Я не хочу трахать ребёнка 2 или как разбить розовые очки

— Ты не понимаешь, — мечтательно вздыхает очаровательный зеленоглазый парнишка. — Когда хочешь альфу, то хочешь его целиком и полностью: от кончиков пальцев на ногах до самой макушки. Готов всего его облизать как конфетку и позволить ему делать с собой всё, что пожелает. Его член кажется самой прекрасной вещью на свете. Будь возможность, изо рта бы не вынимал целый день, а лучше, конечно, из задницы. — Минет… — Егорка, младший брат Валеры нежного возраста восемнадцати лет, показательно кривится. — Это грязно. Ещё и сперму глотать… — Дурак ты, — цыкает сам Валера, приобнимая друга за плечи. — Лекс дело говорит. Минет — вещь исключительно правильная. Ты себе представить не можешь, как приятно обводить языком каждую венку на стволе, чувствовать его в горле, заглатывать по самое нехочу и упираться носом в волосатый лобок… М-м… И сперма у нормального альфы вкусная, терпкая. А яйца — так вообще отдельная тема. — Валера смачно затягивается, изящно выдыхая сизую струйку дыма. — Вот, когда полюбишь, так тем более поймёшь Лекса. Потому что, когда любишь человека, единственное желание — это сделать приятно ему, а не себе. Егорка пыжится, что-то там обдумывая. Валера продолжает с чувством курить, витая уже где-то далеко-далеко в своих мыслях. Лекс вспоминает того единственного, кого видел, казалось бы, всего пару часов назад, но сердце уже больно сжимается от тоски. А люди в кафе то и дело косятся на них, прекрасно вняв их разговорчикам. — А сколько вы уже вместе с Виктором? — вдруг пытливо спрашивает младший среди их компании омег. — Ну… — задумчиво тянет Алексис, прикусывая пухлую нижнюю губу. — Лет десять я с ним знаком — девять из них мы в браке. — И чувства совсем-совсем не изменились? Ты не стал любить его меньше, быт не сожрал и всё такое? — По правде говоря, мне кажется, что с каждым годом я люблю его всё больше, — чуть смутившись, отвечает Лекс. — Когда я выходил за него, то не видел вокруг уже никого. Я болел им, не мог и дня прожить без его внимания и отчаянно желал, чтобы это длилось как минимум вечность, а сейчас… — Л-Лекс, — чуть заикаясь, перебивает его Егорка. Алексис весь расцветает: улыбается так нежно и склоняет голову к плечу, на которое тут же опускается широкая тёплая ладонь, чтобы мягко потереться о неё щекой и продолжить: — А сейчас я в полной мере осознаю, что значит вторая половинка. Сейчас мне кажется, что без него я абсолютно неполноценный человек, — целует ту самую ладонь и задирает голову к потолку, цепляя взглядом до боли родное лицо. — Ты раньше, чем я думал. — Встречу перенесли на вечер, так что ближайшие пару часов я твой. Ты уже закончил? — ласково шепчет альфа, склоняясь к русой макушке, чтобы легонько чмокнуть в самый корень волос и отстраниться. — Закончил, — вздыхает Валерка, махнув рукой в их сторону. — Идите уже, а то, чувствует моё сердце, не так долго и вы прям здесь друг друга изнасилуете. Статный мужчина позади миловидного парнишки благодарно кивает Валере и быстренько забирает свою прелесть с собой. Прелесть хихикает, бросая короткое «пока» друзьям, и вскоре оба скрываются. Алексис вообще в свои двадцать пять выглядел дай бог на шестнадцать. Альфы, которые к нему подкатывали, кольцу на пальце не верили, мол, такая малолетка замужем быть не может. Зато охотно верили метке, от которой за километр несло его самцом. Парой они были хорошей, если не идеальной. Единственное, что немного напрягало всех кому не лень, — отсутствие у них детей. Собственно, объяснялось это тем, что Алексис, который выглядел ребёнком, ребёнком и оставался. Обычно в их-то возрасте уже и по двое, если не трое мелких было, а у них… «Ну, куда этому малолетке детей?» — каждый раз тяжко вздыхал Виктор, лишь махнув на это дело рукой. Сам Лекс, опять-таки, тоже не горел становиться папочкой. Ну, не то чтобы совсем детей не хотел, но… Его до ужаса пугала мысль, что он станет страшным, жирным и вообще перестанет нравиться Вите, а ещё на карапузов нужно тратить колоссальное количество времени, и секс из их великолепной бездетной жизни мог резко исчезнуть на неопределённый срок. Лекс был не то чтобы личностью ветреной… Лекс не мог долго сидеть на месте, не мог заниматься одним и тем же изо дня в день. Лекс любил новое, любил активную жизнь. Официальной работы у него не было, но это совсем не значит, что сидел он дома. Нет, парень был везде и нигде одновременно. Он довольно часто зависал в кондитерской у Инны, готовил шикарнейшие десерты и болтал с той без умолку. Ежедневно в обязательном порядке готовил ужин, бегал со своим альфой по утрам и ревностно ухаживал за своими цветочками. Остальными домашними делами занималась домработница, но ту никто и никогда не видел, ибо в это время дома обычно никого не было. Помимо периодической занятости в кондитерской, омега по мере необходимости занимался организаторством разнообразных выставок Валеркиных картин и вообще помогал тому с любыми подобными вопросами. Также подрабатывал репетитором Егорки, что поступил в вуз на ландшафтного дизайнера. Не то чтобы он был дизайнером… Лекс любил всякие цветочки-цветулёчки, имел хороший вкус, безупречно чертил и зачитывался книгами об искусстве, куда входили всякие практики типа феншуя. Но самое главное, чем занимался по жизни парень, — это терроризировал офис своего альфы. Нет, конечно, неспециально. Плохого он никому и никогда не желал, но… Работникам оставалось только креститься и усердно молиться. Алексис мог нагрянуть в любой отдел в любой момент. Копался в самом грязном, выискивал все недочеты и промахи, а порой и серьёзные правонарушения. Никого не ругал, улыбался и уведомлял об ошибке. В принципе, Лекса-то все любили. Лучистый, добрый и весёлый парень, который ни разу не зазнался от несметных богатств и власти своего альфы. Однако категорически опасались. Лекс всегда докапывался до правды. Невозможно было что-то спиздить, где-то подсунуть своего человечка: Лекс обо всём узнавал. Но вторая причина была намного весомее: любое неосторожное слово в сторону омеги сулило крупные, если это можно так назвать, неприятности. Их привычно строгий, но справедливый и понимающий генеральный превращался в быка, перед которым помахали красной тряпочкой. Не гнушался рукоприкладства, унижал прилюдно и жестоко. А мальчик-одуванчик Алексис об этом даже не знал. Виктор же, в отличие от своего муженька, любил постоянство. Жил по своим моральным принципам, придерживался каких-то своих правил и безрассудством не страдал. Новое принимал неохотно, предпочитал посидеть дома вместо похода хоть куда-нибудь и был искренне верен своей работе. Иллюзий никогда не строил, розовые очки не носил, был мнителен и ревнив. Охраной своей собственности занимался постоянно и также ревностно занимался охраной взглядов своей собственности: никому и никогда не позволял снять эти самые розовые очки со своего солнышка. Жили они душа в душу и прекрасно компенсировали друг друга. Шебутной омега вносил красок в размеренную жизнь альфы, а спокойный альфа вносил покой и уют в стремительно меняющуюся жизнь омеги. Серьёзных проблем-то у них никогда и не было. — Лекс, — нежно шепчут на ухо, пока в волосах приятно копошится большая ладонь. Омега что-то невнятно мычит и чуть поворачивается, подставляясь под незатейливую ласку. — Ты задремал, маленький, просыпайся. Хочу посидеть с тобой пару часов, пока не уеду. Алексис просыпаться не горит, но то самое «уеду» напрягает, поэтому глаза открыть приходится. Заспанно смотрит на муженька, что мягко улыбается, не переставая возиться с его волосами, и улыбается сам. — Долго я спал? — спрашивает паренек, осматриваясь и понимая, что они уже дома. — Ты уснул, как только сел в машину. Недолго, может, полчаса. — А куда ты собрался уезжать? — Я же говорил: встречу с китайцами перенесли. Мы собираемся заключать крупный контракт, и они вполне естественно хотят осмотреть производственные цехи. Планировалось, что это произойдёт ещё днем, но их рейс задержали, поэтому придётся ехать по темени. — Может, не надо? — чуть обеспокоенно просит Алексис. — Зачем так поздно? Лучше поутру. — Они те ещё трудяги, солнце. Им надо всё и сразу. — Но… — омега смолкает, прикусывая пухлую губу, — я хочу побыть с тобой. — Лекс, — мужчина беззлобно усмехается, подтягивая его голову со своих колен выше, чтобы усадить его, опять же, на свои колени, но теперь задницей, — пойми, я бы с радостью послал этих китайцев куда подальше, но это работа. Они достаточно требовательные, зато контракт уж очень выгодный. — Я волнуюсь, — обреченно вздыхает парнишка, утыкаясь в сильное плечо. — Не знаю почему, просто волнуюсь. Предчувствие какое-то нехорошее. Может, всё-таки, не поедешь? — Не могу, малыш, прости. Я буду дома часов в одиннадцать, не так уж и поздно. Если еще не будешь спать, встретишь меня и ляжем вместе. — Тогда… можно я поеду с тобой? Пожалуйста, Вить, я правда переживаю. Что-то… что-то случится. — Ну, что может случиться? Поедешь со мной и заснёшь у меня на руках? Примерно это и случится. Сиди дома, Лекс, так будет спокойней мне. — Пожалуйста… — жалобно шепчет омега, заглядывая в голубые глаза. — Алексис, — вздыхает Витя, устало потерев переносицу. — Не капризничай, ладно? Побудь хорошим мальчиком. Сегодня и так день нелёгкий, не порть мне его ещё и ты. — Витя… — парнишка поджимает нижнюю губу, раздумывая, не обидеться ли, но в итоге лишь тычется носом в крышесносно пахнующую феромонами альфы шею, — будь осторожен, прошу тебя. И позвони мне, как будешь ехать домой, я не лягу, пока не увижу тебя. — Обязательно, — нежно произносит мужчина, целуя его в макушку. — Завтра возьму выходной. Хочу целый день валяться в постели. Когда проснусь, ты ещё будешь спать, соня мой. Зацелую тебя целиком и полностью, потом вылижу твою сладкую дырочку, а ты будешь тихо скулить и течь как последняя сука, хотя всё ещё будешь спать. Проснёшься, уже когда я войду в тебя. Оттрахаю так, что ноги сами разъезжаться будут. И только потом, когда ты уже полностью выдохнешься, возьму тебя нежно и неторопливо, чтобы чувствовал каждое движение и на выдохе постоянно шептал моё имя. — Алексис облизывает пересохшие губы и сглатывает, вожделенно смотря на него. — Что, потёк уже? Ты совсем не меняешься, всё такой же несдержанный подросток. Альфа усмехается, лукаво заглядывая в изумрудные глаза. Всё-всё знает про своего чудесного омегу. Ни обоняние, ни зрение ему и вовсе не нужны, чтобы понять, что тот уже готов, но он всё равно проводит ладонью меж упругих ягодиц и давит пальцами ровно туда, куда надо, ожидаемо обнаруживая проступившее на ткани, мокрое пятно. — У нас в запасе от силы час, — мурчит Виктор, запуская руки муженьку под одёжку. — Если хорошо постараешься, то мы успеем. — Постараюсь, — довольно стонет омега, подаваясь навстречу умелым рукам. — Господи, Витя… ещё… **** Просыпается омега ровно в полседьмого утра, по упорядоченным внутренним часам. Думать о том, почему ежедневный будильник не прозвенел, не хочет, поэтому лишь довольно потягивается в кроватке, всё ещё ощущая на теле засохшие подтёки спермы. Привычно идёт в душ, проклиная Виктора по сотне раз за то, что позволил ему заснуть сразу после секса, так как и чужое, и свое семя отмываться не хотят категорически. Одевается в родненький спортивный костюмчик и, выходя из спальни, ожидает увидеть муженька на кухне. Обычно, конечно, просыпаются они по будильнику вдвоём и в душ тоже идут вдвоём, но бывает и так, что альфа к его пробуждению уже готовит что-то на завтрак или же возится с важными бумажками, просматривая перед началом рабочего дня. Однако Вити нет. Нигде нет. Алексис задыхается собственным возмущением, еле сдерживая себя от звонка любимому, что так подло его кинул. Они всегда бегали по утрам, всегда. Бывали редкие исключения, когда мужчине ну прям позарез надо было на работу, но… Витя всегда предупреждал его заранее, а тут… Свалил, скотина, ни слова не сказав. Лекс надувает губки и выходит на пробежку сам. Бегает, думая о том, каким образом альфа собирается вымаливать прощение, и кипит праведной яростью где-то у себя внутри. Просил вчера позвонить, как будет ехать домой от своих гребаных китайцев. И где? Где звоночек? Ну, заснул он раньше и что? Ещё и бросил его с утра пораньше. А наобещал-то сколько приятностей… Лекс ждал качественного траха с утра, а не… этого. Козлина! Возвращается домой, снова идёт в душ, переодевается и долго сидит на диване, борясь с собой. Хочется позвонить любимому придурку, услышать его голос и красочно высказать все свои недовольства. Но позвонить — значит проиграть. Он же обиделся — первым звонить нельзя. Однако напряжённой борьбы не выдерживает. В какой-то момент подрывается с дивана и бежит за телефоном в спальню. Сердце болезненно щемит и уж очень просит сделать звоночек, чтобы успокоиться и дальше строить обиды. Ругается на чёртову технику, тихо матерится себе под нос и ставит выключенный мобильник на зарядку. А, когда включает, аж икает от неожиданности. Десятки звонков от Инны, Валерки, даже Егорки и какого-то незнакомого номера. Хмурится, сглатывает так осторожно и первым делом всё равно звонит Вите. Правда, телефончик у того тоже выключен, что, опять же, дико настораживает. Все терзания прерывает звонок, но теперь в дверь. Кто-то уж очень отчаянно жмёт на кнопку, взывая к его персоне. Лекс даже осторожничает: выглядывает сначала в глазок, видя недовольную рожу Валерки, и с лёгким смешком отворяет замки. Дверь чуть ли не слетает с петель: Валера врывается стремительно и быстро. Налетает на него, хватая за плечи, и хорошенько так встряхивает. — Тебя где носит, идиот?! — неподдельно серьёзно орёт вечно меланхоличный омега. — Тебе нахрена мобильник, если ты не в состоянии на звонок ответить?! — В-Валер, ты чего? — Я чего?! Это ты чего! Мы тебя уже обыскались! Твой муж в реанимации, а ты, скотина, дома чаи распиваешь?! — Алексис замирает, смотря куда-то сквозь друга. — Алексис, блять! — Валера злится, снова встряхивает зависшего парнишку и тот уж очень правдоподобно валится на пол. Секунду стоит оглушительная тишина. — Л-Лекс? — шепчет Валера, шлепая бессознательную тушку по щекам. — Ёб твою мать… **** — Господи, да что ж такое-то? — сквозь рыдания произносит женщина, бережно сжимая маленькую ладошку в своих. — Сначала Витенька, потом и малыш Лекс… — Не переживайте, с Алексисом всё хорошо. Врачи сказали, что когда он упал в обморок, то хорошенько приложился обо что-то головой, поэтому так долго не приходит в себя. По идее, через часик-другой уже должен быть как огурчик, — вздыхает Валерка, устало потерев переносицу. — Да и с Виктором всё должно быть нормально. С реанимации его вывели, Вы сами знаете. Сказали, завтра-послезавтра после всех обследований выписывать будут. Вы зря волнуетесь, нервы тратите. — Реанимация? — хрипловато шепчет пострадавший, с трудом приоткрывая глаза. Осматривает помещение и резко садится на постели, чтобы тут же тихонько заскулить от внезапно закружившегося мира перед глазами. — Где Витя? — Алексис! — с придыханием выкрикивает Инна, кидаясь к зятьку. — Лежи, мальчик мой, лежи. Куда ж ты подорвался? Тебе отдых нужен, покой. Лекс прикусывает нижнюю губу, пока внутри всё клокочет от волнения. — Где… Витя? — вновь спрашивает, заглядывая в глаза близких. — Что с ним? — Всё у него хорошо, — ласково, но явно грустновато улыбается женщина, приглаживая выбившуюся русую прядку на его голове. — Как только тебе полегчает, увидишь его. Он уже приходил в себя. Пока что, вроде как, спит. Ничего страшного с ним не случилось. Пара швов на затылке, да и всё. — Швов? — Вчера вечером на его заводе один из китайцев начал что-то там химичить с оборудованием и, в итоге, какой-то огромный холодильник свалился прямо на… на Витю… — Инна всхлипывает, не в силах сдержать чувств. — Ты, главное, не волнуйся, малыш. Витенька несильно пострадал. Лекс делает глубокий вдох, выдох, одергивает больничную простыню и спускает ноги с кушетки, нашаривая тапочки. — Отведите меня к нему, — непривычно серьёзно говорит младший из омег, чуть шатко вставая на ноги. — Прямо сейчас. — Лекс… — шепчет Инночка, пока Валера в очередной раз вздыхает, прекрасно понимая, что в таком состоянии у его друга в голове одно: его альфа. — Пойдём, — зовет Валера, поддерживая больного под локоток. — Только, я тебя умоляю, не устраивай истерик. Виктору сейчас нужен покой. Лекс пару раз слабо кивает, понуро смотря под ноги. Идут недолго, постоянно натыкаясь на снующих туда-сюда медиков. И, когда заходят в нужную палату, Лекс резко вцепляется в руку друга, чтобы снова не упасть. Сердце заполошно бьётся в груди и обливается кровью от вида такого родного альфы с перебинтованной головой. — Алексис? — то ли спрашивает, то ли утверждает вполне бодренький мужчина. Алексис смаргивает пару слезинок и кидается к мужу, чувственно целуя того в губы. Витя явно зависает, на поцелуй совершенно не отвечая, а потом осторожно отстраняет от себя парнишку. — Эм… — альфа чуток хмурится, осматривая странных посетителей. — А вы… что здесь делаете? — Да так, узнали, что здесь лежит один красавчик, зашли посмотреть, — закатывает глаза Валерка, жопой чуя, что что-то не так. — Ты как? Болит что-то? Врача, может, позвать? — Позови, — кивает мужчина, косясь на ребёнка, что скромненько сидит на его кушетке, целиком и полностью осматривая его влажными глазами. — Ты Алексис, да? Ребёнок склоняет голову к плечу, встревоженно глядя на него. — Вить, ты… — начинает Лекс, но так и не заканчивает, перебитый вошедшими. В палату теперь добавляется ещё и Инна с врачом. Последний сетует вокруг пациента, проверяя что-то и постоянно задавая вопросы. Инна заботливо кладёт ему руку на плечо, наблюдая за сыном. — Почему я ничего не чувствую? — вдруг спрашивает альфа. — Не волнуйтесь, обоняние вернётся со временем, — уверяет доктор. — Это небольшие осложнения после операции. Вскоре всё должно прийти в норму. Завтра, думаю, уже выпишем Вас, а через недельку придете швы снимать. Пообщайтесь пока с родственниками, скоро Вам в процедурную. — Родственниками? — Тёмная бровь недоверчиво выгибается. — А это, простите, кто? — спрашивает Виктор, обводя взглядом двоих. В помещении виснет гробовая тишина, лишь Инна удивлённо ахает, прикрывая рот ладошкой. — Сынок, ты… ты чего? Не помнишь нас? — Мам, ты издеваешься? Естественно, я тебя помню. Это твои знакомые или что они здесь делают? Этот мелкий ещё и целоваться полез, как только меня увидел. Меня, кстати, не посадят за это, нет? Или поцелуй к развращению малолетних дела не имеет? — Сынок… — женщина шумно сглатывает, подбирая слова, — ты совсем ничего не помнишь? — Да о чем ты? Всё я прекрасно помню. Тебя, отца. Где он, кстати? Опять умотал в командировку? Он же обещал помочь мне с налоговой, которой опять что-то там не понравилось в бухгалтерии. Теперь смолкает и Инна. Все присутствующие хорошо так осведомлены, что отец его скончался больше десяти лет назад. Доктор опять начинает суетиться, склоняется к матери, чтобы пациент не слышал, и строго-настрого запрещает говорить о смерти родственника. Мол, стресс, все дела. Женщина смотрит на Алексиса и понимает: помощь тут нужна совсем не её сыну. Опускает глаза и обречённо вздыхает, раздумывая, что делать дальше. **** В процессе разговоров с Виктором выясняется многое. Память отшибло лет на десять назад. Витя даже Валерку вспомнил, так как где-то за неделю до знакомства с Лексом они неплохо так развлекались на задних сиденьях его тогдашней бентли. И, в общем-то, воспоминания обрывались ровно за день до смерти отца. Как объяснил врач, мозг защищает его от болезненной информации, и хрен знает, вернутся ли воспоминания. Легче от этого, правда, никому не стало. Виктору, понятное дело, сказали, что папа его где-то в командировке, что прошло ни много ни мало десять лет и что тот самый «мелкий» — его муж. Последнее альфа воспринял скептически, придирчиво осмотрел омегу и лишь пожал плечами, мол, ну и хуй с ним. Сам Лекс больше в больнице не появлялся: не мог. Это был незнакомый ему человек, ровно как и он был совершенно незнаком этому человеку. Витя помнил только его имя. И всё. На выписку омега тоже ехать отказался: собирался с силами. Ему было страшно представить, как будет вести себя Витя, как с ним общаться, как рассказывать обо всём. Поэтому в день выписки все трое омег сидели на кухне, обдумывая дальнейший план действий. — Врач порекомендовал показать ему какие-то памятные вещи и рассказать о прошлом. Может, сходите ко мне в кондитерскую? Вы же там впервые встретились, так ведь? — ободряюще улыбается Инна, мягко положив ладонь на плечо зятька. — Устроите себе свидание, отдохнёте. — А лучше просто дай ему. Тело ведь всё помнит, — непринуждённо бросает Валерка. — А что? По-моему, неплохая идея, — с радостью поддерживает женщина. — Намекни ему так, ненавязчиво. Хотя, думаю, там и намекать не надо будет. Он и сам, альфа-то здоровый, рано или поздно не выдержит. — Можно ещё одеть тебя во что-нибудь провокационное. Тогда и ждать не придётся. — Я не смогу… — тихонько шепчет младший, утыкаясь в сложенные на столе ладошки. — В смысле не сможешь? — хмурится Валера, с явным недоверием смотря на него. — Там дело нехитрое: берёшь раздвигаешь ноги и всё. — Не в этом дело, — вздыхает Алексис, прикрывая глаза. — Я не могу делать это с ним просто так, без чувств. — Ну, ты же его не разлюбил, правильно? — то ли спрашивает, то ли утверждает Инна. — Да и он, уж поверь, влюбится в тебя в два счета. Тем более, мне кажется, воспоминания он, может, и утерял, но чувства-то потерять невозможно. — Он меня не любит… Тихий голосок омеги тонет в резком шуме. Хлопает входная дверь, а затем слышится серьезный голос его альфы, что наверняка переговаривает с кем-то по телефону о работе. Заходит, целует мать, кивает им с Валерой и вновь уходит куда-то вглубь дома. — Только-только из больницы, а уже весь в работе, — качает головой женщина. — Пойду хоть попрощаюсь, а то, чувствую, это у него надолго. — Подождите! Вы уже уходите? — вдруг тараторит парнишка. — А чего нам тут делать? Думаю, вы и сами разберётесь, — хмыкает Валерка. — Лекс, ну, чего ты боишься? — мягко улыбается Инна. — Знаешь, Витя всегда говорил, что тебя ему послал сам Господь. Ты же знаешь, он очень любил отца и, когда тот скончался, стал сам не свой. А ты, мой мальчик, появился в его жизни ровно на следующий день после похорон. Не представляешь, насколько ты ему помог тогда и продолжаешь помогать сейчас. — Но я… — Ты вся его жизнь, Лекс. И, поверь, без тебя он просто загнется, — женщина вновь улыбается, целует его в лоб, и, подхватив Валерку под локоток, уходит. Омега всё продолжает лежать щекой на столе. Не может заставить себя подняться. Слышит, как Инна прощается с сыном, слышит хлопок входной двери, слышит, как Виктор продолжает с кем-то разговаривать, попутно, видно, выпивая. Головой понимает, что надо бороться, надо помочь любимому вернуть воспоминания, но страшно, слишком страшно. Раньше его всегда защищал Витя, Витя был его опорой. И, когда случалось что-то плохое, только Витя мог в два счета успокоить его. А теперь… В раздумьях проходит часа пол, не меньше, и в какой-то момент голос мужа затихает. — Алексис, — звучит позади него, и вскоре мужчина садится напротив него. — Послушай… Лекс, да? Так тебя все называют? — Омега вяло кивает, скосив на него взгляд. — Так вот, Лекс, ты… Я вижу, что тебе трудно, но давай сделаем так: живи, как жил до этого, я тебя ни в чем ограничивать не стану, и не стесняйся что-то просить, тем более не стесняйся меня. Мы с тобой девять лет в браке, так ведь? Это я, по идее, сейчас должен чувствовать себя неуютно, — Витя отчасти неловко улыбается, ероша шевелюру на затылке. — У меня в ближайшем будущем свободного времени будет немного, поэтому давай сразу договоримся. Нам ведь надо проводить время вместе, да? Ну, будешь там рассказывать что-то о нас, все дела. Расписание мне уже выслал секретарь и свободен у меня только обед. Предлагаю встречаться на обедах где-нибудь в кафешке, тебя устроит? — Лекс снова кивает. — Вот и славно. Тогда, ещё один вопрос. Спим мы вместе, так? Если тебе будет некомфортно, ты должен мне сказать, я переберусь в соседнюю комнату. И, да, телефон у меня новый, старый не выжил, поэтому дашь мне свой номерок, ладно? Алексис некоторое время молчит. Молчит, гипнотизируя взглядом оппонента, а после медленно поднимается, распрямляясь на стуле. — Поцелуешь меня? — нагло усмехаясь, спрашивает омега. — А нам точно… можно? — недоверчиво щурится альфа. — Мы девять лет в браке. Как думаешь, я уже совершеннолетний? — Так-то оно так, но… — Поцелуешь меня? — повторяет, лукаво сверкнув изумрудами. Мужчина вздыхает, подходит ближе и со всей осторожностью, словно он вот-вот развалится на части, поддевает его подбородок. Долго рассматривает пухлые губки, а после наконец целует. Целует мягко, ненастойчиво, давая возможность отстраниться в любой момент. Лекс и отстраняется. Кривовато улыбается и срывается в ванную, поговорить с унитазом, в который уходит его так и не переваренный обед. Казалось бы, одни и те же губы, один и тот же человек, а ощущения… **** — Так вот, поженились мы сразу после первой совместной течки. Потом поехали на курорт в качестве медового месяца и… — омега замолкает, переводя взгляд на собеседника, плотно уткнувшегося в бумажки. — Ты меня слушаешь? — Да-да, конечно. И почему, говоришь, я согласился на брак? — Ты согласился? То есть ты думаешь, что инициатором был я? — Естественно, — хмыкает альфа, что-то чиркая в документе, и на секунду поднимает на него глаза. — Нахрена мне этот гемор? — Пусть будет по-твоему. Тогда скажем, ты согласился, потому что у меня в приданном был целый караван верблюдов. — Как интересно. — Да. Ты сначала отнекивался, мол, зачем мне этот ребёнок, а как узнал про верблюдов, так с радостью принял предложение. Сказал, что без верблюдов жить не можешь. — Угу. Замечательно. — Ты их всех потом перетрахал. Прикинь, прям всех. Тебя ещё чуть не посадили за зоофилию. — Ага, прикольно. — Да… — Лекс лишь качает головой, прекрасно понимая, что этот придурок совсем не слышит его. — А ещё мы каждые выходные ходим в БДСМ-клуб. Ты любишь, когда Господин я, любишь становиться псиной. Ползаешь у меня в ногах, скулишь и просишь пожестче отпиздить тебя плеткой. — Не матерись, — неожиданно жёстко приказывает альфа, всё так же занятой своими делами. Алексис неприятно ежится от этого тона. Может, он и понимает, что этот Виктор — не его Витя, но тело мгновенно реагирует на приказы. — Ну, и чего ты замолчал? Кажется, ты так увлечённо рассказывал про БДСМ-клуб, — самодовольно скалится Виктор, являя клыки во всей красе. — Продолжай, Алексис, у нас не так уж и много времени осталось. А если точнее… секунду… пятнадцать минут. — Спрашивай — я отвечу. Не вспоминаешь там случайно ничего, нет? — Я много чего вспоминаю. Да и с работой проблем нет: я всё помню. Может, не самих клиентов, к примеру, но вот их требования — да. Так интересно, что не помню я только тебя, малыш. Даже твоего дружка-художника с его порнушкой знаю, а вот тебя… Сразу намечается вопрос, насколько близки мы были. — Мы могли бы быть близки, Виктор, если бы от твоих поцелуев меня не тянуло проблеваться, — омега встаёт с удобного креслица и дарит муженьку обворожительную улыбку. — Думаю, мне уже пора. Удачи с работой. — Спасибо, — также улыбается альфа, махая ему на прощание. Парень, уже оказавшись на улице, упрямо шагает вперёд. Не знает, куда идёт, и даже не видит: пелена слез застилает глаза. Обидно, больно. Он чувствует себя униженным по всем фронтам. Плакать не хочется, только не из-за этого… человека, но слезы уже жгут лицо. Врезается в кого-то совершенно неожиданно и тут же валится назад, на задницу. Рыдания лишь усиливаются и хочется свернуться комочком, завыв от отчаяния, но кто-то настойчивый. Поднимает его на ноги, тараторит что-то беспокойно. — Алексис, господи, да что ж случилось? Алексис шмыгает носом и наконец поднимает глаза на незнакомца. Очертания размытые, но человек ему знаком. — Серёжа? — Он самый, — вздыхает Серёга, неизменный водитель его мужа уже хрен знает сколько лет. — Ты чего тут делаешь, да ещё и в таком состоянии? Случилось чего? Ты скажи, сейчас позвоним шефу, всё уладим. — Нет-нет, всё… всё нормально, — омега выдавливает из себя кривую улыбочку, глотая слезы. — Спасибо за заботу, я, наверное, пойду. — Куда ты собрался идти? — ворчит взрослый альфа. — Давай подвезу до дома, расскажешь, что у тебя там приключилось. Что-то я догадываюсь, что это из-за шефа, да? — Ну… — Пойдём уже. В машине его мужа они оказываются быстро. Серёга надёжно пристегивает его и даже помогает стереть салфеточками слезы с лица, хотя он и отнекивается. Ведёт себя с ним, словно с собственным сыном, хотя по возрасту оно почти так и есть. И не сказать, что это забота неприятна. — Ну так, из-за шефа всё-таки? — спрашивает мужчина, бросая на него короткий взгляд и снова возвращаясь к дороге. Алексис неловко кивает. — То-то и оно. Он стал другим, да? Я тоже это заметил. Сказать честно, таким он был до встречи с тобой. Не зря же говорят, что когда человек влюбляется, то меняется. — Не могу поверить, что таким он был всего за несколько дней до нашей первой встречи. Он ведь… всегда, всегда был таким, каким я его знал… — Ну… — альфа задумчиво чешет небольшую бородку, — его сильно подкосила смерть отца. Замкнулся тогда в себе, ходил неприкаянный, а потом… потом ты, Лекс. И всё, шеф пропал. Весь расцвел, да и голова на плечах как-то сразу появилась. Не знаю, наверное, потому что всем его миром стал ты. — Омега тихонько шмыгает носом и утыкается в окно. — Ну-ну, не начинай снова плакать. Мы уже приехали. Машина аккуратно паркуется прямо возле дома, но ни один, ни другой не спешат выходить. — Спасибо, — благодарно улыбается Лекс, уже нажимая на дверную ручку. — Погоди, — вдруг останавливает его Серёга. — Хотел тебя кое о чем предупредить. Не пугайся только, ладно? — Парень хмурится, но кивает. — Шеф… Он приказал установить за тобой слежку. Ничего серьёзного, вредить тебе никто не собирается, но… Будь осмотрительней, хорошо? Он уже поговорил со всеми, кто неплохо так знает тебя, раскопал всю подноготную, всё выяснил. Шеф думает, что ты всего лишь шлюшка, охочая до его денег, поэтому… — Я понял, — грустновато усмехается Алексис. — Я всё понял. Спасибо тебе ещё раз, Серёж. — Удачи. Я буду надеяться, что он одумается. **** Парень сонно причмокивает и переворачивается на другой бок. Рука по привычке шарится по правой половине кровати, но ничего не находит. Это настораживает. Омега лениво разлепляет веки, пытаясь хоть что-то углядеть в кромешной темени. Часы услужливо подсказывают, что время сейчас позднее или лучше сказать раннее, а если быть точными три часа утра. Но больше, конечно, беспокоит то, что Виктора в постели нет. Не то чтобы он горит идеей спать в одной кровати вместе с этим, вроде, его, а вроде, и не его мужем, однако… Так он может спокойно следить за альфой. Лазить в его телефоне, заглядывать в некоторую документацию, тщательно разбирать все нотки любимых феромонов, выискивая в них чужие, выясняя, не изменял ли, да и контролировать время подъёма. Омега уж очень тяжко вздыхает, поднимаясь с постели и понимая, что что-то уже в любом случае не так, раз сожитель не спит в такое время. Тихонько как мышка выходит из спальни и идёт дальше. Находится мужчина в гостиной. Не стесняясь курит, попивает виски и всё смотрит куда-то на стену. Смотрит так, будто там как минимум сам господь-бог стоит и рассказывает разнообразные бизнес планы. — Что-то случилось? — объявляет свое присутствие Алексис, подходя ближе. — С работой проблемы? Виктор как завороженный мотает головой из стороны в сторону, всё не отрывая взгляд от чего-то. Курит так жадно, будто при ломке, хотя на журнальном столике и стоит переполненная пепельница, что ещё вечером была пустой. Любопытство сжирает. Алексис подходит ещё ближе и садится рядом, пытаясь понять, куда именно палит этот куряга. Находит. И лишь закатывает глаза. Та самая великолепная и самая прекрасная картина на свете по мнению одного Виктора, его прошлого Виктора. Картина омежьей задницы, его, собственно, задницы. Картина, которую он, сколько ни ругался, ни обижался и ни истерил, так и не смог выкинуть, ибо альфа стоял за неё до конца. — Это же Валера рисовал, да? — хрипловато подает голос мужчина, отчего он даже вздрагивает, но после все же кивает. — И что? Ты даже не ревнуешь? — Лекс непонятливо косится в сторону собеседника. — Ну, я сомневаюсь, что это ты притарабанил её сюда. Значит, это был я. Не ревнуешь, что твой муж постоянно пялится на такую шикарную попку? — Ну… Сначала это смущало, а потом привык как-то. Да и ревновать особо не к чему: он всегда предпочитал натуру. Виктор давится виски и долго откашливается, удивлённо поглядывая на него. — То есть… я тебе изменял и ты это знал? — ещё более хрипло шепчет Витёк. Алексис хитро лыбится. Думает, помучить ли ещё этого недоумка или, может, наебать как ребенка: показать конфетку и не дать. В итоге, останавливается на втором варианте. Без слов встаёт, наклоняется, опираясь на стол, и приспускает домашние спортивки, являя свою пятую точку во всей красе. Виктор сглатывает уж слишком шумно в ночной тишине. Подвигается ближе и уже было тянется к нему, чтобы потрогать. — Руки, — тихо, но более чем серьёзно командует омега, быстренько распрямляясь и натягивая штанишки обратно. Плюхается на диван и всё не может скрыть ехидной ухмылочки от вида ошалевшего муженька. — Теперь я понимаю, почему ты всегда ходишь в просторной одежде. Это я тебе приказал, да? — кое-как придя в себя, спрашивает альфа. — Ага, — налегке отвечает Алексис, всё ещё улыбаясь. — Но я вообще не об этом хотел поговорить. Что у тебя случилось? Ты так и не ответил. Мужчина недовольно цыкает, доставая новую сигарету. Говорить явно не хочет, но через пару затяжек все же начинает: — Не знаю, как объяснить это омеге… У альф есть как бы вторая сущность в голове, звериная, и вот она… она меня терроризирует. Это как голые инстинкты, которые что-то требую, и это «что-то» не всегда то, чего хочу и я. — И что твоя сущность говорит тебе? — Она в бешенстве, постоянно в бешенстве, а, когда я нахожусь рядом с тобой, просто убивает меня, — мужчина недобро усмехается, наконец смотря точно ему в глаза. — Я не знаю, как ты это делаешь, Алексис, но, видно, омеги сейчас готовы на всё, чтобы заполучить альфу. — Вот как… Так, что, в итоге, она хочет? Голубые глаза на миг будто загораются. Виктор как-то угрожающе склоняется к нему, негромко говоря в самое ухо: — Она требует запереть тебя в клетке и трахать сутками напролёт, чтобы никто не то что обижать тебя не посмел, а даже просто смотреть в твою сторону не смог. Альфа отстраняется. Глушит бокал виски залпом и вновь жадно припадает к сигарете. Больше не смотрит на него и не говорит. А Лекс благодарит всех богов за то, что у его муженька на какое-то время отбило обоняние. Потому что, хоть он сам и не хочет иметь никакой близости с нынешним Витей, омега внутри него только что была абсолютно готова по первому зову раздвинуть ноги и блаженно визжать от восторга. Потёк. Блядское тело всё ещё реагирует. **** — И что там у вас? Так ничего и не вспомнил? — чуть хрипловато произносит Валерка на том конце провода и тут же шумно выдыхает. — Ничего. Про меня ничего, — морщится омега, заглядываясь в окно размеренно едущей машины. — Про работу всё вспомнил, знакомых своих тоже помнит. По мелочи вспоминает всё. Абсолютно всё, кроме наших отношений. — А ты что-то для этого делал? — Валера вдруг шумно втягивает воздух сквозь сжатые зубы. — Ох, черт… — Ты чего? Всё нормально? — Нормально-нормально. На вопрос мой ответь. — Ну… Я рассказывал ему о нас и… да и всё. — То-то и оно, — томно шепчет друг, чьё дыхание подозрительно тяжелеет. — Ты ни черта не делаешь, чтобы помочь ему. — Это бесполезно… — Попробуй сначала и уже потом… — Валера отчётливо скулит в трубку, пока на заднем фоне раздаются странные шлепки. — О господи, детка, не останавливайся… — Валер… — Алексис хмурится, медленно осознавая, чем занят его друг. — Ты совсем ошалел звонить мне, пока трахаешься? Выходит из такси, предварительно расплатившись, и всё пялится на мобильник, из которого доносятся возбужденные охи и ахи. — Лекс, давай… давай потом поговорим… — еле выдавливает из себя Валерка и скидывает. Омега может лишь закатить глаза, заходя в уже знакомую кафешку. Ну, про Валеру и сказать нечего. Это ж Валера, а такие люди обычно не меняются. Уже издалека видит родное лицо. Альфа сидит в самом углу у окна. Усердно печатает что-то в ноутбуке и выглядит, мягко говоря, занятым. Заметно щурится, глядя в экран, и сводит брови к переносице. Лекс усаживается напротив, получая отрешенный кивок в качестве приветствия, и, пока делает заказ, только и занимается пристальным наблюдением за мужем. Ну, не просто так тот щурится. Не просто так. Он ещё с месяц назад начал замечать это. Подозрения казались мнимыми, и парень убеждал себя, что всё нормально. Но ненормально — он же видит! — Слушай, Вить… — осторожно начинает омега, чуть склонившись вперёд, — тебе не кажется, что в последнее время ты стал хуже видеть? — Нет, — коротко и лаконично отвечает мужчина, так и не взглянув на него. — Мне кажется… — Тебе кажется. У меня всё хорошо. Алексис тяжко вздыхает, откидываясь на спинку стула. Примерно этого он и ожидал. Витя и раньше никогда не признавал, что у него что-то болит, что-то не так, а уж этот Витёк… — Там ничего серьёзного, поверь. Просто… если запустить это сейчас, то через пару лет уже будешь ходить в очках. — Повторю ещё раз, — недовольно произносит Виктор, наконец отрываясь от ноутбука. — У меня всё прекрасно. — Я могу купить тебе витаминки, попьёшь месяцок и всё, — жалостиво говорит омега, поднимая свои оленьи глазки. — Пожалуйста, Вить. Тебе ведь несложно, правда? А я буду спокоен. — Альфа раздражённо цыкает, прикрывает глаза и усердно трёт переносицу. — Сам тебе буду их давать. Тебе даже задумываться о них не придётся. Ну, прошу тебя, я ведь волнуюсь. — Черт с тобой, — сдаётся мужчина, отводя взгляд куда-то в окно. — Сам будешь с этими таблетками дрочиться. Я не собираюсь следить, выпил я их или нет. — Конечно, — мигом расцветает Лекс, улыбаясь во все тридцать два. — Я всё сделаю. Виктор угукает, исподтишка косясь на него. — Я всё больше и больше начинаю понимать, каким образом состоялся наш брак, — бурчит себе под нос Виктор. — Интересно, я тебе вообще когда-нибудь отказывал? — Естественно. — Да ну? Например? — Еще до свадьбы ты больше девяти месяцев отказывался со мной спать. И ты так и не разрешил мне убрать картину моей задницы из нашего дома. Ревностные замашки типа не носить обтягивающую одежду, с альфами не общаться, все дела, я уже не считаю. — И… это всё? — Ну… что вспомнил — да. Может, и было ещё что-то. — Альфа лишь качает головой, так и не находя слов для описания ситуации. — Кстати, я принёс наш альбом, — гордо заявляет омега, доставая увесистую папку. — В нем все наши памятные фото. — Альбом? По-моему, в наше время уже все перешли на электронные носители. — Ты не понимаешь, — закатывает глаза омега, скрещивая руки на груди. — Телефон, ну, или ноутбук я могу потерять. — А альбом не можешь? — Конечно, нет! Там же все наши фото! — Не понимаю твоей логики, но пусть будет так. Мне, в принципе, без разницы. — Как это без разницы? — мигом хмурится парнишка. — То есть тебе плевать на наш альбом? — Я не это имел в виду, Лекс. — Как тебе плевать на меня, так и мне плевать, что ты там имел в виду! — вдруг подрывается с места и бьёт ладошкой по столу. — Я уезжаю к маме! К твоей маме! — Алексис… — начинает было мужчина, но его уже не слушают: уходят стремительно и без оглядки. — Господи, что ж за ебанутый ребёнок… **** — Сказал, ему вообще на меня плевать, срал он на меня с высокой колокольни! Представляете? Так и сказал. А ещё сказал, что нахрен ему наш альбом не нужен и фотографии тоже не нужны, — заливисто рыдает омега, лёжа лицом на столе. — А я ведь… я просто хотел помочь ему… помочь вспомнить! А он!.. — Инна с Валеркой одновременно вздыхают. — Он вообще говорит, что не любит меня и вспоминать ничего не хочет. Выбросит как псину и будет счастливо трахать других, молодых и красивых омег! — Что-то я сомневаюсь, что он всё это тебе говорил, — скептически хмыкает Валера. — Но это пра-а-авда… — ноет Лекс, уже, кажись, почти засыпая. — Может, не стоило ему наливать? Его с одной рюмки водки убило, — вновь вздыхает Валерка. — Стоило-стоило, — улыбается Инна, наливая ещё одну рюмочку. — Сейчас опять выпьет и наконец заснёт. Бедный мальчик, я Витьку за него убить готова. — Алексис потерянно смотрит на водочку и через секунду, осушив рюмку залпом, валится в бессознанке на стол. — Ну вот, я же говорила, заснул уже. — Кажется мне, что Лекс совсем не из-за этого истерит, — Валерка легко подхватывает хрупкую тушку, перетаскивая на диван. — Он говорил недавно, что чувствует себя абсолютно неполноценным без пары. Он привык отдавать всего себя своему альфе, привык дарить и получать любовь, привык жить под защитой. Раньше-то Виктор никому не позволял снять с Лекса розовые очки, а сейчас… сейчас сам Витя их и сломал. — Витенька сейчас просто мальчишка без головы на плечах, — качает головой женщина, сама бахая водочки. — Только и умеет, что работать, а в основном… такой дурак. — То-то и оно, — Валера кивает в благодарность за налитую рюмку и вскоре осушает её. — Боюсь, такими темпами они и разойдутся… Лекс умрёт без своего Вити. — То-то и оно… — вторит ему Инна, жмурясь от очередных пятидесяти грамм. — Когда умер муж, я думала, что жизнь кончена. Благо, у меня есть сын, ради которого стоит жить, а вот у малыша Лекса… **** — Мам, ну, хватит, пожалуйста, кричать. Я тебя уже понял, — умоляюще произносит мужчина. — Цветы купил? — звучит строгий голос из трубки. — Купил-купил. — Какие? — Ромашки, как ты и сказала. — Красивые? — Ну, не знаю. Да, наверное. — Что значит наверное? Должны быть самые лучшие! — Да нормальные цветы. Ромашки как ромашки. Как я пойму, самые лучшие они или нет? — Ясно всё с тобой, — недовольно цыкает Инна. — Долго ты там ещё? — Почти подъехал. — Замечательно. А теперь слушай. Приходишь, падаешь перед ним на колени и умоляешь показать тебе эти фотографии. Ты же не забыл альбом? — Какой альбом? Он его с собой забрал. — Да? — женщина любопытно высовывается из кухни, оглядывая гостиную, где, на столике, скромненко лежит увесистая папка. — Ну, тогда ладно. Всё понял? — А на колени-то зачем падать? — явно возмущённо произносит мужчина. — Что значит зачем? Ты у меня что, тряпка половая, а не альфа? Нормальный альфа только рад перед своим омегой на коленях ползать, ясно тебе? — Ясно-ясно, — бурчит Витя, подходя к искомой двери. — Открывай, мам, я уже пришёл. Инночка скидывает и с нетерпением щёлкает замком входной двери. Придирчиво осматривает сына с ног до головы и утвердительно хмыкает. — Букет мог и получше выбрать, хотя, в принципе, ничего. Да и костюмчик на тебе какой-то не слишком парадный. Где твой белый костюм, что я тебе на свадьбу шила? Почему не в нем? — У меня складывается впечатление, что это он твой сын, а не я, — ворчит альфа, снимая обувь под строгим взглядом матери. — Уж прости, с костюмом не догадался. — Не у меня прощения должен просить. Мой сын — полный придурок, мне самой за тебя хочется извиниться. Вообще не представляю, как этот ангелочек тебя терпит. — Мам, ты издеваешься? — Не мамкай! А ну, пшел давай! Он в спальне, бедняжка, с похмельем мучается. Всего лишь две рюмочки водки выпил вчера, а вон как на утро-то плохо. — Меня ты, значит, всегда на диван гонишь, когда я у тебя остаюсь, а его в собственную постель положила? — Еще одно одно слово, сынулечка, и я тебя ударю, — совсем недобро улыбается мать, укладывая ладонь ему на плечо. — Быстро, Витенька, быстро. — Ма… — начинает было тот самый сынулька, но так и затыкается от нехилого подзатыльника. Смолкает и покорно плетется в сторону спальни, ощущая себя провинившимся ребёнком, которого собираются ставить в угол. Хочется обидеться, но обижаться на мать абсолютно бесполезно. Она как считала себя правой, так и будет. Витёк в который раз убеждается, что Алексис что-то мудрит. Ну, не может его мама, что всю жизнь только и делала, что унижала его пассий, так любить этого мальчишку! Вздыхает, останавливаясь под дверью, и деликатно стучит. Оттуда доносится вялое мычание, что он принимает за приглашение, и наконец заходит. Алексис бездвижно валяется на постели с тряпочкой, что закрывает и лоб, и глаза. — Инночка, если Вам несложно, смочите, пожалуйста, ещё раз это полотенчико, а то совсем тёплое стало, — жалобно шепчет парнишка, прикладывая ладонь к голове. Виктор вновь вздыхает, кладёт букет рядом с этим ребёнком и уходит вместе с тряпочкой в ванную. Смачивает холодной водичкой и аккуратно помещает обратно на лоб страдальцу. Тот что-то довольно простанывает и тихонечко произносит искреннее «спасибо». Он садится рядом. Смотрит на этого омегу и всё не может понять, каким образом тот на него влияет. Красивый, сучонок, настолько, что уже становится как-то неприлично. Ну, не вышел бы он за такого шикарного омегу, не вышел бы! И пацану он, сравнительно небогатый, если брать в расчёт сильных мира сего, нахрен не нужен, и ему пацан, у которого из хорошего только внешность, тоже не упал. Да Алексис, если б захотел, мог бы спокойно захомутать себе любого альфу из списка форбс. Но выбрал своей жертвой именно его. Мужчина устало прикрывает глаза, наблюдая за муженьком из-под полуопущенных ресниц. Алексис, кажется, заснул. Сопит так сладко, что сразу зарождается желание завалиться рядом, прижать к себе покрепче и так и лежать всю оставшуюся. Однако такие желания альфа стойко глушит и лишь позволяет себе осторожно коснуться русых мягких словно шёлк волос. Зарывается в них ладонью полностью, аж замурчать готов от того, как приятно касаться этого мальца. Гладит их так бережно, через пальцы пропускает. В какой-то момент замечает, что мальчишка и сам к нему ластится. Подставляется под его прикосновения, что-то тихонечко довольно мычит сквозь сон и выглядит при этом так мило, что хоть прям щас засаживай по самое нехочу и трахай до пустых яиц! Альфа потихоньку подкрадывается поближе, уже всерьёз задумываясь о перспективе насильника. А может, и насиловать никого не придётся, не просто же так он этого мелкого обеспечивает, да? Пусть отрабатывает. — Витенька… — жалобно скулит омега, сворачиваясь в позу эмбриона, и обхватывает его ладонь своими. Целует его кисть абсолютно неведомым до этого образом: трепетно как-то, до боли нежно. И продолжает сопеть, пока по щеке медленно катится одинокая слезка. Возбуждение мигом спадает. Виктор чувствует себя… лишним. Совершенно не тем, кто нужен этому ангелочку. И от себя сразу становится как-то тошно… Алексис, это ранимое слабое существо, жмется к нему в поисках тепла, поддержки, но… не к нему, совсем не к нему. Виктор впервые ощущает нехилый укол совести. Возможно… возможно, Лекс и правда его любил. Того его, что был до потери памяти. **** — Инна говорила, что ты заходил вчера, хотел извиниться. — Да, заходил. — И цветы тоже ты принёс? — Ага. — Ладно… Последний вопрос, — со всей серьёзность говорит омега, склоняясь над столом. — Кто проживает на дне океана? — Алексис, — вздыхает Виктор, закатывая глаза, но уже через секунду с выражением, ровно как и в оригинале, поёт: — Спанч боб сквэр пэнтс! Алексис смотрит на него мгновение и вдруг валится на стул, ухахатываясь до колик в животе. Бьёт ладонью по столу от переизбытка эмоций и под недовольным взглядом альфы кое-как выдавливает через смех что-то типа «ну ты даёшь». — Ну что, я прощен? — ворчит мужчина, скрещивая руки на груди. — Д-да, — сквозь одышку хрипит парень, стирая капельки слез с уголков глаз. — Вот это ты меня повеселил… Я и не думал, что ты ответишь. — Ты же сам сказал, что простишь, только если я отвечу на все твои вопросы. — Да, но… это так ми-и-ило, — радостно тянет омега, пока в прекрасных изумрудных глазах пляшут смешинки. Виктор смотрит на него и понимает, что оторвать взгляд не может. Так и хочется ткнуть пальцем в эти до безумия очаровательные ямочки на щеках. Кажется, что он готов стать придурком, лишь бы этот малец всегда смеялся. — Спасибо за цветы, — уже подуспокоившись, искренне благодарит парнишка, явно чуть смущаясь. — Они прекрасны. И… так ты правда хочешь посмотреть фотографии? — Хочу, — кивает, ощущая что-то пушистое, словно щекочущее изнутри. Лекс не медлит, убегает в гостиную и приносит с собой тот самый альбом. Открывает, и даже слышно, как дыхание задерживает. — Вот это, — показывает, листая ещё пару страниц с однообразными снимками. — Это мы на твоей прошлой квартире, в коммуналке. Я тогда впервые пришёл к тебе в гости и… был, мягко говоря, в шоке. Поэтому следующие пару дней мы только и делали, что убирали эту помойку. Он вновь кивает, смутно припоминая рассказы о том, как они познакомились. Когда омега рассказывал об этом, он думал, что никогда в жизни так бы не поступил. Ну, это ж надо быть таким придурком, чтобы девять с лишним месяцев жить в дерьме, притворяясь сантехником, просто чтобы твоему возлюбленному было не стыдно хвастаться перед друзьями! Но сейчас мужчина вполне понимает, что, да, он бы запросто сделал это ещё раз, если бы понадобилось. — А вот здесь, это мы на медовом месяце, — улыбается, рассматривает фотки с таким теплым взглядом и на очередной странице вдруг ойкает, захлопывая папку. — Там, это… Ну… — Что такое? — смотрит на парнишку с порозовевшими щеками, и желание увидеть этот снимок только разгорается. — Там и неприличные фото есть? — Есть… — Покажешь? — Н-ну… Омега сдаётся: неловко кивает и тянет ему альбом, мол, сам открывай. Он не гнушается, нетерпеливо листает страницы, пока не натыкается на нужную, и мигом сглатывает настолько шумно, что Алексис лишь пуще краснеет. На снимке омега, его омега. Расслабленно валяется на песке у берега, купаясь в лунном свете. На теле ничего лишнего, то есть ничего вообще, волосы растрепались, ноги согнуты в коленях и разведены, живот орошен поблескивающей спермой, а глаза… в глазах столько обожания… — Ну, хватит уже, — шепчет Алексис, сам переворачивая страницу. — О! А это мы на Байкале! — Он бросает скептический взгляд на фото, выискивая то самое «мы», но везде один Лекс на замерзшем озере. Смеётся и заглядывает в зияющую дыру во льду. — Ты тогда испугался за меня, боялся, что я провалюсь под лёд. Полез за мной, спасать, а в итоге провалился сам. Вон, посмотри сюда. Видишь, рука из воды торчит? Это ты. — О… — глубокомысленно изрекает альфа, конкретно охреневая от того, с каким спокойствием говорит его муж об этом сейчас и насколько весело тому было тогда. — Да… А вот это вообще отдельная история! — тыкает пальчиком в снимок, где омега стоит с гордо поднятым и почему-то окровавленным кокосом, а сзади валяется араб в бессознанке. — Мы тогда поехали в Дубай и мне почему-то захотелось кокосов. Мы купили один, но так и не смогли его расколоть, поэтому ты пошёл куда-то за ножом или чем-то ещё, не помню. И, пока тебя не было, ко мне пристал этот мужик. Домогался прям так откровенно, я не выдержал и забил его этим кокосом… Ну… Потом пришёл ты и почти сразу откуда-то взялись менты. Все подумали, что араба избил ты, тебя забрали в местное сизо… Короче, всё закончилось хорошо, мне ещё неплохую моральную компенсацию выдали типа за то, что увидел такое. — Ты… избил его кокосом? — сипло выдавливает из себя Витя. — Ну, да. А что мне было делать? Причем, знаешь, кокос мы так и не раскололи. Он до сих пор в кладовке где-то у нас валяется, — мальчишка как-то печально вздыхает, видно, всё ещё переживает за кокос. — О, смотри-смотри! Это мы на рыбалке. — Мужчина глядит на снимок, где он, голый, в одних резиновых сапогах, стоит у берега с удочкой и с этим ребёнком на плечах, тоже, кстати, одетым лишь в его объемную куртку. — Там так вышло, что я упал в речку, а ты полез меня спасать. В общем, мы оба были мокрые. Повесили одежду сушиться на капоте и пошли рыбачить. — А снимал-то это кто? — Как кто? Валерка. Валера тогда вообще… Господи, даже как-то странно такое говорить, но… Валера только и занимался тем, что совал свой член рыбам… в рот… Витёк давится воздухом, но даже ничего не говорит. Валера… Ну, про Валеру и сказать-то особо нечего… А Лекс уже увлечённо рассказывает про очередную фотку. Улыбается, витая где-то там, в далёких воспоминаниях. Улыбается. А эта улыбка так чертовски греет… **** Алексис что-то рассказывает. Рассказывает долго, где-то с полчаса, увлечённо так, там что-то весёлое, наверное. Он бы и рад послушать, но занят вполне основательно. Нет бы ещё работой занялся, а тут… Всё это время просто принюхивается. Обоняние начинает пробиваться. Это, вроде как, классно. Настораживает лишь то, что отголосок божественного аромата этого мальчишки осквернен. Или ему просто так кажется. Точно сказать мужчина не может. Он вообще не может точно сказать, что уже в полной мере ощущает ароматы. Слабо, крайне слабо, оттого и терзают сомнения. Как бы то ни было, это раздражает. Раздражает сама возможность того, что его омега мог быть с кем-то ещё. Не просто же так ему кажется! Хотя это всё ещё догадки, поэтому обвинять никого не спешит. Раздражает до зубовного скрежета, раздражает так, что сосредоточиться на чем-то ещё не выходит. Раздражает. — …за задницу меня облапал, ещё и к члену полез… — доносится до него, заставляя вырваться из всех мыслей. — Что? — хмурится Витя, поднимая осознанный взгляд. — Ты чего, Вить? — удивлённо хлопает ресничками омега. — Кто там тебя облапал? — Прежнее раздражение никуда не уходит, лишь усиливается. — Вить… Ты чего злой такой? — На вопрос мой ответь, — рявкает уже не на шутку рассерженный альфа. Алексис не пугается. Смотрит на него таким взглядом… разочарованным. Но по-спокойному разочарованным. Будто говорит: «Я и так знал, что ты неразумный придурок, а сейчас ты просто лишний раз подтвердил это». — Ты меня не слушал, да? — Зелёные глаза опускаются, а их обладатель тихонько усмехается. — Ну, тогда, я думаю, и смысла нет что-то объяснять. — Ты серьезно считаешь, что можешь оставить это так? — скрепя зубы, выдавливает из себя Виктор. — Алексис, это несмешно. — Несмешно — ты прав. А отвечать я не обязан: полчаса тут распинался, и, я уверен, ты ни слова не запомнил. Считай, на твой вопрос я ответил уже раз десять минимум, — Алексис немного нервно ерошит шевелюру на затылке и встает с насиженного места. — Лекс, — предупреждающе произносит мужчина, — не забывай, что ты мой муж. Ты априори должен рассказывать мне такое. Омега вздыхает с вымученной улыбкой на губах, подходит ближе и склоняется к самому уху муженька. — Не твой, Вить. Я априори не твой муж. Отстраняется с такой же улыбочкой, посылает воздушный поцелуй, не забыв и подмигнуть, и спокойно уходит, будто бы и не было ничего. А Виктор провожает изящную, гордо выпрямленную спинку пристальным взглядом, понимая, что просто так оставлять это точно не станет. **** Витёк не на шутку расходится. Слежка за омегой становится тотальной. И если раньше ему было достаточно лишь знать, куда тот ездит, то сейчас это превращается в конкретное сталкерство. Он приказывает следить за каждым движением: куда, зачем, когда тот уезжает, чем занимается, с кем общается, что говорит и к кому как относится. Прослушивает все звонки, устанавливает скрытую камеру перед входной дверью, чтобы смотреть, кто к ним приходит. Дома омегу оставляет без слежки — это да. Ну, как минимум потому что мальчишка, пока его нет дома, любит расхаживать голышом. А этого видеть те самые профессионалы, что и занимаются сталкерством омеги, не должны. И делает это всё неспроста. Обоняние с каждым днем всё усиливается, а с ним усиливается и запах чужого альфы на его муженьке. А Алексис всё чувствует. Чувствует, что за ним следят, постоянно чувствует на себе взгляд. Становится осторожным в словах, осторожным в действиях. Однако, словно назло, хуями кроет его не скрываясь! Звоночки Инночке или Валерке, или им обоим сразу никто не отменял. Лекс, даже зная, что за ним следят, продолжает с чистой совестью обсирать его персону. Хотя сложно сказать, что именно Лекс делает это. Скорее, недовольны им именно мать и шлюхаристый художник. А Алексис так, угукает чисто. Перед ним омега притворяется лопухом, мол, ничего не знаю, ни с кем по полчаса не рассуждаю, какое ты хуйло. Тянет приторное до зубовного скрежета «Витенька», встречая его с работы, и лыбится гаденько-гаденько. Будто бросает ему вызов: «попробуй найди моего любовника». Все обычные разговоры начинают походить на словесные конфликты. Кто кого посильнее подъебет. Ему не то чтобы хочется этого… Нет, Витёк хочет видеть счастливого Алексиса, а те моменты с самой очаровательной на свете улыбкой до сих пор стоят перед глазами, но… Бесят даже не феромоны этого чужака, бесит сам факт их нахождения на его омеге. Его, мать твою, омеге, который совсем не пытается скрыть их. Ему кажется, словно Лекс мстит ему. Ну, за что-то точно мстит. А Лекс уверен, что его прочно терроризируют, пытаясь, наверное, избавиться, ибо другого объяснения и не находится. Лекс не чувствует собственного запаха. Парнишка и не пытается подпортить мужу жизнь. Нет, он просто-напросто не позволяет портить её себе, не позволяет унижать себя. Оба друг друга не понимают, более того даже не стремятся понять, оттого и совместная жизнь становится малоприятной, тягосной. Поэтому во время очередной перепалки, завуалированной под милую беседу, Алексис просто не выдерживает. Смотрит на мужа, что умело поддел его очередной колкостью, и понимает: так дальше продолжаться не может. Хочется огрызнуться в ответ, но… Это ничего не даст. Совсем ничего. Усмехается с явным оттенком горечи и шепчет тихое, но твёрдое: — Всё. — Альфа чуть хмурится, совершенно не понимая, к чему это. — Всё, Вить, хватит, правда. Я устал, — кривовато улыбается и добродушно хлопает ладонью по плечу мужчины. — Давай дальше без всего этого, ладно? Мы же взрослые люди, просто не сошлись. Не хочу оставлять плохие воспоминания, понимаешь? Омега давит первый всхлип и быстренько уматывает в спальню, пока Витёк не допер, что он только что сказал. Ну, Витя всегда был чуток тугодумом в плане чувств, а тут ещё и всё, конец как бы. Витя вообще вряд ли понимает, что конец в принципе возможен, поэтому пара минут у него точно есть. Лекс предусмотрительно запирает дверь и достаёт чемодан, в который скидывает все нужные на первое время вещи. Остальное заберёт потом, когда альфа смирится со всем. А сейчас действовать надо оперативно и на скорую руку. Внутри всё клокочет. Слезы то и дело порываются потечь по щекам, но парень стойко терпит. Получается, наверное, только из-за того, что до него самого ещё не дошло, что значит «всё». Жизнь без своего Витьки — это что-то абсурдное. Так не бывает. Ну, что-то типа кошмара. Как-то в голове не укладывается. В смысле, реально можно жить одному? Можно не готовить ежедневно ужин на целую роту, ибо альфа жрёт будь здоров? Можно не собирать носки по всему дому, которые принципиально никто не убирает? Можно не выслушивать по тысячу раз в день уже привычное ворчание, обязательно включающее в себя фразу «Алексис, блять…»? Можно одеваться как хочется? Можно общаться с кем хочется? Можно делать всё-всё, всё, что заблагорассудится? Лекс шмыгает носом от таких мыслей, но всё ещё не рыдает. Рыдать, конечно, будет и будет много, но это потом, как только покинет квартиру. А сейчас, когда чемодан почти полон, а в дверь настойчиво стучат, пытаясь выбить, приходится что-то решать. — Алексис, блять! Что значит всё?! — негодует мужчина по ту сторону. — Совсем охренел?! Удрученно вздыхает. Собирается с духом. Надо открывать, надо как-то выкручиваться. — Ты чего, Вить? — спрашивает, кося под дурачка, только щелкая замком. Виктор бесцеремонно вламывается, обращает свой разъяренный взор сначала на него, а потом и на чемоданчик за его спиной. Делает глубокий вдох, выдох и сжимает кулаки до побелевших костяшек. — Лекс, солнышко, — обманчиво ласково произносит альфа с плохо скрываемыми рычащими нотками в голосе, медленно надвигаясь на жертву. — Ты куда собрался, милый? Погулять решил? — Я… — сглатывает, отступая всё дальше и дальше. — Я ухожу от тебя, Вить. Это… это же бесполезно. Мы совершенно не уживаемся. — О, это ты так решил? Как мило. А меня ты спросить не забыл?! — последнее уже несдерженно рявкает, толкая его спиной на постель. — Не нравится жить со мной, да? Чем же я заслужил такое, а? Может, слишком многое тебе позволял? — а это уже в лицо, нависая над хрупким тельцем. — С любовником мы трахаемся, да, Лекс? А вот с мужем нет. Мужа же можно нахуй слать, а он всё стерпит. Можно жить в роскоши, ни в чем себе не отказывать, а, как надоест, просто сказать, что уходишь. Замечательно, Алексис. Мне даже интересно, как наш брак продержался столько лет. — Да что ты несёшь?! — возмущается омега, упираясь ладошками в крепкую грудь в тщетной попытке оттолкнуть. Извивается, дёргается, но из-под такой туши, как бы ни хотелось, не вылезешь. — Какая тебе разница, есть у тебе вообще муж или нет?! Тебе плевать на меня! А я так больше не хочу! Как всё вспомнишь, может, мы и поговорим, а до этого!.. — Не вспомню, — громогласно звучит, заглушая все остальные звуки. — Всё, что надо было, я уже вспомнил. А о тебе ни черта. Ни одного момента. И никогда не вспомню, Лекс, хватит этих идиотских надежд. — Отпусти меня! — со слезами на глазах шипит мальчишка, с новой силой дергаясь под альфой. — Отпусти! Я!.. Я никогда не буду жить с самодовольным мальчишкой, которому доставляет унижать собственного омегу, ясно?! Никогда! — О, милый, это мы ещё посмотрим, — скалится, склоняясь к его шее, жадно втягивает воздух и лишь сильнее сжимает кулаки по обе стороны от русой макушки. А потом одна из ладоней ложится всё на ту же хрупкую шейку. Еще не сжимает, нет, предупреждает. — Я тебе не нравлюсь, да? Прости, малыш, но вот ты мне очень даже. Ты просто не представляешь насколько. Рука с шеи плавно движется ниже, в итоге добираясь до края футболки, чтобы тут же дёрнуть её вверх, оголяя торс. — Я жить спокойно не могу, понимаешь? Думаю и думаю о тебе. Всегда, Лекс, каждую ёбаную секунду. Ты у меня в голове, в сердце, везде. Влюбился и правда как мальчишка. Ладонь оглаживает плоский животик, а следом обводит маленькую горошинку розовенького соска испуганно замершего омеги. — Хочешь уйти от меня? Нет, Лекс, не получится. Ты должен быть хорошим мужем: ждать меня дома и послушно раздвигать ноги, тебе это ясно? Альфа вдумчиво, со вкусом, словно пробует деликатес, облизывает затвердевший скорее от страха сосок. Втягивает его в рот с видимым удовольствием на лице, посасывает и вдруг до боли сильно кусает. Мальчишка под ним тут же вскидывается, кричит, пытаясь вырваться, но также быстро замолкает, стоит лишь чуть придушить. — Ты же умный мальчик, правда? Лежи и получай удовольствие, — уже мурчит мужчина, добираясь до резинки домашних штанишек. Стягивает до колен и замирает, восторженно оглядывая отсутствие белья. — Ох ты ж блять… Господи, Лекс, как же ты прекрасен… Альфа с наслаждением утыкается носом в еле заметный светлый пушок на омежьем лобке. Лижет широким мазком языка, сполна ощущая, как от этих действий тело под ним резко дергается. — Н-не надо… — жалобно шепчет парнишка, прикусив дрожащую губу. — Еще как надо, — довольно произносит Витёк, кратко целуя совсем вялый, но от этого не менее великолепный член. Ладонь плавно скользит по оголенному бедру, пока не достигает конечной точки. Такие мягкие, нежные булочки… Внутри всё погибает от восторга. Мужчина аккуратно пробирается пальцами в манящую ложбинку меж ягодиц и осторожно оглаживает совсем-совсем сухое колечко сжатых мышц. — Прекрати… — снова шепчет Алексис, пуская одинокую слезку. — П-пожалуйста, хватит… — Тише-тише, мой хороший, — похабно ухмыляется Виктор, вдруг стягивая штанишки до конца. — Если ты перестанешь строить из себя оскорбленную невинность, то мы оба получим удовольствие, — задирает стройные ножки, укладывая себе на плечи, и вновь находит пальцами такую желанную дырочку. — Пойми, я ведь не насильник, я хочу, чтобы и тебе со мной было хорошо. Всё в твоих руках, милый. В независимости от того, расслабишься ты или нет, я всё равно это сделаю. Алексис мелко дрожит, прикрывая слезящиеся глаза. Страшно. И мерзко. И особенно очень страшно, когда понимаешь, что этот человек ранее никогда, никогда не сказал бы такое и уж тем более никогда бы не сделал этого, видя, насколько он против. А этому Вите плевать. Витёк с довольной миной перегибается через него, шарясь в тумбочке в поиске смазки. И омега делает отчаянный рывок, хоть немного выбираясь из-под громадной туши. Чуть съезжает с постели, упираясь ладонями в пол, и вдруг натыкается на денежную жабу, которую придарила им Инночка давно-давно, ещё когда они только съехались. — Ну, куда ж ты вечно убегаешь, Лекс? — усмехается мужчина, подтягивая его за бедра обратно. А Лекс понимает: сейчас или никогда. Всё происходит быстро, до него толком и не доходит, как и что он делает, но уже через мгновение альфа валится в бессознанке на постель, а он сидит с округлившимися от шока глазами и тяжёлой, чуть-чуть окрававленной жабкой в руках. На то, чтобы прийти в себя, уходит где-то минута. Омега с ужасом осматривает муженька и с дуру бросает жабу в чемодан. Орудие убийства как-никак! Закрывает чемоданчик и, пока одевается, звонит Валерке. — Чё ты там мямлишь? — лениво спрашивает друг, пытаясь вникнуть в его истеричные объяснения. — В-Валер… Я… я его убил… — Чего? — Витю… Витю жабой убил… **** Мужчина на секунду хмурится и медленно открывает глаза. Яркий белый свет слепит, а в его очертаниях просматривается человек. Тело ноет, будто по нему бульдозер проехался, не меньше, но это, в принципе, терпимо. — Валера? — хрипло шепчет альфа, когда взор проясняется. Омега отрывается от телефона и выдаёт непринужденную улыбочку. — О, проснулся, наш герой-любовник, — усмехается и встаёт со стульчика, подходя ближе к кушетке. — Как самочувствие? Надеюсь, хреново? Я ведь старался. — Небось, запинал ногами, пока я в отключке был? Признаюсь, неплохо для омеги. — Слышишь ты, — вдруг шипит Валера, дергая его за ворот больничной рубашки. — Скажи спасибо, что не убил, мразь. Я бы с удовольствием отрезал тебе член вместе с яйцами, а на лбу вырезал бы «шлюха». Отдал бы куда-нибудь в бордель, поверь, там тебе были бы рады. Отымели бы во все щели, ты бы имя своё, подонок, забыл, — Валерка отстраняется, брезгливо вытирая ладонь о больничный халат. Говорит правду и более чем прекрасно знает, что на этого самодовольного мальца такое безошибочно подействует. — Если бы Алексис не любил тебя… Договорить не успевает. Теперь его одним движением утягивают за воротник к постели. В карих глазах за долю секунды проносится сотня оттенков ужаса. Валерка уже понимает: проебался. С настоящим Виктором такое не прокатывает. — А теперь послушай меня, блядь ты подзаборная. Рот открывать будешь, когда член предложат, — говорит негромко, спокойно, будничным тоном, будто они сейчас ведут светскую беседу ни о чем. — Мы ведь дружно жили, да, Валер? И для Алексиса всё так и должно быть. Но ты же умный мальчик, ты понимаешь, что, если вдруг ты пропадешь, малыш Лекс и не будет переживать. Скажу ему, что ты, к примеру, решил попутешествовать и буду слать от твоего имени открытки. И никто, мой дорогой, тебя не спасёт. Воротничок отпускают, позволяя выпрямиться. Виктор непринуждённо улыбается, наблюдая за тем, как омега в ужасе отшатывается подальше. Встаёт, разминая затекшие мышцы, и неторопливо начинает одеваться. — Ну, чего же ты молчишь, Валер? Ты ведь не угрожать мне пришёл, ты как хороший мальчик пришёл рассказать мне, что там с моим любимым супругом, да? Валера сглатывает и отводит взгляд, пытаясь унять дрожь. С Витей у них всегда был очень худой мир, держащийся лишь на Алексисе. С Витей быть в плохих отношениях всегда было чревато последствиями. Вспомнил всё, скотина, хотя если выбирать, то этот Витёк ему всё равно нравится намного больше, чем тот придурок. — Не жмись ты так, Валер, всё нормально. Я даже благодарен тебе за то, что чутка попинал мою тушку. Скажем так, я это более чем заслужил, — альфа, уже полностью одетый в свои вещи, хлопает ладонью по его плечу. — Ну что, где Лекс? — У Инны. Он ничего не знает: думает, грохнул тебя. — Вот как… Значит, поехали за ним. — А я тебе там зачем? — настороженно хмурится художник. — Как гарант того, что ты говоришь правду. Валера обречённо вздыхает. Просто потому что безбожно лжёт. А ровно через полчаса он уже сидит в затонированной иномарке, напротив подъезда Инночки, под пристальным взглядом Серёги, который, может, и рад бы его отпустить, но приказ есть приказ. Сидит, молясь всем богам, чтобы Инночка успела. У подъезда стоит статный, но явно помятый мужчина. Дожидается, пока мать откроет сначала эту дверь, потом ещё одну, уже непосредственно в квартиру. Женщина придирчиво оглядывает его с ног до головы, вздыхает и поднимает взгляд до его глаз. — Небось, вспомнил всё? — проницательно спрашивает она. Мать всё-таки, мать всегда про своё дитя всё знает. Поэтому, собственно, ответа и не ждёт. И так знает, что права. — Где он? — немного нетерпеливо — оно и понятно — произносит Витя. Подвоха, конечно, ждёт и ждёт настороженно. Просто так ему вряд ли кто-то вернёт его сокровище. — А где Валерка? — Инна скрещивает руки на груди и манерно хмыкает. — Неплохо он тебя отделал. Хороший он малый, да? — Хороший, — соглашается не без усмешки и разом делается серьёзным. — Мам, ты ведь понимаешь, что я бы… я бы никогда не обидел своего мальчика. Я… — Вить, — перебивает его женщина, слегка вздыхая, — я всё прекрасно знаю. Но виноват всё равно ты, и тебе это исправлять. Я сказала Лексу, что с тобой всё хорошо, а то, ты и сам знаешь, он как надумает… Он плакал, сынок, плакал так, как рыдала я, когда потеряла твоего отца. — Мам… — Не перебивай. Так вот, видеть он тебя сейчас вряд ли хочет, и я пообещала, что не выдам его местонахождение тебе, ровно как пообещал и Валера. Поэтому, сынулька, Валеру ты сейчас отдаёшь мне и с расспросами к нему не пристаешь, а Лекса можешь начинать искать. Поверь, к тому моменту, как найдёшь его, он уже успокоится и изведется в твоём ожидании. Мужчина делает глубокий вдох и выдох, прикрывая глаза. Трёт лицо ладонью, пытаясь понять, что делать дальше, и вполне ярко ощущает, как внутри что-то оборвалось. Знает, что мама права. Знает. Но от этого легче не становится. Он и так в ближайшем будущем сожрёт себя виной целиком и полностью за всё то, что натворил, а тут ещё и это… Лишили самого дорогого. И уже непонятно, как жить дальше. Непонятно, как можно жить без своего солнечного мальчика. Инна грустновато улыбается и кладёт ладонь ему на шею, принуждая наклониться. Он повинуется, утыкаясь носом в её плечо. Мать заботливо обнимает его, поглаживая по спине. — Поплачь, сына, поплачь. Гляди, и полегче станет. — Мам, пожалуйста, можно хотя бы сейчас не издеваться? — Я, значит, о твоём здоровье беспокоюсь, а ты вот так со мной? — мигом возмущается женщина, отстраняя сынульку от себя. — Ну, и проваливай тогда. Валеру только верни, не забудь. Инночка пафосно откидывает прядь чёлки со лба и захлопывает дверь прямо перед его носом. **** — Он не мог меня бро-о-осить, — завывает парнишка, громко сморкаясь в салфетку. Рыдает уже третий час и совсем не планирует останавливаться. — Не мог же! Я ведь его, скотину, люблю-ю-ю… — Ой, а я где-то читала про это, — вдруг улыбается Инночка. — Что-то про пять стадий принятия. — Ага. Пять стадий принятия неизбежного, — зевает Валерка, удобно развалившись на диванчике, рядом с зареванным другом. — Первая — отрицание. И она, кажись, уже началась. Отрицание. — Да что ты заладил? Никто тебя не бросал, это ты его бросил! — не выдерживает Валера. — Нет! — выкрикивает Алексис, тщетно вытирая ладонями мокрые щеки. — Я никого не бросал! — и снова рыдает. — Это он меня дове-е-ел… Но я не… не бросал… Я просто… Но он… он верне-е-ется… Вернётся же, да? — Нет, не вернётся. Ты сам ушёл, сам от него спрятался, ты сам это сделал. — Не-е-ет, — воет, пачкая слезами и соплями очередную салфетку. — Он вернётся… вернётся… Гнев. — Да почему вообще я страдаю?! Это он во всем виноват! Этот… этот придурок! — Лекс меряет комнату шагами, расхаживая туда-сюда и ярко жестикулируя на каждую свою фразу. — Он меня почти изнасиловал! И задушить хотел! Да, точно, он меня убить хотел! — О, вторая стадия началась. — отстраненно констатирует Валерка, щелкая каналы по телеку. — Гнев. — Хуйня — твои стадии, ясно?! — истерично взвизгивает парень. — Почему я тут страдаю, а тебе плевать?! — Потому что во всем виноват Витя, — добавляет Инночка, хрустя чипсами. — Да! Я ему и то, и это, а он со мной, как… как… как с какой-то шалавой обошёлся! Я ему даже альбом наш показывал, да я ему собственную задницу показывал! И это вся благодарность?! Нахрен мне такая благодарность! — Валерьяночки попей, — бросает Валера, забирая горсть чипсов у Инны. — Нахрен всё! Нахрен! — орёт буйный омега. Торг. — А может… может если я позвоню ему, то он вернётся? — нервно тараторит Лекс, поднимая беспокойный взгляд на друга и свекровь. — Я… я ему сейчас позвоню и… и… и всё скажу… Скажу, что люблю его, да, и он вернётся. Или… может, лучше прийти к нему? Да, наверное, так будет лучше… Приду домой… Нет… А вдруг его дома не будет? Надо… надо сразу на работу. Приду к нему на работу и… — Не смей звонить ему, Лекс, — цыкает Инночка. — Это он во всем виноват — пусть сам и приходит. — Нет, он же… он же может не прийти… А я пойду. Да, я пойду. Или подарок ему какой подарить? Вдруг он просто так не захочет меня видеть? Я… наверное… Господи, а что ж подарить-то? Может… Валер, может ты ещё одну картину ему нарисуешь, а я подарю? Ну, ему же так прошлая понравилась… — А вот и третья стадия… — бурчит себе под нос художник, в уме прикидывая, что, в принципе, подарить Витьку картину с Алексисом — хорошая идея. Как раз таки сгладит все углы, которые возникли между ними… — Торг. — Какой ещё торг? Ты слышишь меня? Так, ты нарисуешь? — Отстань, Лекс. Никуда ты не пойдёшь и звонить никому не будешь, ясно? — Но… — Иди лучше поспи или поешь, ей-богу. Депрессия. — Что это с ним? — удивлённо спрашивает Инночка, присаживаясь на постель рядом с безвольной тушкой. — Четвёртая стадия — депрессия, — с заумным видом кивает Валера. — Я теперь навсегда один… Я ему не нужен и никогда не буду нужен… Он меня, наверное, ненавидит… — тихонько шепчет умирающим голосом младший из омег, пока женщина ласково гладит русую головушку. — У меня никого не осталось… Я совсем один… Такой одинокий и ненужный… — Никого не осталось? А мы тут типа для красоты, да? — вскидывает светлую бровь Валерка. — Я умру без него… Я не хочу без него жить… Повешусь… И он поймёт, кого потерял… — Я тебе повешусь, — недовольно хмыкает Инна, давая лёгкого подзатыльника зятьку. — Умрёшь — домой не приходи! — Нет у меня теперь ни дома, ни мужа, ни детей… Витенька никогда не вернется к такому, как я… К такому жалкому, немощному и страшному омеге… Я ему даже ребенка был не в состоянии подарить… Принятие. — По-моему, с детьми у вас всё же сложилось, — задумчиво произносит Валерка, подозрительно косясь на уже, вроде, чуть выпуклый живот друга. — Я думал раньше, что это от тебя Витьком несет, но Витьку ты уже давно не видел, а запах-то остался, причем сильный. Феромоны похожи на Витькины, но сейчас я понимаю, что, нет, не его. Кажись, залетел ты всё-таки. — И правда, — мигом сияет Инночка, принимаясь ощупывать животик зятька. — Альфочка у тебя растет, ну, сто процентов! Господи, я наконец-то стану бабушкой! Двое продолжают возбужденно щебетать о ребенке, а Алексис потерянно смотрит перед собой, пытаясь осмыслить всё сказанное. К черту принятие. Опять отрицание. — Не-е-ет! — вновь завывает парнишка, закрывая лицо ладонями. — Это ошибка! Я не мог… не мог… не сейчас… Не хочу-у-у… **** С момента «убийства» жабой проходит чуть меньше двух месяцев. Алексис ноет уже меньше, всего раз по пять-шесть за день. Но ноет не от расстройства — от гормонов. Беременность расцветает во всей красе: появляется заметный животик, довольно большой для его четырёх месяцев. Инночка лишь понимающе улыбается, говорит, мол, у неё с Витькой тоже самое было: живот большой, потому что ребёнок — богатырь. Это немного пугает, рожать-то всё-таки громилу страшно, но до этого ещё относительно далеко, поэтому Алексис не загоняется. Алексис успокаивается, верит, что Витенька его обязательно найдёт и всё будет хорошо. Алексис целиком и полностью отдаётся себе и ребёнку. Зачитывается разнообразными книжками о воспитании, обшаривает все омежьи форумы в интернете и очень трепетно относится ко всему, что сопутствует беременности. Покупает себе специальный мяч для фитнеса и ежедневно занимается какой-то там гимнастикой для беременных. Не ленится, делает всё, как надо. Корректирует свое питание: за двоих же теперь ест как-никак. Слушает часами классическую музыку, ибо, говорят, для ребёнка полезно. Заказывает в интернете всякие симпатичные костюмчики для новорожденных, ползунки, носочки, шапочки, соски. Загромождает всю съемную квартиру детскими шмотками и любовно смотрит на них каждый раз, как проходит мимо. Даже коляску уже покупает. Всё рассчитывает на альфу, просто уверен, что у него будет альфа, и всё с этим. Тем более Инна подтверждает: помнит, как сына-то носила. Беременность вообще проходит благоприятно. Токсикоз его не мучает, ничего не болит, не тянет. В общем-то, живость и подвижность никуда не пропадают. Вкусы в еде, правда, меняются — это да. Селедочка с дыней и стаканом молока в придачу заходят на ура. Омега, может, и страдал бы по суженому, но, к счастью, в его жизни появился ребёночек, которого он уже до одури любил и обожал. Собственно, только потому что вечно был занят ещё не родившимся сыном, Лекс и переживал период одиночества как-то спокойно. Скучал, конечно, безумно. Каждый день высматривал муженька в окно, и этого хоть как-то, но хватало. Больше его изводило тело. Витю он хотел так, как не хотел никогда в жизни. Просто потому что секса у него не было уже почти три месяца. А тело-то, тело привыкло к ежедневным качественным потрахушкам. Короче говоря, всё у парня было более чем замечательно, в отличие от его муженька. Вите… Вите было плохо, если это, конечно, можно так назвать. Одного «плохо», чтобы описать всю ситуацию, было явно недостаточно. Альфа, понятное дело, основательно засел за поиски своего солнышка, но те, пока что, так ничего и не дали. Он установил слежку за матерью, за Валерой, буквально поставил на уши весь город. Эти двое точно навещали Лекса — в этом сомневаться не приходилось — но, сколько ни следил за ними, никак не мог понять, где ж его мальчик. Лекс просто растворился в воздухе. Не было его. Нигде не было. Телефон был отключён уже как два месяца и не включался вообще, и даже тот жучок, который он ещё давным-давно установил на смартфон своего муженька, почему-то не работал. Ни документы, ни карта Алексиса нигде не мелькали. Ничего. Никаких зацепок вообще. Первые пару недель вынужденного одиночества Виктор находился в мрачной затяжной депрессии. Не было никаких пяти стадий принятия неизбежного, не было. Был один мрак. Ходил как зомби, ничего не вдупляя, и нажирался по вечерам в забытье. Длилось это ровно две недели. Потому что через две недели часов в семь вечера к нему на работу припёрся курьер с довольно необычной посылкой. С еще горячим ужином, заботливо помещенным в термопакет. И, господи, не понять, от кого такая посылочка, он не мог. Вкус божественной стряпни своего омеги знал давно, да и пахла еда тоже им, Алексисом. Естественно, курьера чуть там не растерзал: всё выпытывал, кто посылку тому передал и где. Бедолага долго препираться не стал, за небольшую плату рассказал про необычайно прекрасного омегу. А вот адрес, с точностью до его квартиры, поверг в шок. Алексис, сучонок, был хитер до безобразия. Понятное дело, слежку после этого он установил и за собственным домом. Правда, те люди, что днями и ночами караулили его подъезд, Алексиса так и не видели. А ужин исправно появлялся на его рабочем столе каждый вечер. И каждый раз курьеры описывали одно и то же: его маленький мальчик и его адрес. Депрессия там как-то сразу отошла на второй план. Потому что… потому что Лекс был где-то там, где-то там думал о нем, заботливо готовил для него каждый божий день. Лекс его ждал. И это как-то грело. Страдать он, правда, не перестал. Нажираться по ночам — тоже. А занимался в основном работой, работой, работой. Больше и делать-то было нечего. И в один прекрасный день, когда второй месяц без его любимого супруга подходил к концу, в уже привычном пакете с ужином обнаружилось и кое-что ещё. Фотография. Фотография аппетитной попки и влажного, нетерпеливо сочащегося смазкой входа. Витёк на секунду умер и воскрес. Кровь сразу прилила вниз, к причинному месту, а сердце забилось в тысячу крат быстрее. И дело было не только в снимке, а ещё и в том, что от него за вёрсту разило яркими феромонами его солнца. Яркими, как во время оргазма. Причина стала ясна быстро, стоило только перевернуть фотку другой строной, на которой было аккуратно выведено «С любовью, Алексис», чуть размытое от подсохших белесых подтеков. Его маленький мальчик не стесняясь накончал прямо на свой снимок. Это возбудило так, что на несколько минут, пока яростно отдрачивал болезненно ноющий член, мужчина вообще куда-то выпал. Пришёл в себя, уже когда кончил себе в кулак, и ещё долго не мог оторвать взгляда от фотографии, как и надышаться сладкими феромонами. Однако следом обнаружилось и ещё кое-что. Записка, на которой аккуратным почерком его омеги было выведено: «Не стирай трусы, в которых ты сейчас. Оставь на кровати, я заберу». Альфа в голосину рассмеялся. Нет, ну, так мог только Лекс. Этот жест не говорил «я хочу тебя», этот жест буквально орал, что один неудовлетворенный омега скоро с ума сойдёт без его члена в своей заднице. Три месяца. У них не было ничего три месяца. Алексис со своим жадным до удовольствия телом, наверное, уже и на стенку лезть готов. И тут у Витька в голове что-то щелкнуло. Феромоны его мальчика до сих пор витали по всей квартире, будто тот так и продолжал с ним жить. Да и целая оранжерея цветочков-цветулечков, за которыми так ревностно ухаживал Лекс, ещё не засохла, наоборот, процветала: земля всегда влажная, на листиках ни одной пылинки… А в квартире, помимо феромонов омеги, стоял ещё и лёгкий аромат ужина, будто… будто Лекс готовил именно там. Вещи его всегда были постираны и сложены в шкаф, да и грязных носков, которые он привычно скидывал рядом с постелью, никогда не находилось… Алексис явно проводил в их квартире по несколько часов ежедневно. Алексис жил где-то рядом. Где-то очень и очень рядом, раз в подъезд не входил и не выходил. Алексис, сучонок, жил где-то в их доме. Всё это время Алексис жил от него буквально в паре шагов… А дальше пошли выяснения по типу того, какие квартиры в их доме сдаются в съём, и очень быстро выяснилось, что одну из них, ту, которая прямо под ним, снимает никто иной, как он сам. Лекс даже не постеснялся оформлять всё это не на себя, а на него. На него, блять. То-то он думал, что за ебанутые соседи снизу уже два блядских месяца ровно в три часа ночи врубают на колонках Шопена… А там как-то и выяснилось, что те самые профессионалы не посчитали нужным докладывать ему о том, что Валерка с Инной каждый день ходят к нему в гости, пока он на работе. Ну, да, ничего ведь подозрительного в этом нет! **** Стоять перед заветной дверью оказывается очень волнительно. Мужчина глубоко дышит, стараясь успокоиться. Но не выходит, никак нельзя успокоиться, когда понимаешь, что совсем скоро увидишь свое солнце. Витя нервно прикусывает губу и наконец нажимает на звонок. Лекс может и не услышать: из квартиры опять доносится классика на полной громкости. На этот раз Бах с его знаменитой токкатой, которую спокойной уж точно не назовёшь. Однако Лекс слышит. Громкость музыки падает примерно на половину, и дверь открывается. Он успевает лишь выцепить взглядом шокированное лицо своего мальчика, прежде чем та захлопывается обратно. Алексис молчит, да и музыка стихает вконец. Остаётся лишь звенящая тишина. Дурачок пытается притвориться, будто его нет дома. — Лекс, — мягко зовет мужчина, приникая к двери. — Я принёс тебе то, о чем ты просил. Омега не отвечает. Молчит с минуту, не меньше, а после всё-таки слышится тихий голосок: — Я просил твои трусы, а не тебя. Он добродушно усмехается, почему-то нежно погладив металлическую дверь. Ну, а некого больше гладить! Некого! — Значит, меня ты видеть не хочешь? — Хочу… — опять так тихонько, так трепетно. — Но… я… я боюсь… — Меня боишься? — Да… Т-то есть, нет… Нет, не тебя, просто… А вдруг это не ты? — Что значит не я? Фотографии, значит, такие ты шлёшь, все ещё не уверенный, что это я? — Это… это другое. Я боюсь, что ты… ты так ничего и не вспомнил и… — Можешь не продолжать, — кривится альфа, сполна ощущая сжирающую его всё это время вину с новой силой. — Хочешь, скажу что-то, что знаем только мы с тобой? — Виктор призадумывается, бесцельно блуждая взглядом по лестничной клетке. — У тебя есть любимый цветок, которого зовут Афанасий. Огромный зелёный куст, который никогда не цветёт. Ты каждый божий день разговариваешь с ним минимум по полчаса, протирая каждый листочек от пыли. А ещё у тебя левое яичко чуть больше правого: незаметно, но если брать их в рот, то чувствуется. И ты спокойно можешь описаться, когда ярко кончаешь, а потом очень смущаешься, хотя делаешь это с завидной регулярностью, — Витёк негромко усмехается своим мыслям, прекрасно зная, что парнишка за дверью уже наверняка покраснел. — Иногда ты заставляешь меня полчаса тупо лежать и не двигаться, пока ты просто ерзаешь на моем члене и находишься где-то там, в нирване. А ещё ты испытываешь гораздо больше сухих оргазмов, чем обычных, потому что ты скорострел и из-за этого у тебя быстро заканчивается сперма. Помнишь, мы с тобой даже к врачу ходили, думали, мол, вдруг у тебя недержание какое-то? Оказалось, что ты просто такой, скорострелушка мой. А помнишь, я сильно злился на тебя за что-то и у тебя началась течка? И ты ползал у меня в ногах, вылизывая мою обувь с таким лицом, будто… — Хватит… — робко шепчет омега, явно слишком смутившись от подобного. Кончать на свой снимок не смущался, а разговорчиков смущается. Замок тихо щёлкает, и в проем высовывается его мальчик с лицом нежно-помидорного цвета. Родные феромоны щекочут ноздри. И этот сильный запашок чужого альфы, примешанный в них, совсем не отталкивает, хотя, по идее, должен бы. Он, может, и хочет злиться за это, но конкретно сейчас не получается. А, когда взгляд, жадно гуляющий по аппетитному тельцу, цепляет одну такую «детальку», становится вполне понятно, откуда несёт чужаком. Животик. Такой прелестный аккуратненький животик, облепленный тонкой маечкой. — Алексис, — срывается с губ, и мужчина вдруг понимает, что в горле пересохло. — Господи, малыш… — падает перед омегой на колени, преданно заглядывая в любимые изумрудные глаза. — Прости меня. Прости, солнце, мне очень жаль за всё, что я натворил… — Витя! — перепуганно выкрикивает омега, обхватывая его лицо руками. — Ты хоть в квартиру зайди. А лучше успокойся, я не обижаюсь, поэтому… — Нет, — перебивает, накрывая маленькие ладошки своими, чтобы трепетно поцеловать каждую и продолжить. — Я ужасно поступил. Мало того что постоянно обижал, так ещё и почти изнасиловал… А потом… оставил совсем-совсем одного, своего маленького мальчика, беременного… О боже… Прости, любимый, прости, что так долго искал. Я думал… думал, умру без тебя. — Вить… — снова шепчет чутка взволнованно, но так трогательно, — всё хорошо. Ты меня нашёл, и это главное, — гладит по лицу, по волосам трепетно-нежно, так, как умеют только омеги. — Я не злюсь и ни в чем тебя не виню. И, чтобы ты убивался виной, я тоже не хочу. Поднимайся, пойдём, поговорим. Альфа медленно поднимается, ведомый своим омегой. Идёт вслед за тем, осматривая обстановку, и послушно усаживается за кухонный стол. Алексис неторопливо ставит чайник, возится на кухне, а после, поставив перед ним свежезаваренный чай, садится напротив. — Ты кушал? — И это почему-то первое, что интересует его мальчика спустя столько времени. — Конечно, ты же сам приготовил мне ужин. Лекс чутка смущённо улыбается и смотрит на него ласково-ласково, так, что сердце замирает в груди, а дыхание попросту перехватывает. Он тоже непроизвольно лыбится, дебильно так, как умалишенный, но сил сдерживаться нет. — У меня, честно говоря, стоит, — всё так же смущённо выдаёт Алексис. — Ну, встал ещё тогда, когда ты говорил… ну… обо всем… Мужчина тупо кивает, заранее соглашаясь со всем, что скажет его муж. И только спустя полминуты до него доходит, что тот сказал. Он сглатывает, на секунду прикрывая глаза. Затащить Лекса в постель прямо сейчас будет как-то не совсем романтично. Поэтому он без слов встаёт из-за стола, подходит ближе и разворачивает стул вместе с Алексисом лицом к себе. Снова опускается на колени на этот раз уже по другой причине, не менее важной. — Можно? — спрашивает тихо, осторожно, боясь услышать «нет». Но мальчишка кивает, с интересом наблюдая за ним, и даже приподнимает маечку, оголяя живот. Это сносит крышу. Так боязно причинить омеге боль. Кажется, одно лишнее движение и может навредить. Поэтому касается желанного животика аккуратно, едва-едва, словно обходится с бумажным замком. Легонько проходится кончиками пальцев по кругу и припадает к нему губами. Становится смелее: нежно расцеловывает бархатную кожу, стараясь передать этим, насколько, господи, он счастлив. Омега расслабленно растекается на стульчике, довольно вздыхая от его действий. Зарывается тонкими пальчиками в его волосы и прикрывает глаза, вскоре уже блаженно постанывая, когда он начинает выводить языком неизведанные узоры на обожаемом животике. Виктор улыбается, неторопливо приспускает домашние штанишки с уже явно текущего парнишки и с трепетом замирает, рассматривая маленький миленький член. Делает глубокий вдох и выдох, на секунду прикрывая глаза, пытаясь заглушить желание немедленно накинуться на своего мальчика. Склоняется ниже, проводит языком по всей длине и с видимым удовольствием на лице забирает головку во влажный плен. Алексис выгибается, немного болезненно сжимая его волосы в кулаке, и прерывисто поскуливает, хватая воздух открытым ртом. Всё действо длится, в итоге, меньше минуты, и, как только он заглатывает до основания, мгновенно чувствует тёплую жидкость во рту, благо, не давится от неожиданности. Проглатывает и отстраняется, поднимая взгляд на омегу. Тот глубоко дышит и, кажется, не думает ни о чем. — Лекс… это даже для тебя как-то быстро. — Это ты… ты виноват, — шепчет паренек, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. — Три месяца без секса… это ужасно. — Малыш, — усмехается, целует внутреннюю сторону бедра своей крохи и вновь натягивает на того штаны, — я тебя обожаю. — Куда? — недовольно хмурится Лекс, хватая его за руку. — Ты о чем? — Куда ты штаны-то надел на меня? Ты хочешь оставить всё так? Я не согласен, — Алексис резво подскакивает со стульчика и заметно кривится, ощущая, как липнут мокрые от смазки спортивки к мокрой от смазки заднице. Тащит муженька за руку куда-то в гостиную, на диван, где вполне удобненько располагается, предварительно скинув с себя всю одёжку, и недвузначно раздвигает ноги. — Ну, чего ты смотришь на меня? Давай как-то шустрей, я и так долго терпел. Витёк шустрей не может, Витёк конкретно зависает от вида своего великолепного мальчика. Пялится на него и пялится, рассматривая каждую деталь. Готов слюной капать, потому что, господи, Алексис срывает ему все предохранители. Так было, есть и будет, сука, всегда. И даже сказать сложно, хорошо это всё-таки или плохо. — Витя! — капризно взвизгивает предмет его обожания. Губки надувает, чуть хмурится и выглядит так чертовски мило… — Ты ебанутый, что ли? Я понимаю, что ты весь такой счастливый, радостный, но, блять, я как бы жду. — Не матерись, — уже скорее на автомате выдаёт альфа. — А будешь много выёбываться — вообще без секса оставлю. Ты беременный, тебе нельзя, да, Лекс? — Можно! — снова визжит, но на этот раз с долей страха, что его оставят вот так, неудовлетворенным. — Ну, даже не зна-а-аю, — издевательски тянет Витя, изображая задумчивость, но очень быстро издевки сворачивает: у Лекса глаза на мокром месте. Реснички влажные, губка нижняя дрожит, а сам словно брошенный котенок. — Ну-ну, я же шучу, малыш. Давай не будем плакать, ладно? Склоняется над хрупким тельцем, целует, нежно так, почти целомудренно. Но Лекс-то не дурак: почти сразу углубляет поцелуй, обвивая его всеми конечностями. Он понимает, что конструктивного диалога, да и ничего остального у них не получится, пока омега не останется донельзя затраханным и счастливым. Не то чтобы он против, нет, у самого яйца тянет уже как три месяца, но… страшно как-то. Слишком страшно, что это повредит ребёнку. Не будь Лекс беременным, он бы его завалил сразу там, в коридоре, как только тот открыл дверь, а уж потом бы разбирались, что да как. Отстраняется от припухших губ, спускается ниже, проходясь мокрыми поцелуями по тонкой шейке, и очень быстро находит губами заметно увеличившуюся грудь. Обласкивает ее целиком и полностью да так, что её обладатель снова ярко кончает, вцепившись ему в волосы. Такими темпами и лысым можно остаться. Но, как бы то ни было, мужчина не возражает, спускается ещё ниже, к заветной цели. Алексис податливо раскрывается навстречу, приглашает: лишь шире раздвигает ноги и приподнимает обильно текущую попку. Изумрудные глаза подернуты поволокой возбуждения, смотрят на него, будто он божество какое-то, не меньше. — Витенька… — блаженно стонет парнишка, подаваясь бёдрами навстречу его пальцам. — Господи, как же я тебя люблю… — Ну, тут вернее было бы сказать, что мой член, — усмехается Витёк, мягко потирая омежью простату изнутри, отчего Алексис в очередной раз содрогается в оргазме, благо, теперь раздирает ему плечи ноготками, а не волосы вырывает. — Никогда не смогу понять, как ты можешь так часто кончать и всё ещё хотеть продолжения. Там же перерывчики какие-никакие нужны. Это ж неприятно вот так сразу, после оргазма. — Прия-я-ятно, — скулит, выгибая позвоночник, и лишь сильнее впивается ногтями в его плечи. — Ну же, быстрее, Вить… **** — Ви-и-ить, — лениво тянет омега, бездвижной тушкой распластавшись на постели, как только он возвращается с балкона, где жадно выкурил пару сигарет после знатного секс-марафона. В кровати уже не покуришь: вредно для ребёнка. — Ви-и-итя-я-я. — Чего? — улыбается, склоняясь к своему мальчику. Целует вдумчиво и нежно как сомелье, оценивающий дорогое вино. Отстраняется, приглаживает русую прядку и с безграничной теплотой в глазах осматривает целиком и полностью. Слишком красивый сейчас: растрепанный, уставший, весь в сперме и его собственнических метках, попросту затраханный. Своя затраханная омега всегда как бальзам на душу. Сразу хочется ноги мыть и воду пить. — Принеси попить… и покушать тоже можно чего-нибудь. Поднимает на него свои оленьи глазки, будто добивая. И так ведь знает, что он безо всяких там уговоров с радостью исполнит любую просьбу. Мужчина вновь целует муженька, но на этот раз в лоб и несёт свою обнажённую тушку на кухню. И в какой-то момент чувствует себя Шреком: уж очень хочется сказать «Что вы, блять, забыли на моем болоте?». Сидят, сука, двое из ларца. Чай пьют и торт жрут. Смотрят на него ещё так, будто это он к ним в гости пришёл, а не они хрен знает как проникли в чужую хату. — Ты бы хоть прикрылся, — хмыкает мать, изящно отпивая чайка. — Мы вон, к малышу Лексу с тортиком пришли, а тут ты все планы испортил. Ни стыда, ни совести. — Ага. Вон он, весь в сперме, а мыться так и не собирается. И как Алексис с таким животным живёт? — качает головой Валерка словно заправская монашка. — Муж беременный, а он его трахает часами. Совсем о ребенке не думаешь? Витёк даже отвечать ничего не хочет. Заебали. Просто заебали эти двое. Расселись как бабки базарные и, видно, сидят давно, совершенно ничего не стесняясь. Открывает холодильник, нашаривая пакет сока, и на скорую руку готовит несколько бутербродов. Уходит, не забыв захватить и кусок тортика для Лекса, и напоследок бросает «приходите завтра», в душе надеясь, что те всё-таки свалят. А после кормит свое чудо с ложечки, периодически слизывая сладкий крем с не менее сладких губ. Чудо смеётся, нежится в его объятиях, и Витёк понимает: мать с Валеркой чертовски правы. Ибо хрен вообще знает, что он сделал распрекрасного, что бог послал ему такое счастье.