Vae victis

      Скрип.       Шорох.       Визг такой, будто ржавым гвоздём скребут по стеклу.       Холодные, судорогой сведённые пальцы касаются Глаза бога. Становится легче – свой всегда приятно трогать. В этом артефакте есть что-то вечное, успокаивающее. Что-то живое. Как будто трогаешь стежок, которым ты пришит к миру. Хватаешь ту руку, которую тянут Архонты, чтобы защитить и укрыть. Это всегда помогает хотя бы доползти до кровати и спрятаться под одеяло – совсем как в детстве, когда диковатый пасынок Рагнвиндров в ночные бури лип к своему названному брату, чтобы тот защитил от грозы.       И Кэйа заворачивается в одеяло, как в кокон, с трудом убирает руку с гладкого камня, проверяет лицо. Повязки опять нет. Придётся искать её по всей комнате. Так всегда – очередной приступ начинается с того, что он в бреду срывает повязку. Чтобы видеть то, чего он не хочет видеть. Чтобы видеть то, чему он принадлежал когда-то.       Шёпот Бездны всегда в начале обманчиво ласков, но Кэйа хорошо учится на ошибках. Он накрывает голову подушкой, чтобы выиграть себе несколько минут. Он мысленно хвалит себя. Становится проще, становится привычнее, здравый рассудок побеждает застарелые животные страхи. Нет никакой родины у него, вот уже пять веков как нет. Да даже если бы и была – то пошла она, пропади пропадом, катись в Бездну… нужен ли Каэнри'ах блудный сын, отмеченный печатью Селестии? Нужна ли блудному сыну родина, что перемелет его в порошок и пыль, как предателя, прахом развеет за поклонение ненавистным Архонтам?       Визг металла и стекла всё ближе, чужие шаги становятся грубыми и гулкими. Ближе, ближе, ближе… Кэйа может поклясться, что рядом с ним кто-то есть. Кто-то склоняется над ним, скребёт гвоздём о стекло – когтем о коготь – и дышит. Смрадно, тяжело, хрипло. Спокойно, так спокойно, что это пугает. Будто мастера Крепуса пародирует, мир его праху. Но так просто Кэйю не провести. Он помнит, как названный брат держал его труп на руках. Трупы людей из могил не выходят.       Как жаль, что народ Каэнри'ах некому было закопать в землю.       Перед левым – порченным, настоящим – глазом вспыхивают тысячи солнц. Кэйа жмурит его сильнее, рукой закрывает. Это почти помогает. Ровно до того момента, когда его трогают за плечо нежно и ласково. Зовут – посмотри, что происходит вокруг! Высуни голову, нет в грозе ничего страшного! Здравый рассудок заходится криком, делает всё, чтобы спасти своего дурака-обладателя – парализует тело, пускает лёд по жилам, сердце подменяет на мёртвый камень.       Но Бездна сильнее. Здравый рассудок перемалывают в прах чёрные удары Бездны. Порченный глаз видит лучше обычного.       Кэйа вытаскивает голову из-под одеяла.       Вокруг раскрываются бездны. Комната, её плоскости и перекрытия по швам трещат, пространство расходится на ниточки, бьётся в стеклянную пыль. Чёрный, фиолетовый, лавандовый, голубой, молочные пятна звёзд – в этом есть красота. Совершенство. Только вой ветра нестерпим, и к вою примешивают треск, скрежет, хруст. Так ломаются кости. Ему ли, ротмистру, не знать, с каким звуком ломаются кости! Сам ломал чужие предплечья и пальцы каблуками. Можно подумать, что это расплата за зря загубленные жизни – своих врагов, своих друзей.       Кэйа бы даже это понял. Даже бы смирился – ему ли не знать, что каждый вдох отзовётся болью под рёбрами?       Но за игры с людьми, как с бездушными фигурами, порченный глаз не будет видеть перевёрнутую статую Барбатоса.       «Что ты здесь делаешь, почему ты лежишь здесь, в городе Архонтов и ветряных богов?..»       Началось.       Тени пляшут под крышей казарм Ордо Фавониус с таким неистовством, будто здесь капище Ордена Бездны. Будто здесь – руины Каэнри'ах до сих пор захлёбываются собственной кровью и пьют ту кровь, что льют «культиваторы» на плиты руин. Кэйе кричать бы, звать на помощь, да вот опять в горло будто залили расплавленный свинец. Чужие холодные пальцы шею сжимают. Ещё немного – и свернут, как петуху на бойне. По лицу что-то скребётся, хочет выцарапать глаз – правый, человеческий.       «Не видь ничего, кроме Бездны, ибо Бездна – дом твоего народа, ибо Бездна – единственный бог, который достоин поклонения Каэнри'ах…»       Мышцы болью пронзает так, будто в каждую клетку прицельно по игле загоняют. Приходится терпеть. Терпеть. И когда в пальцы ножами впивается знакомая оправа – тоже нужно терпеть. Кэйа хватает Глаз бога. В лёгких воздух будто огнём выжигает. Изображения, одно страшнее другого, калейдоскопом сменяются перед левым глазом, пока правый пытаются выцарапать раскалённые когти.       Правый глаз открывается через боль, с приложением такой воли, которую Кэйа в себе не находит почти никогда. Крио Глаз бога приветливо светится, мерцает в темноте. Он прижимает его к груди так, как прижимают к себе святые реликвии, как к себе прижимают руки возлюбленного. Раскалённый свинец в глотке стынет, и вот уже с губ слетают тихие слова молитвы, обращённой к Архонтам.       Не к Бездне.       Звук в ушах взрывается скрежетом и визгом, почти что капризным. Глаз бога успокаивает, лечит – будто скрашивает горящие царапины на лице, будто мир ткёт из ниток и собирает из осколков. Становится легче. Или не легче – но спокойнее. Ничего не случится. Бездна не протянет свои руки к тому, кто предпочёл ей Селестию. И Глаз бога – как поцелуй возлюбленного, как рука помощи, как нерушимая защита от всего потустороннего и земного.       Как право жить на этом свете, когда даже названный по крови, родной по духу брат отказал тебе в нём.       Звуки стихают, остаются только шум дождя за окнами, шаги и смех за дверью, хлопки занавесок на ветру. Надо бы закрыть окна. Дождём, судя по всему, налило порядочно – как бы ковёр не промочило, престарелый комендант казармы даже всеми обожаемому ротмистру поблажки не даст. Но не выйдет. Кэйа может только лежать на кровати, бесцельно смотря в потолок, и гладить холодную поверхность своего Глаза бога.       Бездна ушла. Но здравый рассудок из пыли не встал, не отряхнулся и не стал вновь распоряжаться жизнью – здесь соврать, здесь прельстить, тут ударить и убить, а вот тут позволить себе каплю искренности, с которой любую ложь съедят и не подавятся. Глаз бога отпускать не хотелось. Глаз бога отпускать страшно. Разожми пальцы – и умрёшь.       И Кэйа не придумывает ничего лучше, кроме как временно пристегнуть его к цепочке на шее, чтобы освободить руки.       Ковёр сухой, дождь льёт в другую сторону. Но всё равно он закрывает окно – даже Кэйа со своим Крио Глазом бога плохо переносит холодный влажный воздух. Волосы растрепались, нужно их расчесать. В казарме оставаться не хочется, только не сейчас, когда в углах пляшут тени. Кэйа тяжело вздыхает и отходит к умывальнику, что стоит за ширмой из Ли Юэ – подарок отца ещё с тех пор, как его сыновья только сменили особняк на казармы Ордо Фавониус. Он гладит лакированное дерево. Невольно представилось, как бы взбесился Дилюк, если бы узнал – он отказал Кэйе и в праве считать мастера Крепуса отцом. Знал бы он, как Кэйе плевать.       Знал бы он, как Кэйе не плевать, и сердце до сих пор жгут тлеющие стрелы чужих злых слов.       Из зеркала над умывальником смотрит чудовище. Правый глаз выдран, на его месте – кровавое месиво и голое мясо, левый чёрным горит, вены угольным мраком очерчены. Руки когтистые и сухие, как палки, словно у магов Бездны. Кэйю хватает только на короткий смех и снисходительное покачивание головой. Он снова гладит Глаз бога так нежно, как гладят лицо возлюбленного. Становится не страшно. Становится смешно.       – Ребят, у вас просто отвратительная реклама, – повязка висит на углу раковины – Кэйа привычным движением надевает её на левый глаз. – Заказали бы буклет с иллюстрациями, людей поспрашивали… парады ужасов хреново адептов привлекают!       И теперь в зеркале отражается он – Кэйа Олберич, рыцарь Ордо Фавониус, ротмистр без кавалерии и любимец Мондштадта без права здесь быть. Противоречия веселили Кэйю, а такие противоречия, которые он заботливо прял нить за нитью – тем более. Это забавно, это почти что правильно – жить вот так. Только левый глаз иногда бесоёбит, но и с этим Кэйа понял, как справиться.       – Спасибо, – он отстёгивает Глаз бога от цепочки, ласково касается его губами в центре снежинки, как касаются в нежном поцелуе возлюбленного. Лицо привычно чуть немеет и обдаёт холодом. – Ещё один весёлый вечерок пережит.       Кэйа трёт влажными ладонями лицо, поправляет на себе одежду. В такие моменты он херово себя контролирует – просто падает куда-нибудь, где помягче или теснее, и сворачивается клубком. Как дворовый пёс в бурю. Сейчас это кстати. Его тошнит от комнаты ротмистра – богаче, чем у других рыцарей, и ухоженнее, ведь другого дома у Кэйи нет – и оставаться здесь не хочется ни минуты. Он возвращает Глаз бога на пояс – на его законное место, и, наскоро заправив постель, выходит из комнаты. В коридоре ещё ходят рыцари, но все без доспехов, болтают друг с другом перед отбоем. Что ж, это хорошо. Поздно, но не настолько, чтобы таверна закрылась. К ротмистру никто не подходит – то ли аура Бездны отпугивает, то ли просто мрачный и пришибленный вид – и за это Кэйа благодарен.       На улице отвратительно моросит дождь, но крыльцо сухое – повезло с направлением. Вокруг тихо. Если кто-то и гулял, то гулял в нижнем районе города, а не рядом со штабами Гильдии и Ордо Фавониус. Только пара охранников, вытянувших ночную смену, стояла на страже, но они слишком увлечены болтовнёй друг с другом, чтобы заметить Кэйю. Ротмистр садится – падает почти – на парапет и достаёт из кармана пачку сигарет. Из-за сырости вокруг огниво работает неохотно, но Кэйа всё-таки закуривает. Давится горьким дымом.       Но яд прочищает и голову, и фантомные фиолетовые отблески перед левым глазом окончательно гаснут. Кэйа вообще не любит курить, но после таких приходов надо возвращаться в реальность. И возвращаться чем-нибудь максимально тупым и привычным, банальным. Запахом цветов на улице, глупыми разговорами, нестройной бардовской песенкой или тем, как кони смешно прядают ушами, когда чешешь их макушку. Раньше Кэйа ходил в конюшню, где просто возился с лошадьми. Конюхи его за это обожали – хоть какой-то рыцарь помогал им, а не сбегал при первой возможности! Кэйа шутил, что какой же из него ротмистр без любви к лошадям, но это была очередная полуправда. Если бы ему платили за каждый раз, когда он что-то скрывает, по одной море, он стал бы богаче Рагнвиндров к семнадцати годам.       Кэйа тушит почти неиспользованную сигарету с помощью Крио и бросает её в кусты – всё равно она тлеть не будет. Поднимается, приветливо кивает несчастному караулу и по лестницам идёт в нижний город, по давно известному маршруту. В «Доле ангелов» сейчас должно быть чудо как хорошо – основная масса народа отправилась по домам, но до закрытия ещё достаточно далеко, чтобы никуда не торопиться. Любимое время Кэйи.       За это он Мондштадт и любит. За обворожительную улыбку знакомого зазывалы, за приветствия от всех и каждого, за приятно распахивающуюся дверь и за возможность крикнуть:       – Привет, Чарльз! Мне как обыч…       А вот за что Кэйа Мондштадт не любит, так это за обжигающий, режущий по живому, выворачивающий наизнанку взгляд алых глаз. Тех, которые не должны смотреть так. Но тех, которые только так и смотрят.       – А, мастер Дилюк. Добрый вечер и вам.       Кэйа с притворным смущением осторожно прикрывает дверь, но рука предательски дёргается. Что это – последствия припадка или воспоминания нахлынули? Скорее, всё вместе, и такой коктейль он точно не заказывал. Кэйа садится за стойку, как обычно – ногой отодвинуть стул, сесть на него быстро, но достаточно грациозно, как наездник на конкуре. Под тяжёлым, как статуя Барбатоса у храма, взглядом всё это делать становится трудно. Слишком трудно. И дрожь никак не помогает.       Теперь желание напиться выходит за все границы разумного. И кто такой Кэйа, чтобы не потакать самым своим низменным страстям?       – Сломаешь дверь – на порог больше не пущу, – мрачно бросает Дилюк и отходит, будто хищника увидел.       «Спасибо, что не замуруешь меня под косяк новой», – думает Кэйа, а вслух говорит:       – Ох, ну что же вы так, мастер Дилюк! Эта бедная дверь натерпелась вещей похуже, чем я. Но хорошо, впредь буду нежнее, когда вы на смене. Совсем забыл, что у бедняги Чарльза бывают выходные…       И это правда – Кэйа действительно забыл, что после своего возвращения Дилюк регулярно работает в таверне. Горожанам нравится, дамы так вообще без ума. Да и Кэйа тоже, но по другой причине. Теперь это лотерея, когда не знаешь, что получишь – напускное безразличие, испепеляющий взгляд, короткую, но жестокую перепалку или вовсе останешься хладным телом на втором этаже, убитым двуручным мечом? До последнего Дилюк вряд ли опустится, но Кэйа уже так думал четыре года назад и уже – вот забавно – «прогорел». А первое… первое хуже всего. Как будто и не было в жизни Дилюка никакого Кэйи.       Как будто лучше бы он убил лживого братца в ту дождливую ночь.       – Закончил паясничать? – с усталым вздохом спрашивает Дилюк.       Кэйа оглядывается – народу даже меньше, чем он ожидал. Концерт устраивать не для кого.       – Закончил, – говорит Кэйа, позволяя хрипу и измождённости в голос проникнуть. Сил притворяться нет. – Давай мне что-нибудь покрепче, если осталась «огненная вода» – прекрасно, беру всё и валю в дальний угол. Только можно сегодня без виноградного сока, а? Я, конечно, ценю, что ты помнишь, как меня с него корёжит, но вот не до этого. Совсем.       И теперь уже Дилюк оглядывается – воровато, исподтишка. Как в детстве, когда собирался братцу какой-нибудь секрет открыть и переживал, что взрослые услышат. На сердце у Кэйи кошки скребут, и он в сотый, в тысячный раз ненавидит себя за то, что не удержал язык за зубами.       – А теперь объясни, что происходит.       Больше испепеляющего взгляда Дилюка Кэйа ненавидит только этот, где тень заботы и нежности, былой любви переплетается с отвращением и снисходительностью. Кэйе хочется его ударить. Глаза выколоть. Сделать хоть что-нибудь, чтобы он прекратил так смотреть. Но всё, что может Кэйа – так это рассматривать потолок.       – С чего это мастер Дилюк интересуется простым рыцарем Ордо Фавониус?       Этого – нового и чужого, родившегося из пепла восторженного наследника семьи Рагнвиндров, любимого сына и брата – Дилюка Кэйа почти не знает. Знает только, что он плохо переносит упоминания об Ордо Фавониус и совместном прошлом. И сейчас он должен бы тряхнуть головой, растрепав алые волосы, поставить перед Кэйей стакан и велеть убраться из его таверны, желательно, навсегда. Может, отпустить колкость по поводу Ордо Фавониус, если настроение игривое.       Но этого не происходит. Сейчас Дилюк ведёт себя так по-старому, что Кэйе хочется выть. Дилюк наклоняется к нему так, что его огненное дыхание опаляет лицо ротмистра. И это так близко, так интимно, что братским это точно не назвать. У них было что-то такое – Кэйа до сих пор помнит вкус виноградного сока на губах у Дилюка, когда они, совершенно счастливые, только вдвоём отмечали своё посвящение в рыцари. И от внезапно нахлынувшей нежности хочется плакать.       Кэйа сдерживается. В любом случае у него нет сил на такое энергозатратное дело, как слёзы.       – Потому что рыцари Ордо Фавониус обычно не заваливаются ко мне с таким лицом, будто готовы сдохнуть прямо здесь. Или как будто грозы испугались.       Ах, так этот новый всё-таки кое-что помнит про старого. Удивительно.       – Выкладывай, что случилось и почему у тебя глаз такой убитый.       «Потому что мой порченный глаз видит деяния магов Бездны и то, что осталось от Каэнри'ах. Потому что меня трясёт и ломает, как припадочного, и потом дрожь не проходит по три часа, и я бы давно выколол свой левый глаз, если бы знал, как это сделать и не сдохнуть от сепсиса. Потому что я предал Мондштадт, открыв тебе правду, и предал свою родину, получив Глаз бога. Потому что у меня нет права на жизнь, ибо всё, для чего я мог жить, от меня отвернулось!» – мог бы сказать Кэйа. Но не скажет. Нет. Изливать душу такому – половинчатому, непонятной химере из нежности былого и мрака настоящего – Дилюку Кэйа точно не станет. Точно не здесь. Не при свидетелях.       – Братишка, – и теперь Кэйа не говорит это с целью отвратить и задеть. Он честен, как оголённый нерв, ничего не скрывает. – Лучше задай себе вопрос: а зачем тебе это знать? Ты выдержишь, если услышишь? Будешь разбираться с последствиями?       У Дилюка глаза такие, будто он постиг какую-то истину, но не спешит ей делиться с миром.       – Ну вот то-то, – Кэйю хватает только на усталый вздох. – Так что, заказ примешь? Или мне уйти и не мозолить глаза?       – …приму, – Дилюк отходит, чтобы заняться заказом, и возвращается довольно быстро. – Только сиди здесь, а не в дальнем углу.       – Ты настолько соскучился по мне? – Кэйа усмехается и запрокидывает бокал. Горячо. Не расплавленный свинец из видений, но довольно близко – видимо, Дилюк не пожалел огненной воды. Всё равно её остатки в Мондштадте не идут.       – Просто не хочу оставлять тебя одного, когда ты такой.       И Кэйа молится всем Архонтам, чтобы упавшие на лицо волосы скрыли блеснувшие слёзы.