Vae victis

      – Давно ты стал снимать повязку?       – Я... что?       Кэйа щупает левый глаз и чувствует под пальцами тонкую кожицу века, ненормально рыхлую и холодную, а не привычную жёсткую кожу повязки. Сердце обрывается, голова тяжелеет. Разочарование в себе падает на плечи целой горой.       Кэйа смотрит на распластанного на кровати Дилюка, на белые простыни, на чёрный кругляшок повязки и думает: «Заебись». И думает, что в следующий раз он над магами Бездны вдоволь поиздевается, а не быстро – и слишком милосердно – прикончит. Личная жизнь и личные тайны – святы для Кэйи.       Только вот в старой и совсем не доброй Каэнри'ах ничего святого нет. Может быть, даже слово такое вымарали из языка.       В ушах начинает привычно трещать. Шум виноградников за окном будто выворачивают наизнанку, будто смешивают с ними человеческий шёпот и проигрывают задом наперёд. Дилюк приподнимается на локтях и смотрит на Кэйю странно. Он ничего не понимает, конечно. Не на такой вечер они оба надеялись. Только вот Бездне плевать на чужие чаяния.       И Кэйа не знает, от чего голос дрожит больше – от захлёстывающей вины, ведь он в очередной раз рубит тонкие нити меж ними, или от сжимающего сердце липкого страха.       – Послушай, мне... нехорошо, – Кэйа садится на кровати, поднимает руки в извиняющимся жесте. – Только не подумай, что это ты сделал что-то не так, я же тебя знаю! Я потом всё объясню. Просто отлежусь полчасика. Другие комнаты открыты, да?..       – Нет, – Дилюк садится, тянет руку, затянутую в перчатку, к плечу Кэйи, но коснуться не смеет. – Отлежись здесь. Думаешь, я просто так тебя брошу?       И обнимает. И – черти дери этого Рагнвиндра! – обнимает Кэйю за плечи, прижимает к себе осторожно, как раненную пестрокрылую птицу. Ротмистр не знает, от чего дышать труднее – от волнами накатывающего, невыразимого и непознаваемого страха или от этого жеста. Кэйю будто рвёт на части. Перед правым глазом почти привычно вспыхивает Бездна и крошится на стеклянную пыль мироздание, а перед левым маячит рыжая макушка Дилюка. Он даже собрал волосы в высокий хвост, как обычно делает дома. И от такого контраста Кэйе становится смешно и даже неловко перед Бездной. Его так стараются напугать и перемолоть в прах, а тут приходит Дилюк со своей огненно-рыжей макушкой и домашним хвостиком!       – Нет, не брошу, – сам поясняет Дилюк, видя, что Кэйа разговаривать не собирается. – Раз уж ты так хорошо меня знаешь.       Кэйа бы обязательно оценил возвращённую ему фразу, но сейчас он может только шумно сглотнуть. Он впутывает помертвелые пальцы в локоны Дилюка. Бездна всегда такая. Заполняет сознание подобно смрадному морю, и на поверхности остаются торчать только жалкие островки рассудка. Так много не надумаешь, но Кэйе ли жаловаться? Четыре года назад даже их не было.       Он справится. Наверное. С Бездной – конечно, а вот насчёт разговора с Дилюком загадывать нельзя. С Дилюком пересекаться – словно танцевать вальс на поле с бочками пиро-слаймов. Один неверный шаг, косой взгляд, вздох не туда, и зарево будет из самой Селестии видать. И Кэйа, каким бы танцором он ни был, поневоле остерегается. И вот так вот бесоёбить при Дилюке, когда шрам от проклятой правды только-только затянулся – верный путь на тот свет. Вряд ли на реальный, моральные принципы у Дилюка крепче фундамента собора Барбатоса. А вот на метафорический...       Привычно простреливает болью. Рушащиеся храмы бога ветров услужливо напоминают, что свой метафорический ад Кэйа и не покидал.       Дилюк крупно вздрагивает, и на секунду левый глаз видит лучше, чем правый. Кэйа отнимает руки, смотрит на свои скрюченные побелевшие пальцы. На них красным горят два длинных волоса. Видимо, Кэйа забылся и вырвал...       Додумать эту мысль Кэйа не успевает. Бездна рокочет и штормит, и пускает девятый вал. Последние остовы рассудка тонут под натиском.       – ...Глаз бога, – вспоминает Кэйа. Картинки перед глазами перемешиваются, накладываются одна на другую, и это настолько ужасно, искажённо, неправильно, что остаётся только спрятать голову в изгибе чужой шеи.       – Что? – слышится вопрос из другой вселенной будто, из-под толщи воды.       Да Кэйа рад бы объяснить – только расплавленный свинец в глотке говорить не даёт, только булькает и жжёт невыносимо. Да Кэйа рад бы оттолкнуть, рад бы спасти – кто-то ходит рядом, скрежещет когтем о коготь, как гвоздём о стекло, и обязательно кого-нибудь убьёт. Лучше бы Кэйю. Пропащий человек, бесчестная химера, предатель родины и дурной слуга нового дома – что в нём беречь?       – Дай мне... Глаз бога, – и Кэйе остаётся только молиться, чтобы Барбатос дал силу его словам.       И на этот раз Дилюк его понимает. Кэйа чувствует, как бедро обжигает болью – так он чувствует чужие прикосновения. Ужасающий рёв – тихий звон цепочки на ремне. Запястья будто в стальных тисках переламывают. А под пальцами оказывается холодная поверхность стекла, и становится легче. И тиски разжимаются, превращаются в то, что они есть на самом деле. В нежные, будто благословение богов, прикосновения возлюбленного.       И пусть перед правым глазом картины ужаса и безбожного мрака – ни разу до этого на сердце у Кэйи не было так светло и так благостно.       Он чувствует, что падает в пропасть, что его тело крошится о камни – то, должно быть, Дилюк опрокинул горе-любовника на кровать. Но Глаз бога не даёт Бездне превратить объятия в горный обвал, дробящий кости и плоть. Кэйа прижимает Глаз бога к груди. Пусть всё пронзает болью, но он заставляет Бездну играть по своим правилам. Правый глаз – закрыть. Левый – открыть.       Глотку отпускает немного, и Кэйа – молится. Что ему ещё остаётся, половинчатой химере, сыну давно мёртвой земли, что должен вонзить нож в землю другую, но так и не нашёл в себе сил оборвать песню Мондштадта? Только возносить молитвы к уничтожившим его родину богам, только прижимать к своей груди знак их признания. Чтобы родина не воздала ему за предательство. Чтобы уйти от палача. Чтобы уйти от похитителя.       И когда рядом с ним начинает молиться второй голос – Кэйа едва не плачет. Но не от злого. От того, как невозможно легко на душе.       Остатки рассудка взрываются воспоминаниями, другими, которым больше десятка лет. Кэйа помнит старый молитвенник с чуть облупившейся кожей на обложке. Помнит, как смотрел на него удивлённо – что это? Зачем это? Зачем читать это? Помнит кучу незнакомых слов, значения которых не знал – что такое "бог", "святой", "священный", "благословение"? И Дилюк, сам ещё мальчишка с совсем детским бантом на ленте в волосах, терпеливо объяснял ему. Читал с ним трудные места. Рассказывал истории про Барбатоса, про птичек, про жестоких и про добрых богов. И молился вместе с ним. И как будто что-то в Кэйе в эти моменты ломалось, а глаз под повязкой начинало жечь. Тогда-то он думал, что жжёт глаз нагревшаяся на закатном солнце чёрная ткань, а ломается что-то от того, каким умиротворённым становилось лицо Дилюка.       Но когда Кэйа впервые пришёл в тёмный собор сам, без Дилюка, и даже когда при произнесённой в мыслях молитве в нём что-то ломалось – он, наконец, понял. Каэнри'ах лжёт. Боги касаются всех и каждого, а не только избранных ими.       Бездна опять схлынула, как и десятки раз до этого. Выступают из-под толщи смрадной воды остовы скал, разбитые корабли и прекрасные сады, живое и мёртвое, священное и профанное. Всё, что есть в душе человека. Всё, что человека человеком и делает. И Кэйа открывает глаза – теперь по-настоящему. И видит перед собой Глаз бога, приветливо сияющий изнутри. И видит перед собой лицо возлюбленного.       У Дилюка глаза потерянные, брови нахмурены. Он ничего не понимает, думает усиленно, что что-то упускает. Кэйа знает этот взгляд. От разговора не отвертеться. Но пока ситуация позволяет – Кэйа выдыхает и коротко целует его в бледную щёку. И вот что странно. Выпускать Глаз бога из рук не страшно, нет этого привычного ощущения, что он тут же умрёт. Получается свободно положить его на прикроватный столик – потом заберёт. Может, это потому что нет нужды искать прикосновения рук возлюбленного в чём-то другом. Ведь руки настоящего возлюбленного гладят спину Кэйи.       Он шарит рукой позади себя, не отводя взгляда от лица Дилюка. Но тот угадывает его мысли быстрее – сам берёт повязку, сам закрепляет её, пока Кэйа приподнимает голову.       – Спасибо, – хрипло шепчет Кэйа, перехватывает руку Дилюка, целует его костяшки. Теперь перчаток нет. Видимо, он снял их, пока Кэйа бесоёбил.       У Дилюка скулы рдеют так мило, что хочется пищать, но звуки издавать в таком состоянии Кэйа умеет крайне плохо.       – Видимо, я испортил нам вечер, – как часто бывает, Кэйа не придумывает ничего лучше, чем отшутиться. – За мной должок...       Дилюк на шутки никак не отреагировал. Он держится за Кэйю так, будто если отпустит ротмистра – тот превратится в горстку праха. Это ужасно трогательно, но Кэйа чувствует только вину. Ему всегда неловко, когда кто-то искренне за него переживает.       – Ты... вообще как? – вот и всё красноречие винного магната, мечты половины Мондштадта.       – Терпимо, – Кэйа пожимает плечами. – Прости, что напугал тебя. Я не думал, что это начнётся сегодня.       – Ах, то есть это ещё и не в первый раз?       Кэйа в этом слышит не грозного Полуночного героя, а красноволосого мальчика. Дилюк всегда злился на названного братца, когда тот будто специально врезался в косяки, пропускал удары на тренировках с деревянными мечами, ходил с соплями и больной головой, а не лечился сразу. Ну что сказать, Кэйа себя никогда не берёг. Тогда – потому что в своём-чужом доме дёргать кого-то стыдно. Сейчас – потому что нет проще решения, чем просто лечь в землю и оставить Каэнри'ах гнить и Мондштадт жить уже без одного ротмистра.       Вдох. Выдох. Кэйа собирается с мыслями.       – Да, не в первый. Только я сомневаюсь, что мне сам Барбатос поможет. Видишь ли, мои, как ты изволил выразиться, хозяева... – Кэйа молчит. Отличное время язвить и ворошить раны прошлого нашёл, как же. – Короче, это связано с Бездной. Видимо, Каэнри'ах очень не обрадовалась, когда я получил Глаз бога, и вот. Иногда кроет. Ничего опасного. Просто кошмар, но ты не спишь.       – "Ничего опасного", – Дилюк тяжело вздыхает. – Что ж с тобой не так, а?       – Примерно всё, – усмехается Кэйа, наверное, слишком зло. – Ты лучше всех об этом знаешь!       Теперь молчат оба и глядят друг на друга одинаково виновато. Всё скатывается к тупой перепалке, как будто по-другому разговаривать невозможно. Как будто они не люди, а два грызущихся пса. Кэйе от животных сравнений тошно – знает он, к чему приводят такие аналогии. Поэтому он первый притягивает лицо возлюбленного к себе и примирительно целует Дилюка в нос.       – Извини, – бормочет Дилюк. – И... как часто такое бывает?       – Где-то раз в месяц, – дёргает плечом Кэйа. – В последнее время чаще, ведь у нас маги Бездны повылезли. Кстати, надо будет завтра прочесать окрестности. Ставлю всё своё жалование, что они тут лагерь поставили.       – Как ты с этим справляешься? – Кэйа не знает, зачем Дилюку это знать, но всё равно рассказывает:       – Оно само проходит. Я просто падаю где помягче и лежу, пока не отпустит. Прижимаю к себе Глаз бога и молюсь. Вот бы мастер Крепус обрадовался!       – Да уж, – теперь очередь усмехаться пришла к Дилюку. – И Аделинда бы так на тебя не ворчала... Странно, что ты не чувствуешь холода. Я сейчас твой Глаз бога потрогал, и... знаешь, на Драконьем хребте лёд и то теплее.       – Я не мёрзну, – Кэйа пожимает плечами. – Да и какая разница, насколько он холоден. Это... как знак того, что я имею право на жизнь. Несмотря на то, что мне бы следовало умереть во благо... просто во благо. Не важно, чего. Но боги, судя по этой штуке, хотят видеть меня живым.       – Но тебе не нужно доказывать, что у тебя есть право на жизнь, – Дилюк хмурится. – И с чего ты взял, что тебе обязательно нужно умереть?       Этот светлый Дилюк, с моральными принципами крепче фундамента собора Барбатоса... что же они трещину дали четыре года назад?       – Для вас – вражеский шпион, тварь из преисподней, которую даже названный брат решил уничтожить, когда узнал правду... – эта боль сильнее Кэйи, он не может держать слова в себе. – Для своей родины – предатель и продавшаяся Селестии тварь. Ну и... в общем, не бери в голову, я и так заболтался. Со мной всё будет хорошо. Жаль только, вечер сорвался. Меня же извинит помощь с магами Бездны?       – ...прости, – шепчет Дилюк так убито, что Кэйе становится совестно. В конце концов, он ведь прав. В конце концов, он, как преданный сын Мондштадта, обязан прикончить бомбу замедленного действия в городских стенах. – Это было... глупо и жестоко. Я не должен был так поступить. Я верю, что ты хочешь только лучшего для Мондштадта. Как бы ты этого не добивался.       – Дилюк, хватит меня смущать! – Кэйа смеётся, но смеётся надломлено. – Все вокруг так мне верят, что теперь мне кажется, что только один я себе и не верю!       Дилюк больше не говорит ничего, только целует лицо Кэйи. И в груди так щемит, так давит и душит, что не знаешь, куда деть себя. Это слишком нежно, слишком ласково. Кэйа не заслуживает таких прикосновений. Кэйа хочет таких прикосновений больше всего на свете.       – Что ты делаешь после таких... таких? – Дилюк не может подобрать нужного слова, и Кэйа прекрасно его понимает. Тут только матом, но, видимо, даже за четыре года Дилюка никто так ругаться по-человечески и не научил.       – Курю, – признаётся Кэйа и чуть не смеётся в голос, видя, как Дилюк пытается не скривиться – если алкоголь тот просто не пьёт, то табак ненавидит. – Что угодно, на самом деле, просто чтобы не думать об этом всём. Либо слоняюсь по городу, либо, если совсем погано, иду напиваться.       – Так вот почему ты тогда огненной воды потребовал.       – Не потребовал. Заказал. Но в общем да.       – Я могу помочь тебе?       – Просто... побудь со мной, – со слабой улыбкой говорит Кэйа. – Расскажи что-нибудь. Любую ерунду. Я просто хочу слышать твой голос. Знать, что ты рядом.       – Я всегда буду рядом, – обещает ему Дилюк, и обещание это для Кэйи священнее звона всех колоколов в мире. – Если я понадоблюсь – ты можешь на меня положиться.       И Дилюк говорит – про перегонку вина, про то, что неплохо бы поменять доски в гостевых комнатах и отправить Аделинду в отпуск, про то, как он устал от обсуждений горничных их с Кэйей отношений, братских и не очень. А Кэйа смотрит на Дилюка, на его лицо, такое живое. На то, как лунный свет из окна падает на его красные волосы, делая их бордовыми. Он красивый. Хороший. Правильный. При взгляде на Дилюка Кэйа чувствует то же самое, что в соборе Барбатоса, при прикосновении к Глазу бога и на Утёсе Звездолова, когда сесилии качают своими бледными головками на ветру. Так выглядит божественное, возвышенное, вечное. Чистое. Благое – ещё одно незнакомое слово из старого молитвенника. Как же много потеряла Каэнри'ах, когда отказалась от всего этого, вымарала всё святое и из своего языка, и из своих детей.       И если человеческая природа способна вместить в себя божество, если человеку возможно поклоняться как богу – богом Кэйи однозначно станет Дилюк.