разминка не позволяла нейронам в его мозгу ржаветь, а прочее Себастьяна обычно не касалось. Трех дней, отсчитанных от долгожданного убийства, ему хватило, чтобы покончить с эйфорией. Улик Себастьян накопал в избытке, а тело прогнал через патологоанатома дважды, но результат по-прежнему обескураживал. Ни на заказ, ни на резню по пьяни «подсолнечное» – по месту преступления – дело не тянуло. Себастьян хмуро вытащил дымящийся стаканчик из пискнувшего автомата и пропустил проехавшего на велосипеде мальчишку. Себастьян успел поговорить с остатками местных охотников, и те подтвердили, что жертву точно не загрызли звери. Хищников вблизи Элк-Ривера почти не было: урбанизация выжила скотоводство, и волки мигрировали куда-то южнее. Да и следы когтей на теле не подходили: раны остались крупные, разодранная в клочья шея хранила следы зубов, напоминающих человеческие. Прихлебывая кофе, Себастьян вернулся в кабинет и вновь обратился к делу. Без, точно назло, заболевшего Джозефа упорядочить документы не удавалось. Себастьян тасовал бумаги, точно карты, выкладывая те на столе всегда по новой. Сегодня ему выпал первичный протокол осмотра места преступления., согласно которому тело нашли в пять утра на пятом участке подсолнечного поля. Арендатор участка – сколько Себастьян ни силился, не запомнил – из-за привычной бессонницы вышел прогуляться, когда сначала заметил поломанные стебли подсолнухов и следы крови, а после – якобы услышал шорох и рычание. Он ускорил шаг и через несколько метров увидел тело. Приближаться и задерживаться не стал: стародавние поджоги взрастили беспричинную паранойю. Тело быстро опознали по найденным на нем же документам – им оказался нейрохирург Хименес. Его врачебная практика закончилась «в результате нанесения травм, несовместимых с жизнью». Себастьян поморщился, вытянув фразу из протокола. Вчитываться в них без медицинских справочников под локтем – невозможно. От сложных оборотов сводило скулы. «Большая часть повреждений была получена еще при жизни: множественные телесные повреждения в виде кровоизлияния в мягких тканях теменной области, субдуральная гематома в затылочной области, множественные кровоподтеки глубокого фиолетового цвета по всему телу». «Кожный покров был содран – зубами в результате совершения кусающее-жевательных движений – вместе со всеми мышцами шейной группы и правой надподъязычной мышцей. На шейных позвонках отчетливо виднеются сколы, как будто убийца пытался вгрызться, но по неизвестной причине остановился». Осилить такие языковые трюки с первой попытки Себастьяну не по зубам. Он понял, что травмы в конечном счете Хименеса и добили: колотые и рваные, точно от когтей, раны на плечах, шее и ключице, перекушенные яремные вены. Все это дополнялось следами борьбы – Хименес сопротивлялся и пытался сбежать, но убийца все равно нагнал его и сломал обе лодыжки. Благодаря относительно хорошей погоде и влажному воздуху тело неплохо сохранилось, как сохранились и следы, ведущие к заброшенным складам между седьмым и восьмым участкам поля. Вот только на этом хорошее и заканчивалось, и начиналось то, из-за чего Себастьяну приходилось видеться с местным судмедэкспертом чаще, чем хотелось бы. С рваными и укушенными ранами разобраться реально, но с их обладателем. Эксперт настаивал, что убивал не человек, а некто, близкий по виду, возможно, гуманоид. Главные ориентиры – увеличенные клыки с трещинами по центру и выбитый нижний резец. Однако Себастьяна сильнее тревожил дактилоскопический флексагон: полученные результаты поочередно вскрывали нечто знакомое, что при повторном изучении скрывалось к недоумению эксперта. Полученные отпечатки были гораздо хуже смазанных: лишенные пото-жировых выделений, с точно разгладившимся узором кожи. Гребневой рельеф полностью отсутствовал, эксперт даже сослался на синдром Нейджели-Франческетти-Ядассон [2], за что Себастьян его едва не прибил. Мудреный термин не объяснял наличие когтей и крупных, пусть поврежденных зубов. Схематично обрисованная зубная карта, по мнению того же эксперта, свидетельствовал о серьезном дефекте челюсти, как минимум, о волчьей пасти. Насри эксперт Себастьяну в уши – и то было бы легче. Дерьмо всегда можно смыть, а эта загадка начала вонять с самого своего возникновения. Кусков головоломки хватало и без нее: протокол осмотра места происшествия, фотографии, результаты вскрытия, оценка судебного эксперта, его предварительное заключение, удостоверяющие личность документы и предварительные версии. Последние не стоят и сгнившей фасолинки, пока Себастьян не допросит тех, кто был знаком с жертвой. На удивление, Марсело Хименес вел крайне замкнутый образ жизни. Его родной брат от визита в участок уклонился, сославшись на целый букет трудно произносимых болезней. На зов Себастьяна откликнулись те, кто заслужил стать жертвой больше Хименеса. Глава местной церкви Сальвадор Грациано и этот чертов Эрнесто Викториано, скупивший чуть ли не всю недвижимость Элк-Ривера. Обоих не было в городе уже с неделю, а в столь удачные совпадения Себастьян не верил. Он хорошо помнил первое столкновение с Грациано. Кожзам на старом продавленном кресле со скрипом проминался, стоило откинуться. Потрескавшийся потолок хранил памятные следы от неудачно разряженного револьвера и сгоряча брошенной в лампу кружки. Грязно-коричневые пятна выцвели, сровнялись по цвету с грудой папок, перекрывающей окно. Вечно опущенные пыльные жалюзи не позволяли отслеживать по солнцу время, настенные часы Себастьян намеренно держал без батарейки. На личном столе, перегораживающим проход к шкафам и запасным стульям, разбросаны зажимы для бумаг, скрепки, коллекция папье-маше и сборники кроссвордов. Подобие порядка только на правом углу, где пыль и бланки надежно скрыты ноутбуком. К приходу пастора Грациано Себастьян сумел прибрать только бумаги из дела и отпихнуть мусорку за спину. И – самое главное – упрятал в сейф револьвер. Нога и ребра давно восстановились, но память не давала ранам затянуться. Однако Себастьян урок усвоил и был готов вступать в сражение вербально. Широкогрудый и низкорослый Грациано одаривал Себастьяна такими взглядами, что проще съежиться и начать бубнить молитвы. Было не по себе, как будто на молебне. Клобук багряного льна подчеркивал лоснящийся высокий лоб и растянутые обвисшие мочки. Простая закрытая рубашка с воротом в тон переходила в обтягивающие штаны с торчащими на швах нитями. Себастьян непроизвольно ощупал свой жилет, торчала только зажигалка из кармана. – Мистер Сальвадор Грациано, – свинячьи черные глаза недобро сверкнули, стоило заговорить, – дата рождения – 28 января 1955 года, Элк-Ривер, верно? Грациано упрямо не садился, сцепил в замок руки, многозначительно хмыкнув. На правой руке блестела громоздкая печатка: обод сходился на шестиугольной площадке, на котором пламенел символ. Три ломаные линии сталкивались друг с другом, точно фехтуя, рисуя перечеркнутый глаз. Болезненно-медный цвет кольца вызвал тошноту. Или… Себастьяну показалось, что эта печатка напоминает кастет? Он сжал кулаки, не дав воспоминания разорваться. – В настоящее время являетесь епископом церкви Седар-Хилл, в которой служите с самого совершеннолетия. Проживаете в отдельной келье при храме, семьи не имеете. Поддерживаете хорошие отношения с Эрнесто Викториано, являющимся главным покровителем церкви. Немой кивок и вздернутый подбородок заставили Себастьяна с раздражением цыкнуть. Максимально доступная профессионалу оплошность, на этом лимит исчерпан. – Вы значитесь одним из пациентов, которых доктор Марсело Хименес продолжал вести даже на должности главного врача. Это, вероятно, вызывало определенные неудобства, в связи с резко возросшей занятостью Хименеса. Я верно полагаю, что ваши встречи утратили какую-либо регулярность? – Да, – злобно процедил Грациано. Себастьян демонстративно постучал по клавиатуре, экран мигнул и выдал буквенную сумятицу. Старенький ноутбук натужно гудел, но на замену добро начальство не выдало. Он мог делить компьютер с Джозефом, хвати тому смелости остановиться на установке третьего антивируса. Но точно не собирался чиркать ручкой, признав, насколько убог в чистописании. Поправив зарядку ноутбука, Себастьян придвинулся к столу ближе. Грациано напрягся, выпятил грудь, поджал губы. – Черт… Тупая машина тормозит. Себастьян выдавил подобие улыбки, кивнул на стул. Второй немой отказ был ожидаем, и стоит настаивать только на ответах. Любезности – игра для поля с фигурами Джозефа. – Я правильно понял, – Себастьян прощелкал пальцами, вернулся к клавишам, – менять врача вы не собирались? – Нет. – Когда вы в последний раз видели Хименеса? – Перед отъездом. – Это был деловой визит или личный? – Совмещенный. – На этой встрече доктор Хименес не показался вам странным и встревоженным, святой отец? – Себастьян на удивление выдержал тон, лишь брови сошлись так, что переносицу заломило. – Возможно, он на кого-то злился? Или же был чем-то напуган? – Я не способен читать мысли, детектив, – Грациано цедил слова чуть ли не по слогам, плечи его подрагивали от напряжения. Почти взорвавшись, он, видимо, что-то понял и, закатив глаза, смилостивился до объяснений: – Марсело довольно закрытый человек, и он предпочитал не делиться проблемами. Я знаю, что периодически он посещал мои службы и молился вместе со всеми. Марсело не приходил на исповеди или какие-то церковные праздники, он сторонился публичности. Подобной мишуры ему хватало и на работе, а в церкви он искал приют для своей души. Возможно, Бог помог ему обрести покой. – Ну да, помог… Себастьян выдохнул едва слышно, прикрывшись шелестом документов. Речь Грациано слишком пуста и правильна, чтобы сойти за правду. Слова подогнаны друг под друга, словно заготовлены заранее, тщательно обезличены, но с образом Хименеса не стыковались. Публичности тот не чурался и регулярно врывался в крупные научные споры. Об этом также доложил занудствующий эксперт, снабдив соответствующими журналами. – Возможно, доктор Хименес рассказывал что-то о своей работе? – Себастьян изобразил задумчивость, придвинул к Грациано потрепанную «Практическую нейроангиографию». – О конфликтах с коллегами? Резко сузившиеся глаза, брезгливо сморщенный нос дали ему ответ быстрее, чем голос. – Нет. – А что насчет брата доктора Хименеса? Все знают, что они не ладили. Брошенное вслепую обобщение сработало, и Грациано пожевал губы. – Марсело упоминал, что завидует успеху брата. Валерио открыл частную клинику в Кримсоне и нанял более сильного хирурга, чем Марсело. Насколько могу судить, они поссорились именно на этой почве. – Неужели все было настолько серьезно, что самой смерти их не примирить? – Вам не дано понять замысел Бога. Грациано пожал плечами, скосился на окно. Пыльные жалюзи перекрывали обзор надежно, и он заметно разозлился. – Я бы хотел увидеть тело Марсело. Мне нужно понять, как именно готовить его к погребению. – Еще несколько вопросов, святой отец. Грациано вернулся к односложным ответам, рассказывал нехотя и постепенно раздражался. К концу он стал поглядывать уже и на дверь, так что Себастьян предпочел сдаться и, выудив нужную подпись, отправил того в морг. Патологоанатом взыщет с Грациано за все и выудит, возможно, что-то полезное. Триумфу Себастьяна мешали старые счеты, и их вплести в убийство пока не получалось. Вся надежда на то, что проблемы в Элк-Ривере имели свойство, застаиваясь, спустя десятилетия всплывать на поверхность. Себастьян заставил себя встряхнуться: перекурил, выпил кофе, спросил о сводках у дежурного. Дважды прошел по коридору с доской почета, прикинул места для своего портрета и, сдавшись, пожаловался Джозефу на Грациано. – Ты сам виноват, что схлестывался с ним без доказательств, – прохрипело из трубки нечто, ни разу не напоминающее спокойного напарника. – Я понимаю, Себ, в начале карьеры все кажется простым и однозначным. Но врываться в церковь, имея на руках лишь факт о религиозности пропавших? – Прошло почти двадцать лет, – огрызнулся Себастьян. – И я тогда действовал по горячему следу, на доказательства времени не было! Он знал, что оправдываться – впустую. Эта ошибка давно вошла в цикл, беседы сводились к нравоучениям Джозефу, и их не оспорить. Разумнее сослаться на занятость и оборвать, прикрывшись чем-то срочным. Оно ударило в спину почти мгновенно и перекрыло доступ к кабинету. Надменный сухопарый Эрнесто Викториано схлестнулся с компанией незнакомцев. Он сыпал сдержанными осуждениями в того, кто стоял ближе, а на его бледном лбу поблескивал отраженный свет ламп. Усохшее, прикрытое морщинами и бородой лицо полнилось недовольством, только воспитание удерживало от ругани и рукоприкладства. Стоявший напротив мужчина держался равнодушно, не реагируя даже взглядом. Он сразу заметил Себастьяна и повернулся, на лацкане примятого пиджака блеснул значок детектива. Спадающие к вискам пряди почти сливались с бесцветными глазами. Белесые брови, бескровные губы – казалось, родительские гены зажилили ему внешность. И, оценив знакомство черт, Себастьян не удивился. Ему поплохело мгновенно. Накрыло столь сильным негодованием, что он впечатал кулак в стену. Послышался звон разбившегося стекла. Возмездия лучше не выдумал бы и Грациано. Его главной надеждой в поимке убийцы станет Рубен, мать его, Викториано. Опальный отпрыск своей чокнутой семейки, в вину которому все прегрешения не впаивал, наверно, только Джозеф. Давнишние поджоги, исчезновения церковной паствы, убийство родной матери – и с этим списком ему вообще рискнули выдать значок?! Похоже, Себастьян напрасно отказывался от веры. С таким напарником молиться об результате критически необходимо. – Детектив Кастелланос, – донесся тихий женский голос. – Вы что-то разбили. Себастьян вздрогнул, ошеломленно огляделся и наконец заметил застывшую в углу пару. Коротко стриженная женщина в косухе и робко махнувший мужчина с чернильными пятнами на ладони. Себастьян перевел взгляд на свою руку. Почти прозрачные ручейки крови успели замарать манжеты. Подрагивающие пальцы не сгибались, разбитые костяшки поблескивали от крови и впившихся осколков. Оставшийся без рамки портрет начальства спланировал на пол, за опустевшей рамой открылась подпалина. Какое экономичное решение. Оно заставило Себастьяна нервно усмехнуться и выдернуть крупный осколок без колебаний. Запоздалая боль подействовала анестезией, и он выдавил дежурное приветствие. Хотя с большим удовольствием швырнул бы в Викториано монтажной плитой – в обоих по очереди.