Жестокий лик смерти

Гротескный дом-обелиск в отсутствии владельца не сопротивлялся. Без Сальвадора Грациано им овладела заброшенность. Шныряющие по комнатам офицеры напоминали мух. Большую часть комнат перекроили оградительными лентами, а кабинет выпотрошили первым. Паркет затонул в дактилоскопических отходах: подложек от пластырей, остатках магнитной пыли, пустых пузырьков с резким запахом. У дальнего стеллажа валялась облысевшая кисть. Бумаги со стола переместились в защитные пакеты. Было изъято несколько кожаных томов, со стен скрутили гравюры. До Рубена донеслось, что кто-то простукивал открывшиеся панели, желая найти тайник. Стандартная схема обыска. Рубен в нее не вмешивался, цедил по запросам общеизвестные советы. Разочарование легко считывалось с полицейских, но Рубен с лихвой им подыграл раньше. Ночь в катакомбах требовала срочной ассенизации, но должность требовала иного. Рубена воротило с самого себя. В извилинах копошились психические микробы, подцепленные под землей, но к антисептику – уединению под замком – он сможет прорваться ближе к вечеру. Терпеть приходилось из-за Себастьяна: тот вызвался дежурить в палате Кидман, где неожиданно столкнулся с братом Хименеса. Позволить ему вновь увернуться от показаний Себастьяну претило, и он переложил обыск на Рубена. Это решение было насквозь проедено недоверием, и Рубен, наверно, из чистого интереса не вмешивался в сбор улик. Вид ошарашенного Себастьяна его необъяснимо успокаивал. А пересобрать в голове события и вычленить ошибки для устранения – было критически важно. Рубен воспользовался одолженными перчатками и выудил с нижней полки книгу. Местная типография оставила много огрехов, от корешка тянуло дешевым клеем, по уголкам отслаивалась кожа. По центру обложки был выгравирован церковный символ: три ломанных линии, образующих перечеркнутый глаз. Укрывшись за страницами, Рубен позволил себе ухмыльнуться. Ни один из отцовских громоотводов не отвел карающий разряд. Молния в одно и то место бьет только один раз, и Рубен был вынужден пойти ва-банк. Неприязнь к отцу переросла в ненависть с болезнью матери. Диагностированный рак легких портил образцовый викторианский фасад кровавым кашлем и мертвенной бледностью. Мать окончательно утратила право быть личностью. До перебравшегося в Кримсон Рубена это дошло не сразу, и он поверил в ее смерть, только вернувшись. Хвалиться дипломом нейрохирурга пришлось у свежей могилы. Вина пожрала в Рубене лучшее, на месте выскобленных чувств пробились первые ростки мести. Рубен усердно подкармливал их, осознавая, что у него нет сильных фигур для вывода на поле. Пришлось выращивать их из пешек. Братьев Хименесов он убеждал долго, доказывая, что с их позиций ферзь устранится безопасно. Марсело дрогнул перед докторской степенью, в которую Рубен вложил то, что изначально откладывал себе. Валерио подкупили деньги. Обширная медицинская практика стала хорошим прикрытием. Марсело и Валерио снимали пенки с элк-риверских новостей, порой в обход отцу Рубена. Марсело внес удачной импровизации, сойдясь с Грациано до дружбы, и выбил место в культе. Неограниченный доступ к лекарствам сделал его незаменимым, и Рубен решил подключить Валерио. Отец, однако, подвох учуял и выслал того в Кримсон. Пробивной Валерио выбил себе клинику и разыграл ссору с братом. Перед отъездом, однако, он выудил данные по сделкам с недвижимостью: Эрнесто Викториано учел законодательство и договоры оформлял лично на Грациано. Седар-Хилл был спрятан за судебной тяжбой, затягивая реконструкцию всеми силами. Рубен надолго погряз в воспоминаниях о старых службах, увязывая те с новыми фактами. Отец был вынужден спасать церковь, и выводить ту из экстремистских списков. Поджогами и своевременной пропагандой они купировали слухи, но требовалось время, чтобы избавиться от мертвых тел и тварей. Отец боролся за культ, спасая репутацию. Возможно, им двигало сожаление – за трату времени на перерасчет веры. Традиционный католицизм не наделил бы его такой властью, а, формируя нового бога, он параллельно тешил свое эго. Рубен не желал признавать, что поступил бы также. Последний этап подготовки требовал доступ к архивам полиции. Его Рубен вызвался предоставить сам, и через два года принял значок детектива. Образование нейрохирурга позволило перебраться в лабораторию, а должность судебно-медицинского эксперта дала карт-бланш на любые запросы. Последнего исполнителя Рубен присмотрел случайно. Просматривая досье коллег из Элк-Ривера, он споткнулся о фамилию Кастелланоса и, только взглянув на фото, вспомнил его. Одна из лучших служб на его памяти. Напор Себастьяна обжигал и выводил из летаргии. Он обвинял Грациано, скорее, интуитивно, и Рубен, собравший доказательства позднее, был поражен. Себастьян рискнул и сделал худшие ставки. Его решили устранить также быстро и опрометчиво. За двадцать лет Рубен не смог решить, зачем помог Себастьяну. Первопричина крылась не в отце и запоздало не расшифровывалась. Пытаясь к ней подобраться, Рубен деревенел, как будто перед операцией на мозге без наркоза. Он видел в Себастьяне патологию; ломающую жизнь мальформацию – и все же воспользовался именно им. Отставил личные мотивы и ухватился за возможность. Внезапное убийство Хименеса в план не входило, и Рубену пришлось форсировать план мести. Побочная переменная Кидман устранялась спекуляциями на чувствах, Себастьяна он обрабатывал дольше. Рубен вытравливал из него копа с достойным своего отца упорством. Расправился с чужими моральными ориентирами и закидал новыми. Напористость была неизбежной; он понимал, что второй попытки не будет. Он действовал как плохой медик: весьма условно опирался на катамнез и подбирал лекарства, отталкиваясь от динамики. Отправленный в камеру Грациано – прямое доказательство его поспешности. Страха отправиться за решетку Рубен себе не диагностировал. Расплата ужасает слабые умы, а сильным положено бороться. Впереди – похороны Хименеса, упокоение останков матери и долгий разбор улик. Себастьян придержит Рубена до последнего, другой эксперт в перипетиях малого культа не разберется. Успокоиться мешало другое. Рубен не мог похвалиться местью даже перед Себастьяном. Слишком рискованно в свете возможных показаний Грациано. Лавры, бахвалясь, перехватил Коннелли, дурачливо напоминая, что поимку каннибала предсказал он. Не знай Рубен о материальной природе веры, он предложил бы накаркать Элк-Риверу гибель. Поросшее илом болото не раз вспузырится, подняв со дна трупы. Его милосерднее осушить и перегнать обитателей к водоему посвежее. Один из них заставил Рубена встрепенуться и выудить из кармана вибрирующий мобильник. – С Кидман все будет в порядке, – без предисловий бросил Себастьян. – Ушибы быстро заживут, а вот от хлама в голове ей избавляться еще долго. – Хм, – Рубен захлопнул томик, прошелся пальцем по гравировке. – Успел допросить брата Хименеса? – Почти, – в беспечный ответ вклинились посторонние голоса; он, кажется, выбрался в больничный холл. – Я записал их, и он под вечер подъедет в участок. Он почему-то решил проконтролировать лечение Кидман. Грузный одышливый Валерио, с усилием протискивающий в двери, был ниже ее на полголовы. Зная о его сладострастии, Рубен расщедрился на сочувствие Кидман. – Подъеду через минут сорок, – сказал Себастьян и, шумно, решительно, как перед прыжком, выдохнул. – Тебе прихватить кофе? – Да, – собственный голос донесся с запозданием. – Большой стакан. Теперь взглянуть в глаза Себастьяну будет сложнее. Впервые со смерти матери Рубен не понимал, что должен испытывать. Он так и не подобрал с пола церкви забытые двадцать лет назад чувства. Однако он все равно улыбался.