Жестокий лик смерти

Себастьян сгруппировался, вскинул револьвер. Пальцы сводило от напряжения, правое плечо мстительно щелкнуло. Уставшее тело ехидно комментировало ситуацию, предупреждая о скорых судорогах. Рубен, точно назло, ушел в контраст: невозмутимый, собранный, в какой-то мере расслабленный. Темные круги под его глазами напоминали не недосып, а грязь. Он жестом обратился к Себастьяну, тот сунул ему мобильник. Выбора не было: фонарик остался в брошенном пальто. Луч света скользнул вглубь каменной галереи, по трещинам на стенах, щербатому полу и потолку, заросшему паутиной. Себастьяна передернуло: черная мохнатая масса слабо шевелилась, к ней медленно подбирались мушки. Каркающий сухой кашель Грациано старательно нагонял жуть. Себастьян не представлял, что делать, если при них умрет и второй свидетель. Он наклонился, рывком поднял Грациано и привалил к стене. Грубо поддерживая того локтем, размял кисть с револьвером. – Эти подземелья… Где они обрываются? – Не знаю, – раздосадовано проскрипел Грациано. – После того, как большую часть завалило, я ничего не знаю. – Как удобно, – хмыкнул Себастьян. – Особенно если потолки рухнули, задавив невиновных, лет двадцать назад. Грациано набычился, но смолчал. Пот с его лысины успел стечь к широкому вороту. На щеках проявились неаккуратные красные пятна. Ему заметно поплохело, наверняка скакнуло давление. Надо было с ним что-то делать. Здравый смысл выдвинул немыслимые требования: вызвать подкрепление, доставить Грациано в больницу и запереть в участке Рубена. Исследовать вместе с ним катакомбы – форменное самоубийство. Рубен заметил, что Себастьян замешкался, и сделал ход за него. Избавил скрюченный палец Грациано от кольца-печатки, не забыв до хруста стиснуть ему ладонь. Грациано ахнул, попятился, но Рубен не отпускал: ни руку, ни оборвавшийся разговор. – Помочь нам вытащить тебя живым – в твоих же интересах, пастор. Будь хмыканье оружием – Рубен свалился бы замертво. Яд словно сочился из Грациано со слюной. – Сколько их там осталось? Рубен говорил сухо, однако его кадык, дрогнув, выдал нервозность. После визита к могиле матери он поубавил в дерзости и проявил не самые лучшие, но чувства. Исследовать с ним катакомбы – безумие в чистом виде. – Одна, – Грациано отвел взгляд так быстро, что Себастьян не поверил. Рубен, однако, считал иначе. На бледном лице с испариной проступило облегчение. – Значит, у нас хорошие шансы, – он выпустил Грациано, обтер руку о джинсы, тряхнул головой. – Нужно выдвигаться. – Ты что, совсем больной? – Себастьян протестующее зашипел, схватил его за рукав. – Мы не можем бросить Грациано, он единственный живой фигурант дела! – Сейчас он безобиден как мертвый пес, Себ. Он не выберется наружу без своего кольца. – Наверняка есть другие выходы или он просто-напросто словит инфаркт прямо на месте. Или его найдут эти твари. Какая-то часть Себастьяна сопротивлялась, не верила, что те существуют. Теплилась слабая надежда на тянувших с вердиктом зоологов, на бурную фантазию паствы Седар-Хилла, на охватившее Рубена безумие. – Ты снова боишься, что, столкнувшись с мифом, не сможешь его доказать и закрыть дело? Нет. Себастьян переживал, что по итогу бумаги оформит снова Джозеф. Подшитая Джозефом папка – это всегда к выговору. Любой вклад Себастьяна обесценивался одной бумажкой. И он планировал поступить с Рубеном также. Для этого Грациано просто обязан выжить. Издалека донесся грохот. Ритмичный, отчаянный, будто бы кто-то кидался на стены, пытаясь выбраться. Чудились хрипы, рыки, мелькнуло нечто похожее на женский крик. Страх выпустил когти, поочередно впиваясь в каждый нерв Себастьяна. Рубен его больше не ждал. Не убеждал и не подначивал, а поступил так, как считал нужным. Себастьян заколебался. Путь Рубена – прорывной, напористый, но парадоксально подготовленный ранее. Его личная тропа – импульсивная, извилистая, полная бюрократических колдобин. Он запоздало сообразил, что остался без мобильника и кольца-ключа. И то, и то забрал Рубен, поставив мат благим намерениям Себастьяна. – Отсюда можно выбраться как-то иначе? Он чертыхнулся, грубо зачесал волосы, похлопал по пустым карманам. Помимо кобуры, остались только наручники. – Если тебе хватает сил измениться, предать огню своих преследователей, то, направив атаку перпендикулярно намеченному отступлению, ты должен ставить все на последнюю надежду и биться, невзирая на травмы. – Что? – Себастьян нахмурился. Знакомые, пусть вывернутые до перелома смысла слова расшатали уверенность. – Иллюзия выбора, детектив. Ты не имеешь права отступить. Даже желая не дать мне подохнуть. – Но… – Я уже давно проиграл, если ты не заметил. – Святой отец, давайте без глупостей. Я все-таки коп… – Уходи! Грациано сорвался на столь дикий, режущий по ушам визг, что Себастьян помчался за Рубеном рефлекторно. Злобное эхо перекрывало топот, его пульсация отдалась в посыпавшейся с потолка крошке. Рубен не удивился его появлению, но все же поощрил слабой улыбкой. – Ты чертов псих, – процедил Себастьян. Вглубь катакомб они продвигались молча. Первая развилка не заставила себя ждать и выбрала поворот за них; левый проход оказался завален. Второй и третий раз Себастьян вынудил Рубена свернуть направо. Он руководствовался наличием разрушений. Глубокие царапины на каменной кладке перемежались багряными и бурыми пятнами. В крупных выбоинах цвела плесень, распространявшая миазмы гнили. С потолка сыпались комья влажной пыли. Повсюду разбросаны обгрызенные потемневшие доски, попадались и трупики крыс. Хвостов у большей части не было, под грязной свалявшейся шерстью смердели внутренности. Добивали почему-то лапки: безвольные, с перебитыми пальцами. Себастьяну подурнело. Бедняг истязали в разы сильнее Хименеса. – Крысиное мясо жесткое и сильно горчит, – зачем-то сказал Рубен. Его ремарка склонила Себастьяна к мысли, что если воющих тварей держали на крысах, то, вероятнее всего, наверх их погнал голод. Исчезнувшие люди стали случайными жертвами, пресечь которые не удалось подкормом из крупного скота. Говядина, баранина, конина и что там еще могло быть навряд ли превзошли человечину. И после такого вернуться к крысиным обедам животное не сумеет. Наверно, это сродни наркотикам: единожды попробовав, не откажешься. Себастьян понимал, что вкус еды во многом определяет ее приготовление. Хороший маринад и набор специй способны замаскировать вкус крысы; сырое мясо рассчитывает только на себя. В начале карьеры Себастьян знакомился с делами каннибалов, описывающих человечину преимущественно как «сладкую и пряную». Кто-то сравнивал ее с медвежатиной – жесткой и кислой, другие – с хорошей телятиной. Так или иначе, ее вкус насыщеннее и ярче, чем у домашнего скота, дичи и грызунов. Не обладающая сознанием тварь свободна в своих предпочтениях, людей же стесняли оковы разума. Те самые, что разбивались старикашкой с циркулем. С щелчком на место встал очередной фрагмент мозаики. Себастьян не обрадовался, его смущали твари с фрески. Если они реальны, значит, все копы облажались. Выведенные законом алгоритмы выстраивали действия полиции как по лекалу. Мистика отвергалась с презрением, ей позволялось приправлять лишь «глухарей». Себастьяна натаскали на суровую реальность, и нынешний моральный раздрай был неизбежен. Подкорку не перекроить за пару суток, особенно тем, кому под сорок. Себастьян принимал происходящее под давлением обстоятельств и Рубена в частности, но не терял надежды, что выйдет на рациональность. Он был готов биться с собой до последнего. Подземные галереи его подначивали. Просторные коридоры превосходили верхний Элк-Ривер: в сравнении с ними улицы вспоминались ничтожными. В однообразный мусор вмешалась битая глина. Сквозь редкие завалы мерещился фантом неба; на крупных валунах оседала земля, темнели образовавшиеся в потолке бреши. Себастьян рискнул к одной подобраться, пусть из-под ног выскальзывали камни. Лаз вел в провонявшее никуда; открывшееся пространство напоминало берлогу. Застоявшийся воздух провонял червями, мочой и почему-то известью. Себастьяна замутило. Зажмурившись, он чуть не оступился и ухватился за край бреши. Внутри что-то блеснуло, кряхтящий Себастьян едва дотянулся. Холодный металл в свете мобильника обрел знакомые формы: еще одна печатка с загадочным символом. Перед ним спасовал даже Рубен и равнодушно пожал плечами. – Порой весь смысл заключается в том, чтобы на нем не зацикливаться и двигаться дальше. Себастьян недовольно соскреб с ободка ржавчину. Авторитет Рубена падал обратно пропорционально сомнениям в отношении его же. Он стал дозировать слова после короткой стычки с Грациано. И он – Себастьян не сомневался! – оставил того в живых из-за отсутствия реальных мотивов. Родство с Эрнесто позволяло выкручиваться на личном, с Грациано требовался другой фокус. Чем бы оправдывался Рубен, взбреди ему в голову поквитаться с Себастьяном? Задумавшись, Себастьян промахнулся мимо кармана, кольцо со звоном проехалось по полу. Рубен успел поднять его первым и передать с заметной неохотой. Себастьян поймал его запястье, рывком притянул и ухватил за кожаный ворот. – О чем еще я должен знать? – Это зависит от того, в чем ты нуждаешься. Шепот Рубена – уставший, незаинтересованный. Чувствовалось, его утомили попытки Себастьяна свернуть на полпути или хоть как-то сбавить скорость. Не вписывались в план. Запрашивали пространных объяснений. Короче – отвлекали. – Кого еще ты собираешься убить? – Себ… – Не держи меня за идиота. Ты убил отца без колебаний. Это уже не самозащита, а холодный расчет. – Оставь свое лицемерие при себе, Кастелланос! – Рубен сорвался, натравил на него раздражение. – Чуть меньше часа назад ты лично жаждал всадить в него пулю. Я всего лишь позволил тебе не замараться, так что, будь добр… – он опустился до жесткости, толкнул Себастьяна под дых, и того вырвало слюной и кашлем. – Держи свои чистые ручки как можно дальше от меня. Погружаться в тишину с Рубеном – уже традиция. Своего рода соревнование, где они сталкивались, накрутив себя до предела. Никто не позволит другому выиграть. Рубен молча перехватил инициативу и выбрал следующий поворот. Десять полуразрушенных ступеней оканчивались липкой жижей. Затхлость била по ноздрям, подошвы безжалостно давили мелкие кости. Поддев одну носком ботинка, Себастьян увидел нечто покрупнее крысы. Суслик, крот, опоссум – что-то такое. Впереди заслышались шорохи. В свете мобильника мелькнула чья-то тень. Мелькнувшее бесформенное пятно прошлепало по жиже дальше. – Она ранена, – прокомментировал Рубен. Усеченная реплика Себастьяна устроила, и он ускорился. Жижа постепенно сгущалась, начал всплывать некрупный сор. Себастьян цеплял ботинком то, что доказывало: люди здесь были. Раскисший ремешок от часов, поросшие грязью бусы, ржавая зажигалка с колесиком, помутневшие очки в тяжелой оправе, истлевшая длинная лента – нежданный подарок экспертной группе. Сомнений не было: здесь похоронены доказательства. Люди действительно пропадали в недрах Седар-Хилла. Чем глубже они заходили, тем яснее до Себастьяна доходило, что катакомбы сыграли ключевую роль. Седар-Хилл всегда считался замкнутой на себе политией; его территория была закрыта для полиции. Причины сего запрета не озвучивались; еще будучи шефом полиции, Арнольд Браун вежливо просил не влезать в дела церкви. Религиозность им не поощрялась, потому в воскресенья задействовали копов по максимуму. Возможно, поэтому он согласился на ставку мэра. Коридор без предупреждения сузился, были видны следы обвалов. Из стен частично повыдирали кладку, остались зияющие дыры. Сквозь них просвечивал мерзлый грунт, местами его прорезали мутно-желтые полосы. Подойдя ближе, Себастьян заметил сколы и неровности. Выпрашивать скальпель не дала гордость, и он вцепился ногтями. Настойчивость окупилась: Себастьян выковырял неплохо сохранившуюся кость. По форме и длине она напоминала локтевую. В глубокой трещине на головке виднелись крупные почерневшие поры. – Рахит, – бесстрастно отметил Рубен. Себастьян смерил его мрачным взглядом. В диалог вступать не с чем, и он осторожно пристроил кость на полу. Похоже, они добрались до кладбища. Отсутствие крипт и склепов одновременно мешало и успокаивало. С одной стороны, найти здесь выход к поверхности было бы очень кстати, с другой – у местных тварей отняли отличную кормушку. *** Судорожные жадные вдохи вбивали в легкие ужас. Влага подрагивала на лице Кидман точно живая, в такт прерывистым ударам сердца. Соленые затхлые капли стекали по лицу, сходясь на губах. Не сглатывать их – превыше Кидман. Лучше они, чем темные полуразрушенные катакомбы. Осмотр подвала церкви сулил напрасную трату времени с первой же мысли, но Кидман добилась просто катастрофических потерь. Расплачивайся она за минуты кредиткой – ушла бы в минус сразу. Она хотела использовать ночные часы во благо, найти ответы, предостеречь коллег. Она ослушалась голос разума; единственного, кого стоило слушать. Седар-Хилл впустил ее, не создавая препятствий. Память не отпускала моменты прошлого, и отпечатавшаяся в мозгу церковная карта — лучшее доказательство. Если вскарабкаться по забору со стороны торца и прошмыгнуть под лесами, дойдешь до небольшой пристройки. Она и стала пропускным пунктом. Место религиозных распрей впустило ее, позволив вскрыть замок шпилькой. Кидман сочла это хорошим знаком и, облизав губы, включила фонарик. Она не сомневалась: Себастьян и Рубен уже внутри. В поисках того, что можно превратить в улики; того, чем можно расквитаться с Седар-Хиллом. Но если их не предупредить – уликами станут они сами. По носогубной складке стекла очередная капля, и Кидман быстро тряхнула головой. Короткие пряди хлестко ударили по лицу. Вдохнуть, выдохнуть, повторить; не слизывать пот с грязью, повторить. Алгоритм простой, но Кидман сбивалась и морщилась. Избавившись от узких туфель, она едва передвигала ноги. Завалы острой гальки перемежались с отсыревшими щепками и разномастной чередой железок – будто отмеряли путь. Ни тупиков, ни развилок – коридор проложен был по наклонной. Ступни быстро покрыла кровавая корка с налетом из грязи и ржавчины. Однако тревожное чувство, личный кошмар Кидман, ее тюрьма – отсутствие света и невозможность выйти наружу – сильнее нарастающей боли. Наверх уже не подняться: во время осмотра одной из кладовок послышались глухие удары, треск половиц – и Кидман тут же провалилась, ободрав руки. На щиколотках ткань разошлась, обнажив царапины – свежие, едва заметные, но все равно кровоточащие. Ее как будто схватили и… Кидман ни тогда, ни сейчас не могла поручиться, что "и...". Ее волновало лишь то, что самой не взобраться. Высокий потолок, облепленный паутиной, в бьющем из места провала свете казался чуть ли не настоящим лицом. Зияющая дыра насмешливо светила сверху, и Кидман оставалось только швыряться в нее камнями. Два-три из них вернулись, ударили по плечам. На помощь Кидман звала не особо долго, все мольбы тонули в эхе и странном шорохе во тьме. Поддаться инстинкту и идти на звук – все равно что диагностировать себе аутизм. Но Кидман была уверена, что до рассвета бездействие ее добьет. Особенно на фоне безжизненного мобильника с сетью трещин на экране. Или все дело в Рубене, которого она настойчиво преследовала? Честный ответ был Кидман не по плечу; скорее, мгновенно переломил спину. Кидман цеплялась за кладку, но попытки таким образом подняться наверх раз за разом оказывались тщетны. Влажные камни были покрыты плесенью и затянуты паутиной, та липла к пальцам, тянула за собой хрупкие плотные коконы и мешала крепко ухватиться за выступы. И пусть от безысходности брезгливость просто испарилась, но Кидман не полегчало. Она буквально ударила лбом по холодным камням, в бессилии клацнув зубами, и не сдержала вопль: – Рубен! Ты знаешь, что мне не выбраться без тебя! Кашель не дал ей увязнуть в истерике, но выбил остатки разумных мыслей: продолжать двигаться, чего бы ей это ни стоило. С разбитым телефоном, во тьме и гнили, в слепой надежде на передышку. Ей слышался скрежет металла, перемежаемый хрустом камней и хриплым дыханьем. Стены грозились сдавить ее, точно вредителя. Но если вести счет, дышать становилось не так уж и сложно. Кидман тужилась, исторгая вдохи и выдохи, царапала кладку, сбивала пальцы ног о нее же. Но прогорклый воздух скоро начал отдавать гарью, и сколько бы Кидман не принюхивалась, не могла понять – реален запах или нет. Вспотевшее лицо объяло лихорадкой, кожа, казалось, покрылась трещинами. Кидман невольно зашипела, поочередно прижалась щеками к кладке и сразу же попыталась ту оттолкнуть. Пустила в ход ладони, колени, попробовала даже локти. Добилась она только паскудной беспомощности. Ей просто не хватит сил, чтобы вернуться, и оптимизма – на поиск выхода. Кидман сейчас как муравей, застрявший в раковине улитки. Выскобленный кем-то панцирь оставил просторные коридоры, но карту не приложил. С ней, по крайней мере, была бы надежда на скрытый в стене, за головоломкой с камнями, проход. Ощупывая их, Кидман теряла чувство времени и не могла отсчитать ни минуты. До двух от единицы всегда тянулось разное число шагов. Главное – не останавливаться, и страх посмертно замуроваться стихнет. – Я дойду… куда-нибудь… Кидман повторно ударила лбом стену, чтобы сползти по ней. Ее трясло от нехватки воздуха, глаза накрыло каруселью разноцветных пятен. Клинки из ребер врезались в легкие, сердце, печень, и Кидман почти сразу вырвало. Склизкий ком застрял в горле: ни сглотнуть, ни выплюнуть. Кидман сунула в рот пальцы, язык рефлекторно дернулся, меж зубами хрустнул налипший кокон. Насекомое скользнуло к глотке, по ногтям. От мысли, что оно еще могло трепыхаться, Кидман все-таки вырвало, она невольно словила месиво ладонью. Прошедшая дрожью слабость заставила ее ткнуться носом уже не в стену. Ноздри забило мгновенно, попавшие в носоглотку комья отозвались резкой болью. К осточертевшему привкусу соли добавилась горечь. Одышка выдавила остатки кислорода. Ногти царапнули уже не кладку, а воздух. Кидман сползла на пол и скрючилась. – Ру… бен… Она сдалась, отхаркнутая. Но вот кем – волей господней или судьбой – понять она уже не могла. И вновь почудившийся шорох принес невыразимое облегчение, ведь, как известно, без нужной помощи галлюцинации даруют гибель. – Пожалуйста… Сознание покинуло ее прежде, чем шорох ударил по ушам и нечто вцепилось в ее волосы. В смрад резко ввинтился запах пота. Кидман куда-то поволокли, она отсчитала спиной ступеньки, несколько поворотов. Тело выдавило остатки рвоты, прежде чем окончательно замерло. *** Выслеживание изнурило и наскучило. Себастьяна мотало между желанием вернуться и ужасом от того, что без него натворит Рубен. Однообразие развилок и полуразрушенных галерей сдавливало череп. Молчание впивалось в уши до тупой боли; Себастьян уже не слышал собственные шаги. Раскручивать недобитый ребус желания не было. Ему хватило тезисов о существовании культа, жестокости выбранного божка и вскормленных на его потеху монстров. Запоздало сработал эффект послезнания: Себастьян устало почувствовал, что, ворвись он в катакомбы на двадцать лет раньше, предотвратил бы лишние смерти. Он просто выбрал не тот этаж. Но прошлое не эксгумировать и не ампутировать. Резекцию былых ошибок следует проводить под анестезией, желательно извне. Себастьян с несвойственной ему иронией решил, что выбрал лучшие слова для будущей эпитафии. Рычание, раздавшееся совсем близко, напомнило, что с легкостью свяжет текущий момент с не наступившим – если Себастьян не сконцентрируется. Он выпрямился, щелкнул предохранителем и подобрался к Рубену. Сосредоточенное бледное лицо тонуло в тенях, на направляющей свет кисти проступили вены. Последний поворот загнал в просторный зал. Чья-то извращенная конечность усыпала его костями и ветками, на стенах закрепила трофеи: коровьи черепа и человеческие кисти. В единую композицию их связывали жгуты, в которых с Себастьян с омерзением опознал кишки. Царивший смрад сгущал полутьму, не дав разглядеть в углу бесформенную, подергивающуюся кучу. Все полюса резко сместились, как только Рубен высветил центр. Цвета и контуры затихли, выводя в центр изможденное бескровное нечто. Оно стояло на четвереньках, прогибалось в спине и скалилось, виляя задом. Желтые, с явными следами грибка когти соскабливали напольную плитку. Кожа была ороговевшей, с проступающими на локтях и лапах чешуйками. Ребра пробили землистый бок, раскрыв грудину. Внутренности грозили вывалиться, удерживаясь хлипкой полупрозрачной пленкой. Ребристые острые края были прикрыты клочьями слипшихся волос. На узком лице проглядывала безгубая пасть. Помутневшие глаза сливались по цвету с кожей. Приплюснутый череп венчало подобие рогов: казалось, будто бы тварь вонзила чьи-то кости в череп добровольно. Себастьяна парализовало до последнего нерва, и все, что ему оставалось, – всматриваться в уродливое мифическое отродье, восставшее во славу дурацкого бога с циркулем. Оно ворвалось в действительность по воле трех изуверов и исхитрилось воздать одному по заслугам. Викториано-старший подбивал на сделку с религией. Грациано травил душу. Хименес уродовал тело. Уризен призывал к смерти. Как ни крути, но от последнего ни скальпелем, ни пулей не избавиться. Себастьяна отпускало долго, движения ощущались замедленными. От зрения отслоилась фокусировка, пространство перед ним содрогнулось и поделилось надвое. Себастьян не сразу догнал, что вместо кожаной куртки Рубена схватился за родной жилет. Тварь, робко всхлипнув, заковыляла навстречу; не сразу дошло, что она умирает. Ее добивали голод, инфекции, не срастающийся перелом ребер и, вероятно, ошметки былого Я. Себастьяна шатало, но он умудрился прицелиться. Выстрел словно взорвался в ушах, тварь изошла на воющий плач, но так и не упала. Пуля прошла мимо, оставив пороховой след, но траекторию Себастьян не отследил: тварь прыгнула на него – точнее попыталась. То, что когда-то было руками, изогнулось, хрустнув, остановилось. Рубен сомнамбулически запоздало загородил Себастьяна. Ноги ему отказали, он рухнул на колени и яростно замолотил по полу. Сбивая костяшки о камень, он полз напрямик к твари, которая резко стихла, принюхиваясь. – Стреляй, мать твою. Собственный голос звучал глухо, неуверенно. Себастьян повторно направил на тварь револьвер, однако палец соскользнул с курка. Рубен почти столкнулся с тварью лбом, но вовремя вскинул голову. Его лица Себастьян не видел; на обескровленной морде эмоций давно не осталось. Из пасти вывалился мясистый язык, покрытый язвами. Тварь неразборчиво забурчала, Себастьян разобрал несколько знакомых букв и понял, что смазал выстрел не напрасно. Они действительно нашли останки Беатрис Викториано не в могиле. Теперь Себастьян понял, чем руководствовался Рубен в своих поступках. Горечь чужой утраты пристыдила, и он вернул револьвер в кобуру. Растер лицо грязными ладонями и жалостливо отвернулся. Последовало три быстрых выстрела. Убийца Марсело Хименеса прошла по амнистии – на заслуженный покой. – Как ты? Себастьян спросил, выждав, не обернувшись. Милосерднее дать Рубену собраться, укрыться за выверенной невозмутимостью. Он обернул убийства во благо и заслужил поблажку. – Я выдернул из сердца последний осколок. Себастьян сделал глубокий вдох, чтобы не закричать. Рубен приходил в себя быстрее, чем следовало, не позволяя утешить. – У тебя остался хоть кто-нибудь? – Сестра. – Ты ей расскажешь? – Нет. Себастьян пожевал губами, смутно представляя, что делать дальше. Он не хотел оборачиваться, хоть понимал, что придется. Глазами наискось он выцепил один из трофеев: как оказалось, у коров отсутствовали носовые кости. Мгновением позже Себастьян осознал, что скалился посмертной улыбке, застывшей над массивной челюстью. Услышав слабый стон, Себастьян все-таки обернулся. Рубен успел перебраться в угол, ощупывая пугливо трясущуюся кучу. – Это Кидман, – он раздраженно сплюнул и сдвинул пальцы выше, чтобы проверить пульс. Себастьяна словно измазали абсурдом. Кидман, глуповатая и апатичная, не могла их опередить. Ни при каких условиях ей не угнаться за ними. Роль Кидман в расследовании была упрощена настолько, что вспомнить о ней никто не догадался. Не то что позвать на помощь. Она была им не нужна. Себастьяну стало почти гадко от самого себя. Ожившая восковая кукла, скорчившаяся у ног Рубена, словно ждала, что ее затопчут. Всхлипывала, ежилась – старалась всеми силами не очнуться. Себастьян впервые хотел врезать женщине и надавал бы смачных пощечин, не зацепи он взглядом останки Беатрис. Один из рогов выпал, и тонкая струйка крови вывела морду – нет, лицо – из бесцветности. Беспомощное тело калечило себя годами из чистого инстинкта самосохранения. Вина грузно осела в горле. Он мог бы спасти как минимум пятерых: Беатрис, Рубена, Кидман, ее мать, Хименеса. Он, не колеблясь, переиграл бы четыре жизни, последную – обезвредил лично. Он должен был пойти против церкви и посбивать картинки, фрески, гравюры. Были все шансы сгноить культ Уризена на корню, а он не справился. Мастерски оградившись рамками детектива, годами увязал на колее закона, затачивая себя под систему. Он гнался за премиальными палками и набивал сверхурочные, спешил нагнать урбанизирующийся Элк-Ривер и не заметил, что безнадежно устарел. Взгляд снова притянула композиция трофеев. Коровьему черепу было плевать, он продолжал скалиться, пока Себастьян не размозжил его об колено. Кость брызнула по сторонам, тяжелые рога плюхнулись ему на ботинки. Себастьян не глядя отпихнул их, без колебаний раздавил осколок челюсти. – Если хочешь, я добью ее прямо здесь, Себ. Себастьян опешил, оступился. Глупая ревность – к украденным моментам стать ближе – затуманила зрение. Присутствие Кидман обесценило смерть Беатрис, а Рубен, уязвленный, провоцировал на насилие. – Нет, – он выстоял перед соблазном, мотнул головой, – тащи ее к Грациано. – А ты? – Проверю последние развилки. Она как-то умудрилась добраться сюда раньше нас, значит, мы что-то упустили. Рубен скривился, но не спорил. Не без усилий подхватил ослабшую Кидман на руки, на подгибающихся ногах поплелся к выходу. Круто сведенные брови сдавали его недовольство, и, вспомнив о мини-беретте, Себастьян обыскал Рубена. Он вяло уворачивался, но тело, перегрузившее руки, и без того мешало. Рубен не сбросил Кидман только из-за того, что на словах принял лидерство Себастьяна, и поплатился изъятыми пистолетом, скальпелем и обоими кольцами. Брать на себя дополнительный риск Себастьяну мешало утомление. Он шел за Рубеном, силясь прочувствовать хоть что-то. Но гордость профессионала застряла в тисках доказательствах: им нечего приложить к делу – если не заложить Рубена. – Как она вообще догадалась, куда спускаться? – спросил Себастьян, чтобы отвлечься. – Тараканы всегда найдут путь обратно, – Рубен ответил с прежней загадочностью, но фразе не хватало изящности и продуманности. Себастьян тему сменил не менее криво. – Она ранена? – Скорее, просто в шоке. На мокром лице Кидман скопилась грязь, в волосах запутались клочья паутины. Себастьян смахнул с ее плеча разжиревшего паука, отметил обломанные ногти, глубокую царапину на пястной кости. На ключице, выглядывающей из-под посеревшего воротника, багровел синяк. – У меня есть к тебе просьба, – внезапно сказал Рубен, затормозив на повороте. Он уводил взгляд на стены, точно нащупывал подсказки. Просить без угроз и манипуляций – явно не в породе Викториано. Себастьян оценил старание и не поддел сложившейся в голове насмешкой. – Какая? – Мне нужно похоронить мать без лишнего шума. Простая человечность нокаутировала служебный долг одним ударом. Себастьян без колебаний дотронулся до плеча Рубена и твердо пообещал быть в этот момент рядом. И он не сразу поверил, что глаза Рубена прояснились.